- -
- 100%
- +
– Что передал твой хозяин?
– Да нету у меня хозяина! Без работы я. Уж второй месяц.
Вспоминая слова посыльного, Алекс занял место рядом с рабочим. Может ли быть, что он сам не так понял?
– Принеси мне выпить, – велел Щукину.
Тот оскорбленно замер.
– А ну, пошевели жиром!
Вышел, громко вздыхая.
– Так что ты хотел сказать про Маруську?
– Я вообще только спросил: дама, говорю, тут у вас была. Красивая. Вернулась ли? Ей еще рот заткнули на улице, а потом утащили…
Ну нет, тут точно скрытое сообщение.
– И куда же?
– Да бог весть… Я-то случайно заметил. Смотрел на нее, когда она с кем-то стояла. Ну, после разошлись они, она отошла – и тут как кто-то на нее бросится…
– Кто?
– Да не разглядел я в потемках… Но там еще один господин все видел. А больше никого не было.
– А другой кто?
– Да почем мне знать? – рабочий отпустил руку. Струйка крови вырвалась, шустро сбежала по подбородку и упала на застиранную поддевку. – Говорю же: в сквере я сидел. Они тут стояли, у входа. Второй за дамой вышел и позвал ее. Но как увидел, что схватили – за кустами затаился. Зря: там фонарь, видно хорошо.
– Так… Ты кто будешь?
– Макар я. Веселов. А ты?
Прост, как три копейки. Наверху такое приходилось встречать нечасто.
– Алексей. Так, стало быть, Макарка, где тебя найти?
– А чего меня искать? Я живу в квартале рабочих, на улице Зеленой, в доме Бехтерева… Номер три.
Алекс усмехнулся.
– Чего?
– Улица ваша.
– Ну да. Никакая она, в самом деле, не зеленая. Серая. Но так ведь некрасиво.
Мысли разбегались, как клопы из разворошенной перины.
– Так что ты сюда пришел?
– Да просто. Гляжу – театр. А я – без работы. С завода меня погнали, говорю ведь. Ну, думаю, спрошу – может, разгрузить чего надо… Перенести…
– А Маруська – вот так к слову пришлась?
– Дама-то? Ну да. Гляжу – лицо ее на наклеенной картинке. Ну, и спросил.
Ничего… Нужно все проверить, и тогда станет ясно, что тут за сообщение.
Вот только в голове просветлеет. Сейчас в ней будто котелок каши.
– Ну так что, Алексей? Пойду я? И, ежели что, я зла на тебя не держу, – рабочий показал рукой на нос.
Надо же.
– Жена твоя, что ль?
Алекс кивнул.
– Ну, тогда бывай!
Рабочий поспешил к выходу. Через миг за ним громко захлопнулась дверь. Алекс поморщился. Хорош вход в долбанный театр. Всегда бесил.
Откинулся на сиденье – и оно тоже взвыло. Сколько тут отвратительных звуков.
Он закурил и задумался.
Если вдруг Маруська у Легкого не по своей воле, то чего он хотел от Алекса?
Едва унеся ноги из театра, Макар бегом припустил к складам. Не то, чтобы опаздывал – просто хотелось поскорее убраться.
Так его еще нигде не встречали: сначала схватили, едва рот открыл, а потом – сразу в зубы, без разговоров.
Гиблое место! Еще говорят – культура… А он-то думал, что нет ничего хуже Старого города – где, впрочем, ни разу и не бывал.
Проклятый Червинский!
Зато имелась и польза – теперь встречи с сыщиком можно не опасаться. Уж найдется, что рассказать. Макар не только вышел на главного – похожего на беса чернявого Алексея. Молод – лет тридцати, не больше, а злобы, что в сатане.
Нет, он даже о том, что внутри творилось, разведал. И в доказательство мог предъявить свой разбитый нос.
Все-таки, что бы ни говорили, имелось у него какое-то непростое чутье. Не случайно он на тот театр сразу решил указать, еще до того, как увидел, что даму от него тащат. Вот и угадал: секретов там хватало.
Впрочем, надо надеяться, что на этом знакомство с культурой и кончится. Больше Макар по театрам – ни ногой.
Внезапно он остановился, как подкошенный. Зачем свой адрес-то назвал? Вот болван! А все оттого, что слишком перепугался.
Рабочий сделал глубокий вздох. Так когда-то учил мастер: «говорят тебе, что ты совсем негодящий – а ты стой себе, молчи да дыши». И впрямь, помогало.
Отдышавшись и снова порадовавшись расставанию с Алексеем, Макар задумался о грядущем.
Сегодня он вместе со Степаном и двумя рабочими с мануфактуры Павловой – ныне все хозяйство покойницы забрал в свои руки управляющий – собирался окончательно обговорить все детали и разойтись на неделю.
Само по себе занятие Макара совершенно не привлекало. Одно дело – кошелек на улице, а другое – то, что предлагал щедрый на неважные идеи Степан.
Макар вовсе не забыл, что именно приятель и виноват – пусть не со зла – в его нынешнем положении. Помнил он и о том, что предыдущее подобное начинание привело к знакомству с Червинским.
Но четвертная бы точно избавила всю семью от забот на месяц. А если Степка не обманул, и Макару перепадет не одна такая, а целых четыре? И всего лишь за ночь! Это не десять часов у станка каждый божий день, за исключением воскресного.
Если все так и пойдет, они скоро в люди выбьются. Поди, собственный дом купят. Без домовладельца и аренды. Дашутка на швею выучится, как мечтает. Мать станет чаи гонять сутки напролет, а Петька – сахарными петушками лакомиться.
Широко улыбаясь грезам, Макар еще больше ускорился.
6
– Батюшка ваш меня отослал. Как помню – воскресенье было, когда я его живым видала в последний раз, – Аксинья всхлипнула, но больше для виду. – Я и сама выходной собиралась просить – к сестре сходить, да за утро раздумала. Распря у нас с ней вышла аккурат накануне… А Сергей Мефодьевич как раз вернулся откуда-то в добром настрое. Но как меня заметил – так сразу и огорчился. Походил-походил, да и ко мне на кухню. Иди-ка, говорит, Аксинья, где-нибудь погуляй. Родных навести, или, если вдруг желание будет, в синематограф загляни. Я отвечаю: да некуда мне идти, дел нет. А он на чай мне дал, да щедро – целый пятерик! Тут уж как можно упрямиться? Собралась я да и пошла, в самом деле. К сестре все же пришлось податься, хотя и разлад у нас с ней случился…
– А вернулась когда?
– Так на второй день. С утра и пришла.
– Черный ход ты открыла?
– Нет, не я. Не приметила даже, отперт ли он. Мы через него и не ходили, почитай, никогда.
– И потом что?
– Захожу, зову вашего батюшку, зову… Тишь. Думала, снова куда вышел. За уборку принялась. Вот, гляжу я в его спаленку – а там он и лежит… – вздохнув, кухарка перекрестилась.
– Почему же ты никому не сказала? Из-за тебя он, выходит, неделю так пролежал! – не в силах больше сдерживаться, закричал Бирюлев.
Аксинья прижала руки к ушам и запричитала:
– Простите меня бабу-дуру – шибко испугалась! Неровен час бы и меня за ушко… Ведь всегда так: что случись – сразу прислуга виновата.
Оглядывая нищую избу – даже пол земляной – репортер склонялся к тому, чтобы поверить кухарке. Если бы Аксинья имела какое-то отношение к смерти отца, то вряд ли бы ей хватило смекалки и выдержки не бросить все и не сбежать сразу же.
– Вон и с Матрешкой так. Забрали ее. В смерти хозяина винят. Хотя какая из нее убийца? Семеро по лавкам. И избу ей сожгли. Видели небось, когда мимо шли? Детки еешные теперь по миру пойдут голодранцами.
По дороге репортер обратил внимание на обгоревший, распахнутый настежь дом. От него тянуло гарью вперемешку с сыростью – похоже, пожар произошел совсем недавно.
– Что, говоришь, с ней? – прежнее объяснение он прослушал.
– В полицию увели. Дескать – хозяина своего порешила. То бишь, господина Коховского.
Бирюлев смутно вспомнил служанку, которую встретил на пороге дома Старого Леха.
– Его убили невидимые. Как, думаю, и моего отца.
– Вот и я про то же! Матрешка-то не при чем! Но вроде штуку какую-то покраденную у нее нашли.
Что же сказали в полиции про прислугу? Отчего-то сыщики не желали признавать ее причастность к невидимым… Точно: у половины жертв горничных да кухарок на месте не имелось. Якобы. Неизвестно, как обстояло на самом деле. Лично Бирюлев никогда бы не стал верить этим алчным и лживым людям. Прислуга Ирины ухитрялись из-под носа уносить даже ложки.
– Смотри, Аксинья: сбежишь – значит, ты отца и убила.
– Да бог с вами, Георгий Сергеевич! Куда мне бежать? Ох, простите, простите дуру.
Репортер встал с шероховатой табуретки, зацепившись штаниной. Только чудом не порвал. Выходя, едва не ударился головой о низкую потолочную перекладину перед сенями.
– А кухарка вам не нужна? – умоляюще спросила на прощанье Аксинья.
Отказавшись, Бирюлев вернулся в накладный – особенно теперь, когда все источники дохода разом иссякли – гостиничный номер.
Еще какое-то время он сможет продолжать вести привычную жизнь, получив невеликое наследство. А что потом? Переезд в дом отца? Даже о визите туда думать неприятно – слишком свежо в памяти последнее посещение. Назад к Ирине? Вариант ненамного лучше. С каждым днем перспектива встречи с женой удручала все больше – но вечно от нее прятаться не получится.
В газете репортер тоже не показывался с того самого дня, как Титоренко ответил отказом. Бирюлев до сих пор чувствовал себя уязвленным.
В среду он вновь посетил полицию и в очередной раз рассорился с Червинским.
Гадко усмехаясь, сыщик разрешил забрать отца из мертвецкой – вот только, увы, все те гнусные опыты, что над ним проводились, ничего не показали. Тело, и впрямь, пролежало до вскрытия слишком долго.
Незнакомый городовой вытащил разгневанного репортера из кабинета, а потом неожиданно принялся утешать, как дитя:
– Да будет вам… Отыщем мы тех, кто это сделал. Малинкой, поди, потравили, раз следов других нет.
– Чем?
– Смесью водки да морфия. Часто такое у нас случается, вот только обычно господа в себя после приходят. Просыпаются в своих постелях.
Благодарный за то, что в убийстве отца хоть кто-то не сомневается, Бирюлев заметил:
– Червинский-то как раз искать виновных не хочет…
– Не гневайтесь уж так сильно, – городовой подкурил папиросу и протянул Бирюлеву. – Невидимые у них с Бочинским…
– А как же мой отец?
– Так все говорит о том, что не их вина. А у наших сейчас одна задача. Знаете, как их начальство прижало? Особенно после вашей статьи. Злые они на вас. Но ничего, переждите, и вами займутся.
– А вы отчего не злы? – с недоверием спросил репортер.
– А я им не друг, – улыбнулся полицейский.
Похороны состоялись в пятницу. Бирюлев никого не предупредил ни о дате, ни о времени, и потому на скромной церемонии присутствовал в одиночестве.
Вечером в гостинице он снова напился вусмерть. Спустился к портье и повис у него на шее:
– Я теперь полностью сирота!
Проспавшись и придя в себя, день пробездельничал – и вот, наконец, снова решил вернуться к собственному расследованию, толком не понимая, к чему оно, но будучи уверенным, что только так можно восстановить справедливость.
Придется поверить Аксинье и понадеяться, что она никуда не сбежит.
Вновь проходя мимо сгоревшего дома, Бирюлев заметил в обугленном дверном проеме перепачканную девочку. Увидев его, она быстро шмыгнула внутрь.
Вернувшись в номер, репортер потребовал принести прежние выпуски газеты. Когда пожелание исполнили – хоть и наполовину: не все удалось отыскать – он принялся изучать собственные заметки. К счастью, Бирюлев всегда имел склонность повторяться, и потому без особого труда собрал воедино все подробности, которые когда-либо слышал.
Другие жертвы невидимых, как и отец, собирали старинные вещи. Всех обокрали. Ценности Коховского – если верить отцовской кухарке – нашли у его прислуги. Горничная мануфактурщицы Павловой сказала, что хозяйка отпустила ее домой. Так же, как и Аксинья. Все это о чем-то, да говорит.
Старого Леха обнаружила служанка. Она уже в полиции, а значит, до нее не добраться. Появляться у Грамса, соседа Ирины, репортер не стал бы и за все сокровища мира. Оставались покойные полковник и владелица мануфактуры. В их дома Бирюлев еще никогда не стучался – а кто знает, что могли бы там рассказать?
Он нажал на кнопку звонка.
Кряхтя, старик Ферапонт вновь прошаркал по лестнице, кляня судьбу за то, что ничего нельзя знать наперед. Иначе бы он поселил неуемного постояльца аккурат напротив своей конторки.
– Чего изволите? – угодливо спросил портье, приоткрыв дверь.
– Принеси-ка мне адрес-календарь.
– Один момент, сударь.
Пролистав справочник, Бирюлев выписал красивым почерком адреса, и, не откладывая в долгий ящик, отправился с визитами.
День опять стоял жаркий, и он подозвал извозчика, чтобы избежать утомительной прогулки.
Полковник жил буквально через несколько кварталов, в довольно оживленном, хоть и чистом районе. Доехав, репортер сверил номера домов со своей запиской и устремился к массивному кирпичному зданию. Сначала надо выяснить, не осталось ли у погибшего родственников. Может быть, они смогут чем поделиться?
Постучав в дверь, Бирюлев замер в ожидании. Однако не прошло и пары минут, как выглянул… Червинский, одетый в гражданское.
Удивились оба. Первым заговорил сыщик:
– Как вы нашли меня здесь, Бирюлев?
– По адрес-календарю, – совершенно искренне ответил репортер.
– Так вы с самого начала пронюхали? Что ж, можете написать и об этом. Напишите, я даже буду вам благодарен! Вы избавите меня от ваших невидимых, и я, наконец-то, отдохну.
– И в мыслях не имею, – из чистого противоречия возразил Бирюлев, не понимая, что к чему.
– Что вам нужно?
– Узнать о последних днях полковника. Мы решили рассказать подробности о каждой жертве.
– Думайте обо мне все, что хотите, но мне в самом деле известно не больше вашего, – устало заметил Червинский.
Он вышел на крыльцо, присел на ступеньку и закурил. Бирюлев не сменил положения и теперь возвышался над сыщиком – что вполне устраивало.
– Единственное, за что можно было зацепиться – это странные следы. Рассыпали муку – видимо, дядя, в отличие от остальных, сопротивлялся. Однако после того, как тут потопталась толпа, я больше не уверен, что те отпечатки оставили преступники.
Дядя? Репортер, наконец, уяснил связь.
– Что за следы?
– Эх… Да такого просто быть не может. Мне, очевидно, показалось, либо их повредили… Либо, что более вероятно, я чего-то не понимаю… – Червинский словно разговаривал сам с собой.
– Я тоже видел следы, – солгал Бирюлев.
– Где? В каком доме? – оживился сыщик.
– У господина Коховского.
– Как они выглядели?
Бирюлев задумался, представляя темный коридор Старого Леха.
– Отпечатки в пыли.
– А мы пропустили. Где же вы их нашли?
– На втором этаже, у спальни. С краю, – убедительно уточнил Бирюлев.
– Я и впрямь сойду с ума! – с тоской сообщил Червинский. – А они… не показались странными? Что они вам напомнили?
– А вам?
Сыщик посмотрел Бирюлеву в глаза, очевидно, размышляя о чем-то, но вслух произнести не решился.
Вместо того он предложил:
– Не хотите зайти?
– Да за что вы нас держите тут, как скот? – причитала крестьянка, встав аккурат напротив стенного оконца. Оно, однако, и не думало открываться. – За что мы так маемся, без вины виноватые?
– Какой сегодня день? – спросила Матрена у маленькой рыжей воровки. Ее привели только вчера – в датах еще не запуталась.
– Воскресный. Десятое, июня месяца.
Прачка покачала головой.
– Ровно неделя прошла.
С тех пор ее вызвали лишь однажды. Спрашивали об убийстве, суля каторгу, а то и повешение. Про дочь, конечно, слушать не стали. А потом вернули – и забыли.
Обычное дело, по словам постояльцев.
– Вот в баню бы, – мечтательно вздохнула Матрена, расчесывая до крови искусанные клопами ноги.
– Ишь, чего захотела, – расхохотался одноглазый.
Пока наружу вышло лишь четверо. Трое – чтобы отправиться в тюрьму и исправительный дом, а вот про последнего говорили, что на волю.
Каждый раз, когда кого-то звали, Матрена вцеплялась в него мертвой хваткой и просила передать весточку детям. Как правило, ее отпихивали. Но кто-то и соглашался – но только те возвращались обратно.
Выпущенный же не сказал ни да, ни нет. Оставалось надеяться, что на радостях он подобрел и поспешил исполнить волю случайной соседки… Только, по правде, Матрена ни на миг в это не верила. Наверняка счастливчик вовсю хлестал горькую – праздновал избавление, забыв обитателей хлева.
– Угомонись, Татьяна. Не голоси, – попросила Матрена. – Толку с того?
Как оказалось, вовремя вступила. Только крестьянка сделала шаг от двери, чтобы дать отповедь – как та отворилась. Не отклонись она – так зашибли бы. Отойдя подальше, баба тут же передумала спорить.
В хлев бросили очередного – плюгавого, крючконосого, в штопанной засаленной поддевке.
Потирая ушибленное колено, он проковылял к стене, сев рядом с Матреной.
– Э-эх… Проклятущие! – опомнившись, погрозил двери кулаком.
Соседи хмыкнули.
– И ведь не сделал же ничего! На ровном месте схватили – да и приперли сюда!
– Как и все. Да, как и все, – повторила любимую присказку крестьянка.
– Я мимо проходил! Гляжу – дверь открыта. Я и вошел. Отчего не войти?
– Спер что?
– Да когда бы? Оглядеться не успел – как эти за мной следом вломились и сюда привели.
– Ой ли? – недоверчиво усмехнулся одноглазый.
– Да ей-богу! Только наверх забрался. А там прямо в коридоре – висельник! Из крыши прямо свисает! Ну, так я малость и растерялся. А тут – они.
– Грех какой, – осенила себя крестом крестьянка. – Все-то баре шуткуют, жизнь им не мила.
– Не. Легаши сказали – он не сам. Невидимки, говорят, – объяснил новый. – Те, что богатеев старых потрошат.
– Невидимки? – взвилась Матрена. – Да точно ли?
– Верно-верно. Этот, висельник-то, тоже всякий хлам у себя держал. А то что б я к нему пошел?
– Ох…
Матрена тоже перекрестилась, произнося про себя слова не молитвы о погибшей душе, но благодарности. Ну, сейчас-то тюремщики должны понять, что она не убивала Старого Леха. Может, теперь про нее все-таки вспомнят – и, если не выпустят, так хотя бы наказание определят?
Елена не представляла, сколько дней провела в заточении.
Иногда деревянная крышка колодца поднималась, и она видела небо – свет или тьму. И все. Явно недостаточно, чтобы сутки считать.
Сперва она думала, что умрет: от отчаяния ли, либо задохнется от сырости во влажном, наполненном червями, земляном склепе.
Елена долго кричала – до тех пор, пока не сорвала голос и не смогла лишь сипеть.
Никто не откликнулся.
С тех пор прошло очень много времени, но почти ничего не происходило и не менялось. Разве что крышку порой снимали. В нее закидывали хлеб и спускали ведро с водой. Один раз Елена попробовала его сдернуть, уцепившись за веревку. Не вышло – та тут же втянулась наверх.
Хлеба было мало. Постоянно хотелось и есть, и пить. Но хуже всего – холод. Он пронизывал, к нему не удавалось привыкнуть.
Ходила она в угол ямы, и остро чувствовала запах собственных нечистот.
Все.
Елена не знала, где находится. Схватив ее на улице и затолкав в повозку, похититель прижал к лицу мерзко пахнувшую тряпку. Актриса старалась не дышать – рискуя уже не уснуть, а оказаться задушенной – но зелье все-таки победило.
Очнулась Елена, лежа на влажной земле вот в этой самой яме.
Очевидно, те, к кому она заглядывала в гости, чувствовали себя похоже.
Впрочем, нет. Они приходили в себя. Вставали на ноги. И шли, шли – на улицу, на службу, в театр, куда угодно. Шли на свет. На них не давили сырые стены и вечная темнота.
Наверное, так и в самом деле выглядит смерть.
А может, Елена и впрямь уже умерла?..
Почему она здесь?
Сначала актриса думала, что кто-то позарился на деньги Алекса и захотел получить выкуп. Иначе для чего ее держат взаперти, и, хоть и плохо, но кормят – однако при том даже не пытаются вести разговоры? Точно, именно так все и вышло. Елену привезли сюда – после чего тут же пошли к Алексу и сообщили свои условия. Накануне премьера – он точно бы поспешил вызволить ее как можно быстрее, чтобы не погубить все дело. Иначе кто бы еще сыграл Ирину?
Елена ждала, казалось, целую вечность – но избавление не приходило. Неужели Алекс не захотел за нее заплатить? Как такое возможно? Он и впрямь нашел ей замену? Негодяй! Негодяй!
Или причина в чем-то другом?
Неужели месть?
Что, если кто-то, кого она посещала, все же выследил и решил отплатить той же монетой? Что тогда? Она проведет здесь остаток дней, постепенно все больше превращаясь в чудовище?
О, как же, должно быть, она подурнела!
А что, если все еще хуже, и ее похитили из-за тех, кому не повезло?..
Жутко! Жутко! Неужели же нет спасения?
Собираясь, Макар ступал на цыпочках и даже старался лишний раз не дышать. В потемках приходилось двигаться на ощупь. Он моментально вспотел от напряжения.
Однако одеться удалось тихо. Перекинув через плечо башмаки, Макар подкрался к сундуку и осторожно поднял тяжелую крышку. Но, едва он начал ощупывать содержимое, как зацепил что-то твердое, что с шумом упало на пол и застрекотало. Погремушка!
Разбуженная мать зашевелилась и шепнула:
– Что такое?
– Ничего, – Макар наконец-то ухватил платок и, вытащив, быстро затолкал в карман.
Мать привстала, вглядываясь в темноту.
– Что не спишь?
– Да вот, на двор хочу выйти.
– А в сундуке что искал?
– Игрушку Петьке.
– На что она ему ночью? Пускай себе спит, – она вновь улеглась.
Выйдя на улицу, Макар обулся и поспешил. Он опасался, что в темноте не сможет сходу найти нужный дом, и потому вышел пораньше. Оказался прав: сразу, в самом деле, ошибся переулком и уперся в тупик.
Нервничая из-за своей оплошности, но больше – от предстоящего, обернулся и припустил бегом.
– Рогатое дерево! Рогатое дерево! – твердил он про себя.
Днем, запоминая дорогу, Макар заметил неподалеку от нужного поворота старый тополь с раздвоенной кроной. И сейчас очень надеялся, что хотя бы со второго раза разглядит в тусклом свете фонарей столь приметного монстра.
Разумеется, если бы он попытался зайти со стороны улицы, то сложностей бы не возникло: на главный вход в лавку табачника указывала вывеска с огромными буквами. Однако добраться до черного, из-за особенностей застройки, можно было, только петляя проулками. Вот потому-то Степан и выбрал именно эту лавку. Говорил, проще затеряться – особенно, если что-то пойдет не так.
Затеряться то, может, и проще – да найти куда сложнее.
– Ты что так шумишь? – тихо, но зло возмутился Ванька-мануфактурщик, когда Макар добежал до назначенного забора и встал, шумно дыша.
Степан и Семен еще не подошли.
– Так вроде я тихо, – оправдываясь, пробасил Макар.
– Тсс!..
Рабочий достал папиросы, но Ванька больно ударил по руке, едва их не выбив.
– Не смей! Огонь заметят!
Вздохнул, но послушался. Стояли молча, как показалось – долго. Макар начал пристукивать ногой от нетерпения, но подельник снова одернул:
– Стой тихо!
Наконец, подошли остальные. Кивнув, Степан указал на свой оттопыренный карман. Там, должно быть, лежал браунинг, которым он похвалялся в прошлый раз.
– Авось не сгодится, – шепнул. – Ну что, пошли?
Приступили к последним приготовлениям – достали и обвязали вокруг лиц шейные платки. Степан говорил, что нужно взять темный и непременно мужской, но у Макара такого не было. Ему достался цветной и бабий, очень плотный и длинный. Кое-как увязав его, рабочий понял, что рискует задохнуться.
Оглядев друг друга, тихо прошли вглубь переулка, к заветному входу. Ванька вытащил фомку, ловко и бесшумно выломал замок. Макар едва удержался, чтобы не восхититься вслух.
– Макарка, останешься следить здесь. Сема, подойдешь к лестнице. Лавочник глухой, как пень, но вдруг решит вниз сползти? – дал наставления Степан. – Все просто. Идем!
Приоткрыв дверь, подельники тенями прокрались внутрь. Макар, как и велено, остался сторожить вход.
Скорее бы! Он места себе не находил, нервно переступая с ноги на ногу. Безумно хотелось курить, но он мужественно терпел.
Товарищи все не возвращались. Может, что-то пошло не так? А вдруг им нужна помощь?
Из глубины дома донесся шум. На втором этаже зажегся свет.
Что же делать? Бежать отсюда или, наоборот, спешить внутрь?
Макар, стоя лицом к дому, принялся кусать заскорузлые ногти. Сбоку зашелестели кусты, миг – и чья-то рука схватила его за спину.
– Попался!
Он не успел даже толком понять, что происходит, как та же рука с силой втолкнула его в прямо в дверь. Степан говорил – нужно свистеть. Но когда бы успел?
– Стоять!
– Кто здесь? – громко и отчетливо спросили откуда-то сбоку. – Что случилось?
Послышался топот. Трое из четырех, шедших следом, бросились вдогонку, оставив одного из своих держать Макара.