Дом с павлинами

© Корнеева Ю. В., 2026

© Уланова О. А., 2026

© ООО «Издательство «Абрикос», 2026

Посвящаю эту книгу:

Родному городу.

Маше О., жар-птице, поймавшей счастье за хвост и вдохновившей меня на эту повесть.

Глава 1. Утро, когда всё закрутилось

На первый взгляд дом у нас фантастический: старинный, с резными павлинами на крыше. Да ещё стоит в самом центре города. «В исторической его части» – с придыханием говорят экскурсоводы туристам. А те, как пчёлки, слетаются на его жёлтый цвет и деревянные кружева. Вот тут-то и начинаются сложности.

Взять хотя бы утро, когда всё закрутилось. Мы пили чай на кухне, в эркере – это такой выступ второго этажа, похожий на большой застеклённый балкон. Его подпирают всего две деревянные балки, поэтому со стороны кажется, что эркер висит в воздухе. Так вот, мы сидели там – и пытались разговаривать. Получалось так себе.

Прямо под окнами, во внутреннем дворе, шумели школьники: лохматые, в расстёгнутых куртках, с рыжими веснушками и облупленными от внезапного загара носами. Они галдели, как маленький футбольный стадион. Хотя никакого матча не было, только экскурсия. Может, им апрельское солнце в голову ударило? Или предчувствие каникул? В любом случае орали они знатно.

– Девять утра! Как вам это нравится? – возмутилась мама.

А папа ей подмигнул и сказал:

– Ну, у них такой же рабочий день, как и у нас с вами!

Кажется, это цитата из какого-то старого фильма. Папа так шутит. Просто ему на работу к десяти, и мы всегда вместе завтракаем перед его уходом. Хоть и учимся с Филом во вторую смену. А мама вообще не работает.

– На крыше здания вы видите башенки с элегантными шпилями, – бубнил гид. Он, похоже, смирился: не перекрикивал своих подопечных, не усмирял, только гудел монотонно и густо: – Обратите внимание также на треугольные фронтоны, декорированные кружевной резьбой, и украшающие их декоративные фигурки птиц. Именно они стали главной визитной карточкой дома.

– Вангую, сейчас скажет: «И только представьте, что теперь тут живёт самая обычная семья»! – хохотнул мой младший брат Фил.

– И только представьте… – начал гид.

Мама резко захлопнула форточку.

– Не живёт, а выживает! – Она принялась с усердием взбивать яйца. – Покоя нет от этих туристов, шастают с утра до ночи.

– Это не туристы, дорогая! – Папа отложил телефон. – Это наши родные школьники, из нашего родного города. Хотят просветиться и стать ближе к искусству. Дело хорошее!

– А цветы из клумб твои школьники выкапывают тоже из любви к искусству? И лаванду под окнами обдирают, наверное, из лучших побуждений?! – Мама шлёпнула творог в миску с мукой и стала ожесточённо перетирать его в крошку.

Тут уже я не выдержала:

– Не хочу есть злые сырники!

– Не хочешь злые, делай добрые! – взвилась мама. И покрылась пятнами. С ней так всегда: чуть разволнуется – и от шеи до лба расползаются розовые круги.

Я отодвинула тарелку на середину стола. Громко, с дребезгом. Этого бы хватило, но остановиться не получилось. Я была уже как заведённый паровоз, на всех парах мчащийся в туннель раздора.

– Спасибо! Обойдусь без твоих сырников.

Лука зашёлся в крике. Он, словно метеостанция, улавливал погоду в доме и, если кто-то из нас начинал нервничать, сразу подключался. Скулил потихоньку, тоненько, а потом, если вовремя не успокоишь, начинал кричать громко, объёмно, до всхлипов и подёргиваний. Больше всех в последнее время нервничала мама. А ещё жаловалась, что устаёт.

Я вот иногда смотрю на своих родителей и думаю: зачем им столько детей? Могли бы спокойно остановиться на мне. Чудесной девочке тринадцати лет без страха и упрёка. Но вслух такие вещи говорить нельзя: минимум – на неделю останешься без интернета, максимум – кнопочный телефон на месяц.

Мама достала Луку из детского стульчика, прижала к себе. Он сразу успокоился, скрестил свои слабые ручки на груди, а носом уткнулся в её платье. Моё любимое: из бежевой струящейся ткани, с тонкими зелёными веточками. И сама мама в нём как веточка: хрупкая, маленькая, со вздёрнутым носиком и огромными, широко распахнутыми глазами. Мамин папа китаец, а у неё такие глаза – подумать только! Совсем не китайские. Разве что волосы чёрные. Я вот другое дело – вылитый папа. Русоволосая и голубоглазая. Даже характер папин. По крайней мере, так говорит мама, когда ей что-то не нравится.

– Полюбуйся! Вся в тебя!

– Зато не тряпка! – парирует папа.

Я действительно не тряпка. Могу и за себя постоять, и даже за братьев, если понадобится. Вот только с мамой договориться не могу – нет таких полномочий. Она совсем перестала со мной как с человеком разговаривать. Да и не только со мной. На папу кричит и на Фила. Даже на Луку начала повышать голос, а это вообще последнее дело. Потом закрывается в комнате и плачет, что все её достали. Мне жалко маму. Но и себя тоже жалко. Я же не виновата, что ей тяжело. Я и сама в последнее время вся на нервах. То хочу, чтобы все близкие были рядом, то никто мне не нужен… И няню я никакую не хотела, хоть папа всё чаще про неё заговаривал. И на маму смотрел встревоженно. А она ни в какую:

– Боря, да не надо няню! Я же как-то справляюсь…

Папа обычно в ответ вздыхал и переводил тему. Но сегодня он разгладил складку на свежей (только ткань, никаких клеёнок!) скатерти с огурцовым узором и сказал твёрдо:

– Рита, я всё решил! И не нужно спорить. Ты же сама говорила: устаёшь с тремя детьми! А няня – это выход.

– Да, говорила… Но всё-таки чужой человек. А у нас та ещё итальянская семейка… – И мама покосилась на нас с Филиппом.

Ну, знаете!.. Это она про нас? У меня прямо в ушах забухало: «Чух-чух-чух».

Мой паровоз раздора снова начал набирать ход…

И тут в дверь громко постучали.

Глава 2. Женщина-радуга

– Ой! Это кто? – пискнула мама и поспешно усадила Луку обратно в стул.

– Я ещё не давал объявления! – Папа поднял руки, как будто сдаётся.

Мама побежала вниз по лестнице, я за ней, сгорая от любопытства. Фил увязался следом, в надежде меня обогнать. Секунда – и его чёрные вихры маячат впереди, сразу за маминой спиной. Мелкий, на пять лет меня младше, а такой проныра. Но я его обхитрила: не стала спускаться в прихожую, а заняла самую выгодную наблюдательную позицию: в пролёте лестницы. Оттуда открывался прекрасный вид на входную дверь, которую как раз распахивала мама. Ну-ка, кого там принесло?

– Приветствую! – донеслось из-за двери, и мама замерла, будто там стоял её любимый Пикассо со стопочкой картин. Или полосатый тигр из бродячего цирка.

Мы вытянули шеи и ждали, что будет дальше. А дальше в проёме показался бордовый, мелко зашнурованный ботинок, и в прихожей нарисовалась высокая, как шкаф с антресолью, женщина. На вид лет шестидесяти. Но на старушку она не тянула, потому что… Как бы это объяснить?

Я сперва подумала, что птицы свили у неё на голове гнездо.

Дело в том, что волосы… Трудно сказать, какого они были цвета. Розовые, лимонные, синие, фиолетовые пряди кудрявились и переплетались между собой, отчего казалось, будто в пушистом облаке запуталась радуга. На женщине были горчичные брюки клёш и джинсовая рубашка. В руках она держала блюдо с вафельными трубочками. Я даже с лестницы почувствовала их нежный хрустящий запах.

– Здравствуйте! – Мама сделала шаг назад. – Вы к нам?

– Доброе утречко! Я ваша новая соседка, – ответила женщина-радуга. – Зашла поздороваться! Обожаю новые города и новые знакомства! Подержите, пожалуйста. – Она вручила блюдо с вафлями маме и нагнулась, чтобы расшнуровать ботинки.

Дверь осталась открытой нараспашку. Между прочим, очень кстати, потому что с запертой форточкой уже было душновато.

– Пойдёмте на кухню. – Мама ошарашенно махнула рукой в сторону лестницы. И захлопнула дверь.

Но подняться они не успели, потому что навстречу уже спускался папа с портфелем под мышкой. Он как будто даже не удивился при виде гостьи.

– Здравствуйте, я всё слышал! Хорошо, что вы зашли! Добрососедские отношения – это такая редкость в наше время. А ведь они могут быть полезны обеим сторонам! Между прочим, мы с женой ищем няню. Правда, Рита?

Мама шумно вздохнула, но промолчала. Может, уже свыклась с этой мыслью. А папа продолжал вести светскую беседу:

– Возможно, у вас есть знакомые с большим опытом укрощения детей?

– Никакого укрощения! Только украшение и духовное обогащение. Сорок лет педагогического стажа, на минуточку! – Гостья тряхнула разноцветными волосами.

– Это вы о себе? За-ме-ча-тель-но! – по слогам произнёс папа и многозначительно посмотрел на маму. Дескать, вот повезло! Подходящая кандидатура прямо перед носом! Мама ответила сердитым взглядом. А он чмокнул её в щёку:

– Пока! Мне пора.

– Может, задержишься? – Мамин голос прозвучал жалобно.

– Никак нет, у меня ровно в десять рабочая планёрка. И я не могу опоздать, ты же знаешь: начальник – просто зверюга.

Смешная шутка, потому что папа и есть начальник.

– Обязательно позвоню, – сказав это, он сбежал по ступенькам и деликатно закрыл за собой дверь.

– А мы будем знакомиться! – Гостья улыбнулась непонятно чему и, поставив тарелку с вафлями на голову, направилась на кухню.

Она так грациозно плыла по лестнице со своей ношей, будто выросла в африканском племени, где женщины только и делали, что таскали на голове разные предметы. А может, она и вправду жила в Африке. Глядя на неё, я легко поверила бы во что угодно. Такой у неё был вид.

На кухне дама спустила тарелку на стол, взяла с неё вафлю и протянула Луке.

– Я стараюсь не давать ему сладкое, – покачала головой мама, входя следом. – Он у нас мало ест. И сам не умеет.

Вообще-то мама сказала правду. Но Лука начал вытворять такое… Он поднёс руку с вафлей к лицу, открыл рот и стал крутить головой в надежде поймать угощение. Вафля тыкалась ему то в щёку, то в нос, оставляя на лице мелкие крошки. И ему в итоге удалось откусить кусочек! У меня тепло растеклось внутри, и я даже еле слышно зааплодировала. Мама ойкнула и кинулась Луке помогать. А соседка просияла:

– Малыш, ты победил вафлю! Кстати, в ней ни грамма белого сахара! Коричневый, кокосовый в равных долях и немного кленового сиропа! – И она протянула одну тонкую вафлю Филиппу, а вторую, побольше, – мне.

Вафля оказалась дырчатая, как накрахмаленные кружевные салфетки, которые мама подкладывает под цветочные горшки. Я забралась на кухонный диванчик, в самый угол, и, сложив ноги по-турецки, увлечённо захрумкала. Рассыпчатая, как я и думала. С лёгкой карамельной ноткой. Просто чудо, а не вафля! А мама, кажется, совсем растерялась. Стоит, гладит Луку по голове и молчит.

– Вы откуда взялись? – опередил меня Фил. Вот кому стоило бы помолчать, но он вечно болтает без умолку. А я за него краснею.

– С луны свалилась, – засмеялась незнакомка и присела на краешек дивана.

От неё пахло ванилью и мятой. А ещё она так смеялась, как будто… Будто открывала все окна в доме. И мне вдруг стало хорошо. Как раньше. Ну, когда… Когда мама не так уставала.

– Меня зовут Фантолетта, – представилась гостья.

Я подумала, она шутит.

– Фанто-лето? – недоверчиво переспросил Фил. – Летние фантики, что ли?

– Ну, можно считать и так!

– Прикол! А можно вас называть просто Фантой? – не унимался Фил.

Мне снова стало стыдно. Не брат, а позор ходячий. Но Фантолетта не выглядела смущённой:

– Конечно! Главное, не Кола! – и снова расхохоталась.

И чего она так много смеётся. Как-то это… непривычно, что ли. Пенсионерка с виду, а хохочет, как маленькая.

– У моих родителей была богатая фантазия. – Необычная гостья вскочила с дивана. – Вы не будете возражать, если я налью всем чаю?

Мама тут же встрепенулась:

– Ой, давайте я сама. Сейчас ещё конфеты достану. – Она потянулась к полке и вежливо добавила: – А вы насыпьте их вон в ту вазочку.

Руки у Фантолетты летали, как птицы. И вообще вся она была как птица, случайно залетевшая в наш скворечник. Когда все, наконец, уселись за стол, Фантолетта предложила:

– А давайте вы расскажете, как вас зовут и что вы любите, мне не терпится узнать вас получше!

Я даже растерялась. Меня очень давно никто не спрашивал, что я люблю. Сделала ли уроки, поела ли, не забыла ли, что сегодня китайский, – этим родители интересовались каждый день. С одноклассницами мы снимали ролики для челленджей, готовили по роликам из интернета, делали лизунов, обсуждали туфли биологички и новые выпуски стендапов, пшикали на запястье пробники духов и делились сосисками в тесте, но кто что любит – про это мы не говорили никогда.

Что любит Фил – это понятно. Громить дом, говорить всякие глупости, играть в футбол, придумывать бесполезные изобретения и зависать в телефоне. А что люблю я? Ну, например, рисовать на полях тетрадей загогулины. Плавать в море. Ещё допивать холодный кофе за папой, пока никто не видит. Читать в туалете книжку с детскими анекдотами. Есть котлеты прямо со сковородки. Поливать цветы – они тогда пахнут дождём и булькают, пьют воду, как живые. Гулять с мамой вдвоём… это не надо вслух, мама огорчится, мы уже давно не гуляем. Про цветы, наверное, можно сказать, это безобидно. Но только я открыла рот, как мама меня перебила:

– Это Агата, ей тринадцать. Филипп, ему восемь. А это Лука, ему три. У него, – её голос дрогнул, – ДЦП. Детский церебральный паралич. Вы, наверное, заметили.

Ну что ж, настал момент истины. Сейчас я узнаю, к какому лагерю относится наша новая знакомая. Я уже давно заметила, что по своей реакции на Луку люди делятся на две группы: одни поспешно отводят глаза, будто его не существует, другие, обычно дети, разглядывают как диковинную зверушку. И засыпают маму или меня вопросами: «А сколько ему лет? Почему он такой маленький? Почему не ходит? А вы его отпустите, может, он пойдёт? А он может говорить?» Когда ребёнок всё это спрашивает и его мамы нет рядом, то я спокойно отвечаю, а он с удовольствием слушает и принимает мои простые ответы. Обычно я говорю что-то вроде: «Это такая болезнь, когда ребёнок не может ходить и вообще двигаться, как другие дети. Как будто ноги и руки его не слушаются и неудобно сжимаются. Вообще-то есть шанс, что в будущем он будет и ходить, и болтать, и кушать сам, только для этого нужно много стараться». После этого почемучка обычно кивает и теряет интерес. Другое дело – когда его мама рядом. Тогда она, бывает, начинает шикать, извиняюще улыбаться или ещё хуже – стыдить своего ребёнка. И всем нам непросто.

Знакомые, приходящие в дом, тоже выбирают одно из двух: или суетятся и преувеличенно сюсюкают, или, наоборот, делают вид, что Луку не замечают – даже когда он резко кричит или дёргает руками. Фантолетту я пока не смогла отнести ни к первому, ни ко второму типу. Но сейчас, после официального объявления диагноза, всё будет ясно. Я взглянула на Луку. Он пытался схватить крошки от вафли со стола, а пальцы не слушались. Фантолетта потянулась к нему:

– Давай помогу? – Взяла маленькую ручку в свою и стала собирать крошки вместе с Лукой.

Она совсем его не боялась: не юлила и не заискивала, смотрела мягко и… как-то по-обычному. Будто он такой же, как мы. Люди же все с особенностями. Просто у него они – вот такие. И Лука её не боялся, даже наоборот, улыбался доверчиво, как только он умеет. Я сама от себя не ожидала, но мне вдруг до ужаса захотелось, чтобы Фантолетта стала нашей няней. Только мама сто процентов не согласится. Испугается. Она всегда за проверенный вариант. Даже умная колонка уже в курсе и, чуть что, предлагает ей подборку классической музыки. А Фантолетта – это какой-то… джаз. Расслабленный, лёгкий и свободный, с элементами импровизации. Люблю джаз. Меня бабушка научила его понимать. Она считает, что он улучшает работу мозга и способствует крепкому сну.

– Фантолетта, – я решила идти ва-банк, – скажите, а вы бы хотели стать нашей няней? Ну, так, чисто в теории?

На маму я старалась не смотреть. Чтобы не быть испепелённой взглядом.

– С огромным удовольствием! – живо откликнулась Фантолетта.

– Что ж! – Мама демонстративно шагнула к выходу. – Это прекрасно. – Так и есть, энтузиазма в голосе не слышно. – Спасибо, мы посоветуемся с мужем и вам позвоним.

– А у меня нет телефона! – радостно сообщила Фантолетта. – Если что, заходите за мной! Я в соседнем флигеле поселилась!

– Где?! – хором воскликнули мы.

Глава 3. Башня Рапунцель

Историю с флигелем знал весь город. Она началась пять лет назад, когда нога моего папы – Бориса Ивановича Афонькина – впервые ступила на паркет Дома с павлинами. Он тогда уже был главой нашей семьи, а вот главой комитета по охране объектов культурного наследия – ещё нет. Папа значился в статусе молодого и подающего надежды специалиста. А главным делом жизни считал сохранение памятников деревянного зодчества – старинных домов с кружевными карнизами, резными наличниками, ставнями, башенками и прочими финтифлюшками.

К сожалению, не всем домам везло с хозяевами. Некоторые совсем не заботились о своём жилище: не меняли пол, не чистили трубы, заклеивали окна газетами и захламляли коридоры мусором. Вот папа и предложил департаменту архитектуры, в котором тогда работал младшим специалистом, создать комитет по охране объектов культурного наследия и такие дома в городе сохранять. То есть восстанавливать и реставрировать. С разрешения их жителей, конечно.

Начать они с коллегами решили с самого красивого дома в городе – Дома с павлинами. Папа рассказывал, что в детстве, когда впервые увидел его с улицы, чуть не заплакал. От восхищения. А когда вырос и вместе с другими сотрудниками департамента зашёл внутрь, тоже чуть не заплакал. На этот раз от жалости.

По дому гулял ветер, он беспрепятственно проникал в комнаты сквозь щели. Там, где они, видимо, были особенно большие, торчали комья слежавшейся ваты и давно потерявшие цвет тряпки. По словам папы, сильнее всего ему запомнился запах – кислой капусты и прелой листвы. Старые кресла были завалены вещами, окна заклеены обрывками газет, а посреди зала, на походной газовой плитке, варил макароны седой и бородатый виновник всего этого «торжества». Хозяин то есть. Глаза у него были грустные. А на вопрос, зачем ему такой огромный дом, бородач сначала твердил что-то про инвестиции, но, когда папа стал спорить и доказывать, что инвестициями в этом деле и не пахнет, помолчал и сказал:

– Я купил дом для большой любви. Но её не случилось.

Папа сразу загорелся идеей купить Дом с павлинами. И не просто дом, а всю усадьбу, состоящую из дома и флигеля, который разместился в глубине участка, подальше от дороги. Флигель напоминал многоярусный свадебный торт. Воздушная, словно парящая в воздухе веранда, причудливые птицы на фронтонах, ажурная резьба, а самое главное – деревянная жилая башенка с круглыми окнами на самом верху. Я тогда была поменьше и мечтала, что в башне будет моя комната. Как у Рапунцель.

Такой дом достоин счастья, вот что сказал папа, и потом много раз повторял бородатому хозяину, когда уговаривал его продать дом. Но тот ни в какую не соглашался. До того момента, как увидел маму. Не знаю, что его так впечатлило и как ей удалось подобрать нужные слова, но, по словам папы, после встречи с ней дело сдвинулось с мёртвой точки. Хозяин сказал, что продаст дом. А вот флигель – нет. Ещё и ремонт там делать запретил. Хотя флигель внутри был в ещё более плачевном состоянии, чем сам дом. Тогда комитет обратился в суд с требованием разрешить реставрацию памятника деревянного зодчества. Дело вышло громким, город бурлил, телевизионщики снимали сюжеты, газетчики писали статьи. У нас до сих пор сохранились вырезки: «Павлины в опасности», «Ремонт или забвение», «Смогут ли чиновники отстоять архитектурное достояние?». И в итоге суд встал на сторону хозяина и постановил, что права на собственность принадлежат бородачу, а значит, только он решает – делать реставрацию или оставлять всё как есть. Родители, конечно, покручинились, но потом смирились. У нас и без того забот хватало: в Доме с павлинами начался ремонт.

– Вы поселились во флигеле? – переспросила мама.

– Да.

– А как… как вам это удалось?

– Честно говоря, я ни капельки не старалась. – Фантолетта вздохнула. – Мой троюродный брат, который там жил, умер. И оставил флигель мне в наследство.

О смерти соседа мы знали. Примерно полгода назад всё это случилось: скорая, похороны, заколоченные окна и дверь. Папа пробовал узнать в департаменте про флигель, но ему дали понять, что сейчас не время – решается вопрос с наследством. И мы пока закрыли эту тему. Флигель стоял запущенный, тихий, нежилой. А неделю назад мы заметили изменения: свет по вечерам, звуки радио. Буквально вчера Филипп сказал, что видел мелькнувшую тень в окне. Собрался даже на охоту за привидениями. Но я думала, что он, как обычно, сочиняет. И вот вам здрасьте.

– Примите наши соболезнования, – тихо сказала мама.

– А ваш брат… он… такой, бородатый? – на всякий случай уточнила я.

– Если верить фотографиям, то да. А фотографиям я верю. Я ни разу не встречалась со своим братом. Я выросла в другом месте, далеко-далеко отсюда, потом много путешествовала, но в ваш город ни разу не приезжала. А зря! Мне тут очень нравится!

– Почему тогда он оставил вам целый флигель, если вы его даже не знали? – В голосе Филиппа послышалось недовольство. И я отлично его понимала. Наша семья так мечтала об этом флигеле, а кому-то он достался просто так!

– Понятия не имею! Должно быть, я… – Фантолетта перешла на шёпот. – Я хороший человек! И его единственная родственница, – закончила она уже в полный голос.

– Всё ясно, – только и сказала мама, поджав губы.

Глава 4. Бабушка

Учиться во вторую смену мне нравится. Можно не спеша позавтракать, на свежую голову сделать уроки, плотно пообедать и ещё успеть что-нибудь до школы. Сегодня вторник, а значит, я открываю калитку, сворачиваю направо и иду по улице Ефремовской до трамвайной остановки. Ефремовская – единственная улица в нашем городе, выложенная булыжниками. По выходным её закрывают для машин. И главными становятся пешеходы. Когда мы приходим сюда с папой, он ведёт себя как экскурсовод – а я их много повидала. Машет руками, показывает на здания и говорит, говорит. Этот дом был построен аж в восемнадцатом веке, в другом использовались передовые технологии и даже работал первый в Сибири лифт, третий особняк в годы войны превратился в большую коммуналку. Я стараюсь запоминать. Вдруг когда-нибудь буду прогуливаться тут под ручку с молодым человеком и смогу блеснуть знаниями. Есть только одна проблема – все папины рассказы быстро выветриваются из моей головы. Я как-то спросила у него, почему так происходит, а он ответил:

– Это потому, что тебе не слишком интересно. Похоже, ты не так сильно любишь архитектуру, как я, а?

Это правда. Я не большой ценитель архитектуры. Хотелось бы мне, как и папе, точно знать, что я люблю, какое дело меня по-настоящему увлекает. Все вокруг определились, все что-то понимают про себя. И только я – пирожок ни с чем.

Кстати, о пирожках. Я иду к бабушке. Она заранее знает, что я приду, и высматривает меня с балкона. Хоть бабушка живёт на первом этаже, всё равно у неё есть балкон. Он весь заставлен цветами и всего несколько сантиметров не достаёт до земли. Такой удивительный бабушке попался дом, с низкими балконами, но бабушка говорит, что дело не в доме, а в том, что если ей что-то нужно, то это у неё будет. Так уж она устроена. Меня так и подмывает сказать, что есть вещи, которые ей неподвластны, но я молчу. В нашей семье это закрытая тема.

– Привет, Агата! – кричит бабушка и машет рукой.

Это из-за бабушки меня назвали Агатой. Она просто обожает Агату Кристи и её детективы. Бабушка настаивала, чтобы мне дали второе имя, как у англичан. Ту же Агату Кристи, например, полностью звали Агата Мэри Кларисса. Если бы не мама, быть мне Агатой Кристиной Афонькиной. Но мама сказала, что так меня будут звать, только если она умрёт прямо в роддоме от недосыпа. К счастью, всё обошлось, и мама выжила. Но бабушка упорно продолжала называть меня Агата Кристи. Маму это жутко бесило. А два года назад они с бабушкой перестали общаться совсем. Не из-за моего имени, а не знаю почему. Это семейная тайна, в Доме с павлинами о бабушке мы не говорим. Официального запрета нет, но всем всё и так понятно, по умолчанию. Бабушка же, наоборот, всегда задаёт вопросы и про папу, и про маму, и про Филиппа, и про Луку. Особенно её интересует, хорошо ли мама ест и спит ли по ночам. И я всегда её успокаиваю, что ест мама как слон, а спит как младенец. Это неправда, конечно, но не хочется бабушку расстраивать. Мама ничего такого не спрашивает. Делает вид, что бабушки не существует. Я наплела, что по вторникам у меня перед уроками дополнительная математика. И вот хожу. Иногда хочу расспросить кого-нибудь из них, что именно произошло, но почему-то не решаюсь. Точнее, каждый раз мне кажется, что момент неподходящий. Наверное, это и называется – не решаюсь.