- -
- 100%
- +
Идти было настоящей пыткой. Башмаки Греты оказались настоящим орудием пыток. Грубая кожа вгрызалась в пятки с садистским остервенением при каждом шаге. Через полчаса Маргарита поняла, что натерла жуткие мозоли. Через час она прокляла Элоизу, Жюльена и всю местную обувную промышленность. Она шла, крепко сцепив зубы, переваливаясь с ноги на ногу, как утка. Никаких слез. Никакой жалости к себе. Только злость, которая пульсировала в висках и отлично заменяла любое обезболивающее.
«Ничего, — думала она, переступая через глубокую колею, оставленную телегой. — Я тебе эти башмаки, Жюльен, лично на ноги надену. И заставлю чечетку плясать».
К полудню дорога расширилась, и впереди показался трактир. «Хмельной окунь» представлял собой массивное двухэтажное строение из потемневшего от времени бруса, обнесенное высоким частоколом. Во дворе царило броуновское движение: толпились телеги, мычали волы, ржали лошади, сновали какие-то личности подозрительной наружности. На скрипучем столбе раскачивалась вывеска, на которой была намалевана облезлая рыба, обнимающая деревянную кружку.
Маргарита толкнула тяжелую входную дверь и переступила порог.
Внутри стоял гул, от которого сразу заложило уши. Звенела посуда, кто-то в углу горланил залихватскую песню, скрипели массивные табуреты. Помещение было битком набито людьми самых разных сословий. За широкой дубовой стойкой, уставленной бочонками, возвышался хозяин заведения. Необъятный, лысый мужик с красным мясистым лицом и кулаками размером с хорошую дыню. Он хмуро протирал кружку серой тряпкой, успевая одновременно рявкать на подавальщиц.
Маргарита расправила плечи и решительно направилась к стойке, стараясь не хромать.
Хозяин перестал тереть кружку. Он окинул ее тяжелым взглядом. Лицо его мгновенно окаменело, превратившись в неприступную кирпичную стену.
— Пошла вон, — коротко бросил он, махнув тряпкой в сторону двери. — Нищим не подаем. Объедки на заднем дворе у свиных корыт, там и промышляй.
Маргарита остановилась в метре от стойки. Выдержала идеальную паузу. Мхатовскую.
— Нищим? — переспросила она.
Голос прозвучал тихо. Но в этом шепоте было столько звенящего, режущего металла, что ближайшие посетители, сидевшие у стойки, невольно обернулись.
Трагедия — это искусство контрастов. Нужно дать зрителю надрыв, но без дешевой, рыночной истерики. Нужно ударить по эмоциям так, чтобы у оппонента отключилась логика. Маргарита мысленно перебрала свой репертуар. Вспомнила Аркадину. Вспомнила Раневскую. Собрала всю экзистенциальную тоску мировой драматургии и приготовилась обрушить ее на голову этого неотесанного медведя.
Она медленно, грациозно оперлась двумя руками о липкую столешницу. Подняла на хозяина глаза. Во взгляде читалась бездна отчаяния, помноженная на уязвленное самолюбие.
— Вы смеете — ее голос дрогнул, надломился, но тут же взлетел, наполнив шумное помещение вибрирующей силой. — Вы смеете говорить мне о подачках?! Мне, потерявшей всё в одночасье?!
Хозяин растерянно заморгал. Тряпка замерла в его ручищах.
— Эй, девка, ты чего удумала тут — начал было он, насупив кустистые брови.
— Молчать! — рявкнула Маргарита с властностью разъяренной императрицы, отправляющей нерадивого слугу на плаху. И тут же резко сменила регистр, переходя на глухой, сдавленный шепот, от которого у случайных слушателей мороз пробежал по коже: — Мой дом мои сады моя жизнь разбита вдребезги! Меня предали, растоптали, вышвырнули на растерзание стервятникам! И теперь, когда я стою перед вами, израненная, с кровоточащими ногами — она театрально качнулась, едва не задев плечом стойку, словно силы окончательно покинули ее. — Вы предлагаете мне объедки?!
В радиусе пяти метров от стойки повисла мертвая тишина. Певец в углу поперхнулся своей песней и закашлялся. Кто-то за соседним столом выронил ложку — звон металла о дерево показался оглушительным.
Маргарита поймала кураж. Сцена была ее. Она заломила руки, глядя мимо оторопевшего хозяина куда-то в закопченный потолок.
— О, люди! В вас не осталось ни капли милосердия! Вы судите по этим жалким лохмотьям, не видя истерзанной души! Не видя трагедии рухнувшего мира! Дайте мне яду! — она вскинула руку в драматичном жесте. — Или дайте мне работу!
Она резко подалась вперед, впившись немигающим взглядом в трактирщика.
— Комнату. И работу. Прямо сейчас. Или я умру на этом самом месте, и моя неприкаянная душа будет являться вам каждую ночь, требуя ответа за вашу чудовищную жестокость!
Хозяин сглотнул. Кадык на его толстой шее нервно дернулся. Он был готов к скандалу, к драке, к пьяным воплям местных забулдыг. Но к классической драме с полным погружением его жизнь совершенно не готовила.
— Да тихо ты, оглашенная, — пробормотал он, нервно озираясь на притихших клиентов, которые во все глаза пялились на развернувшееся представление. — Чего голосишь на весь двор Дам я тебе комнату. И работу дам, у меня как раз девка сбежала, рук не хватает. Только не ори ты так, всю клиентуру распугаешь.
Маргарита мгновенно выключила драму. Лицо ее разгладилось, спина выпрямилась, слезы исчезли, словно их вытерли невидимой губкой. Она сухо, по-деловому кивнула, как генеральный директор, только что подписавший весьма выгодный контракт.
Глава 4
Апартаменты, которые с барского плеча выделил ей хозяин «Хмельного окуня», оказались настоящим архитектурным шедевром. Комната представляла собой темный пенал под лестницей, куда с трудом втиснули узкий топчан, сколоченный из кривых досок. Места между краем этой роскошной постели и стеной оставалось ровно столько, чтобы можно было встать боком и натянуть юбку. На этом удобства заканчивались. Ни окна, ни табуретки, ни крючка для одежды.
Должность Маргарите досталась под стать хоромам. Поломойка.
Трактирщик, которого, как выяснилось, звали Гюнтер, оказался мужиком прижимистым. Оценив её внешний вид, он справедливо рассудил, что пускать такую оборванку в зал к посетителям с подносом — верный способ испортить аппетит клиентуре. Поэтому ей торжественно вручили тяжелое ведро, швабру, и грязную тряпку.
Первые два дня Маргарита честно драила липкие доски трактирного пола, мысленно проклиная Жюльена, Элоизу и заодно всю мировую драматургию. Новое тело, конечно, отличалось завидной выносливостью, спина не отваливалась, колени не хрустели, но махать мокрой тряпкой с утра до поздней ночи было тем еще удовольствием.
К вечеру второго дня она подвела итоги. Картина вырисовывалась удручающая.
Гюнтер платил ей три жалких медных монетки в день. Еда — миска жидкой похлебки с плавающими в ней овощами — входила в соцпакет. Маргарита сидела на своем топчане в темной каморке, подкидывала на ладони медяки и занималась математикой. Самое дешевое, но приличное платье на местном рынке стоило пару серебряных монет. Башмаки, которые не будут калечить ноги при каждом шаге, — еще один серебряный. При нынешних доходах копить на этот базовый гардероб ей предстояло до второго пришествия.
Зато девицы, разносившие пиво и жареное мясо, чувствовали себя куда увереннее. Да, их регулярно хватали за разные выдающиеся части тела, им отпускали сальные шуточки, но зато в их карманах оседали чаевые. А поломойка была для посетителей существом невидимым. Чем-то вроде элемента интерьера: мелькает где-то внизу, трет пол, под ногами мешается. За такое не платят.
— Ну уж нет, — мрачно сообщила Маргарита пустоте. — Так мы каши не сварим. Пора выводить искусство в массы.
На следующий день, ближе к вечеру, когда «Хмельной окунь» забился под завязку, Маргарита решила действовать. Зал гудел. За ближайшим столом расположилась компания местных зажиточных торговцев. Один из них, необъятный мужик с тройным подбородком, активно размахивал кружкой и что-то вещал густым басом, то и дело тыкая коротким толстым пальцем в грудь своего собеседника.
Маргарита опустилась на колени с тряпкой в руках буквально в паре метров от него. Она начала методично тереть пол, но стоило торговцу сделать очередной величественный жест, как она повторила его движение свободной рукой.
Толстяк воздел очи к потолку, показывая свое превосходство в споре. Поломойка картинно закатила глаза, изобразив на лице такую невыносимую муку от глупости окружающих, что сидевший напротив торговца собеседник поперхнулся пивом.
Толстяк нахмурился, не понимая, над чем смеются. Он ударил кулаком по столу. Маргарита в ту же секунду шлепнула мокрой тряпкой по полу, скопировав его агрессивный выпад с идеальной комической точностью. Она двигалась синхронно с ним, превратившись в его гротескную тень. Вся ее фигура, мимика, наклон головы — это была гениальная, злая и гомерически смешная пародия.
За соседним столом кто-то заржал в голос. Люди начали поворачивать головы.
Заметив внимание публики, Маргарита сменила объект. К стойке как раз подошел местный стражник, важный как индюк, с выпяченной грудью и надменным лицом. Маргарита выпрямилась, закинула тряпку на плечо, словно алебарду, надула щеки и начала маршировать за его спиной, вышагивая с такой уморительной важностью, что зал грохнул.
Стражник резко обернулся — поломойка уже стояла на коленях и усердно терла ни в чем не повинную доску, являя собой саму покорность и трудолюбие.
— Эй, девка! — крикнул один из наемников, сидевших у окна, бросая на пол медную монету. — А ну-ка, покажи еще того толстого!
Маргарита невозмутимо подобрала медяк, спрятала в карман передника и выдала такой пантомимный шедевр, что наемники попадали от хохота.
Дело пошло. Трактирщик Гюнтер поначалу попытался было рявкнуть на нерадивую работницу, которая устроила цирк вместо мытья полов. Но быстро сообразил: народ ржет, народ требует зрелищ, а под смех и веселье кружки пустеют в два раза быстрее. Пиво льется рекой. Выручка растет. Гюнтер махнул рукой и сделал вид, что ничего не замечает.
В течение следующих двух недель Маргарита стала местной достопримечательностью. Она работала без сценария, на чистой импровизации. Она пародировала заносчивых купцов, пьяных философов, драчливых крестьян и даже местных жриц любви, умудряясь делать это одними жестами и мимикой, не произнося ни слова. Монеты летели на мокрый пол регулярно. Медяки, иногда даже серебро. Ее тайник в каморке под лестницей пополнялся, но недостаточно быстро. Для возвращения в город ей нужна была серьезная сумма, а не горсть мелочи.
Она чувствовала себя рыбешкой, бьющейся в мелкой луже. Масштаб был не тот. Ей не хватало партнера, интриги, настоящего сценария.
Судьба в лице высокого, тощего мужчины со скучным, абсолютно незапоминающимся лицом настигла ее на пятнадцатый день.
Мужчина приходил в трактир каждый вечер. Он никогда не напивался. Сидел за столом, цедил одну кружку эля весь вечер и смотрел. У него были цепкие, холодные глаза и длинные, невероятно подвижные пальцы, которыми он постоянно тасовал колоду карт. Маргарита наметанным глазом сразу определила: катала. Шулер. Профессионал.
Он никогда не смеялся над ее пантомимами. Просто внимательно наблюдал, оценивая каждое движение, как ювелир оценивает алмаз.
В тот вечер посетителей было немного. Маргарита как раз закончила протирать столы и собиралась уйти в свою каморку, чтобы пересчитать дневную выручку. Катала сидел за своим привычным столом. Когда она проходила мимо, он вдруг бросил колоду на стол. Карты разъехались идеальным веером.
— Присядь, — тихо, но властно сказал он.
Маргарита остановилась. Окинула его равнодушным взглядом.
— Мне за разговоры с клиентами хозяин не доплачивает, — отрезала она.
— Гюнтера сейчас нет в зале, он в погребе, — спокойно парировал мужчина.
Он подвинул ногой табурет. Маргарита секунду поколебалась, затем пожала плечами и опустилась на жесткое сиденье.
— Берт, — представился мужчина, даже не попытавшись протянуть руку.
— Элоиза, — Маргарита в долгу не осталась.
Берт усмехнулся. Усмешка получилась кривой и какой-то хищной.
— Врешь, — констатировал он. — Никакая ты не Элоиза. Девицы с таким именем хлопают ресницами и краснеют, когда мужики сально шутят. А ты сегодня наемнику, который тебя за подол ухватил, чуть пальцы не сломала, причем сделала это так виртуозно, что он ещё и извиняться начал. У тебя глаза шальные, девка.
«А мальчик-то не дурак», — с уважением подумала Маргарита.
— Тебе-то какое дело до моего имени? — она скрестила руки на груди. — В стражу донести хочешь?
— Больно надо. У меня к страже своя, глубоко личная неприязнь, — Берт сгреб карты в стопку одним неуловимым движением. — Ты талантлива. Чертовски талантлива. То, что ты устраиваешь тут — это высокое искусство. Ты читаешь людей. Видишь их слабости и бьешь точно в цель. И ты тратишь этот дар на то, чтобы веселить пьяное быдло за пару медяков.
— Предлагаешь мне поднять ставки? — Маргарита прищурилась, понимая, к чему идет разговор.
— Предлагаю работу. Настоящую. — Берт подался вперед, понизив голос до заговорщицкого шепота. — Через три дня в городе, в подсобке трактира «Слепой боров», намечается крупная игра. За столом будут сидеть серьезные люди. Но меня интересует один конкретный клиент. Заезжий купец, торгует шелком и пряностями. У него денег больше, чем в городской казне, а самомнения еще больше. Проблема в том, что он осторожен. Играет аккуратно. Не напивается. Мне нужно, чтобы его внимание отключилось. Чтобы он смотрел не на мои руки, а в другую сторону.
— И ты хочешь, чтобы я перед ним с тряпкой попрыгала? — саркастично уточнила Маргарита.
— Я хочу, чтобы ты сыграла богатую наследницу, — Берт не обратил внимания на иронию. — Капризную, скучающую, глупую гусыню с тугим кошельком. Ты появишься в зале, начнешь делать безрассудные ставки, пустишь пыль в глаза. Твоя задача — взбесить его, задеть его мужское и профессиональное эго. Он должен захотеть обыграть тебя, раздеть до нитки, доказать свое превосходство. Как только он вцепится в тебя, он перестанет следить за колодой. Дальше дело за мной.
Сценарий был классическим. Старым как мир, но рабочим на все сто процентов. Маргарита мысленно поаплодировала. Этот Берт был определенно ее поля ягода. Авантюрист без моральных терзаний, знающий цену хорошему спектаклю.
Она замолчала, выдерживая паузу. Берт ждал, не торопя.
— Идея недурна, — наконец произнесла она, барабаня пальцами по столу. — Сюжет предсказуемый, но при хорошем исполнении выручка обеспечена. Сколько?
— Треть от того, что я сниму с купца, — не моргнув глазом, ответил Берт. — Поверь, это больше, чем ты заработаешь тут за десять лет.
— Половина.
Берт нахмурился.
— Я рискую головой. Если меня поймают на передергивании карт, мне отрубят руки.
— А если меня поймают на мошенничестве, меня пустят по кругу, а потом утопят в ближайшей канаве, — парировала Маргарита с ледяным спокойствием. — Мой риск не меньше. К тому же, без моей блестящей игры ты к этому купцу даже не подступишься. Половина.
Они сверлили друг друга взглядами долгую минуту. Берт сдался первым.
— Идет, — глухо сказал он. — Половина. Завтра объясню детали.
Он собирался встать, но Маргарита жестом остановила его.
— Мы не договорили, партнер.
— Что еще? — Берт начал терять терпение.
— Ты просишь меня сыграть богатую наследницу, — Маргарита выразительно обвела рукой свое платье. Затем вытянула ногу в уродливом деревянном башмаке. — Я в этом реквизите даже на роль дворовой девки не тяну. Купец, торгующий шелком, раскусит меня быстрее, чем ты успеешь сдать первую карту.
Берт поморщился.
— Я не выдаю авансов. Никогда. Это правило.
— Значит, меняй правила, — жестко сказала Маргарита. — Это не аванс, это производственные расходы. Мне нужно платье. Хорошее. Не кричащее, а добротное, из дорогой ткани. И обувь. Нормальные кожаные туфли, в которых я смогу ходить, а не ковылять, как инвалид.
— Ты хочешь, чтобы я потратил свои кровные деньги на твои тряпки еще до того, как мы сорвем куш? — Берт смотрел на нее так, словно она предложила ему сплясать на алтаре местного храма.
— Я хочу, чтобы ты включил мозги, — Маргарита подалась вперед. — Без костюма нет роли. Без роли нет отвлечения. Без отвлечения нет куша. Если ты такой профессионал, каким хочешь казаться, ты должен понимать: на реквизите не экономят.
Берт замолчал, обдумывая ее слова. Жадность боролась в нем со здравым смыслом. Наконец, здравый смысл победил, подкрепленный холодным блеском в глазах сидевшей напротив девушки.
— Ладно, — процедил он сквозь зубы. — Завтра утром поедем в город. Я куплю тебе это чертово платье. И туфли. Но учти, девка: если ты провалишь дело или попытаешься сбежать с обновками я найду тебя. И ты пожалеешь, что не осталась махать тряпкой в этом гадюшнике.
— Не запугивай, мальчик, — Маргарита снисходительно хмыкнула. — Я таких суровых парней на своем веку повидала, тебе и не снилось. Завтра утром, Берт. И не вздумай тащить меня в лавку старьевщика.
Она протянула ему руку через стол. Берт секунду смотрел на тонкие пальцы, затем крепко, по-мужски пожал ее.
Договор был скреплен. Маргарита встала и направилась в каморку. На губах ее играла торжествующая усмешка.
Репетиции закончились. Пора было выходить на большую сцену.
Глава 5
Утром Маргарита бросила половую тряпку в ведро с таким неподдельным облегчением, словно избавлялась от орудия пыток. Гюнтер, подпиравший массивным плечом дверной косяк, наблюдал за этим процессом с неприкрытой тоской.
За две недели он привык к тому, что полы в его заведении блестят, а публика валит толпой, чтобы поглазеть на кривляние странной поломойки.
— Может, останешься, Элоиза? — прогудел трактирщик, переминаясь с ноги на ногу. — Я тебе жалованье подниму. Пять нет, шесть медяков в день! И похлебку можешь брать не из общего котла, а густую, с мясом.
Маргарита обернулась. Она выдержала паузу, смахнула несуществующую пылинку со своего жуткого платья и снисходительно кивнула.
— Вы щедры, Гюнтер. Ваше предложение греет мне душу, но я вынуждена отказаться. Однако я благодарю вас за предоставленную возможность. Вы дали мне крышу над головой, когда я в этом нуждалась, и я этого не забуду.
Трактирщик только крякнул, махнув рукой. Он понимал, что спорить бесполезно. Эта необычная девушка явно не собиралась всю жизнь драить пол за тарелку супа.
Берт ждал ее на улице. Он был мрачен, молчалив и напоминал человека, идущего на эшафот. Еще бы, ведь впереди маячили расходы, а расставаться с собственными деньгами этот пройдоха ненавидел.
До города они добрались на попутной телеге, груженной мешками с зерном. Маргарита всю дорогу молчала, мысленно прокручивая в голове концепцию своего нового образа. Город встретил их шумом, толкотней, криками зазывал и грохотом колес по булыжной мостовой.
Берт уверенно свернул в лабиринт узких улиц и вскоре привел ее к вывеске, на которой красовались ножницы и катушка ниток.
— Лавка мадам Клодин, — хмуро буркнул он, толкая стеклянную дверь. — Лучше не найдешь, но цены тут такие, что хочется немедленно кого-нибудь ограбить. Выбирай быстрее, пока я не передумал.
Внутри лавка была заставлена манекенами, рулонами тканей и зеркалами. Навстречу им выплыла дородная дама с сантиметровой лентой на шее. Она скользнула по Маргарите презрительным взглядом, оценив ее лохмотья, но Берт молча бросил на прилавок серебряную монету, и лицо мадам Клодин мгновенно озарилось профессиональной улыбкой.
Берт попытался было оттеснить свою напарницу к рядам с простенькими льняными платьями.
— Вот это, синенькое, вполне сойдет, — процедил он сквозь зубы. — Чистое, новое, что тебе еще нужно?
Маргарита даже не удостоила его ответом. Она властно отодвинула каталу в сторону и направилась вглубь лавки, туда, где висели наряды из плотного шелка и бархата. Настоящая актриса знает: костюм — это половина успеха. Дешёвая ткань выдаст самозванку с головой, как бы гениально она ни играла. Ей нужны были доспехи.
Она перебрала с десяток вариантов, безжалостно бракуя рюши, нелепые банты и ядовитые расцветки. Наконец ее пальцы наткнулись на то, что нужно. Платье насыщенного винного цвета. Строгий крой, длинные узкие рукава, глухой ворот, но при этом ткань струилась так, что подчеркивала каждый изгиб тела. Никакой дешевой пошлости. Исключительно статус, деньги и высокомерие.
— Я беру это, — безапелляционно заявила она.
Увидев ценник, Берт побледнел. Его длинные пальцы судорожно сжались.
— Ты сошла с ума, — прошипел он ей на ухо. — Это стоит двадцать золотых! За эти деньги можно купить стадо овец!
— Мне не нужны овцы, Берт. Мне нужно это платье. Плати. Или мы прямо сейчас расходимся, и ты идешь обыгрывать купца в одиночку, — Маргарита смотрела на него холодным, немигающим взглядом.
Катала скрипнул зубами. Он выкладывал монеты на прилавок с таким видом, словно вырывал их из сердца клещами.
Следующим пунктом была обувная лавка. После пыточных деревянных колодок Греты Маргарита была настроена решительно. Она выбрала изящные туфли из мягкой кожи на небольшом каблуке. Берт к этому моменту уже перешел в стадию мрачной обреченности и расплатился молча, лишь дергая щекой.
Они сняли две комнаты на первом и втором этаже неприметного постоялого двора в торговом квартале. До вечера оставалось несколько часов.
Маргарита заперлась в своей комнате. Она надела новое платье, обула туфли и встала перед мутным, покрытым трещинами зеркалом.
Странное чувство. Из зазеркалья на нее смотрела юная Элоиза, но с взглядом женщины, разменявшей восьмой десяток. Маргарита расправила плечи. Подняла подбородок.
Богатая наследница. Капризная, избалованная дрянь, которая не считает деньги, потому что никогда не зарабатывала их собственным трудом. Как ее играть?
Маргарита начала репетировать. Отрабатывать походку — неторопливую поступь человека, который уверен, что весь мир подождет. Отрабатывать взгляд — равнодушный, смотрящий на людей, как на пустое место. Она стояла перед зеркалом, добиваясь идеальной, презрительной складки в уголках губ. Она искала правильный тембр голоса. Элоиза говорила звонко и торопливо. Наследнице полагалось говорить, растягивая гласные, с легкой скукой.
К тому моменту, когда в дверь постучал Берт, Маргарита была готова. На сцену выходила не бывшая актриса и не обманутая жена. Выходила хищница.
Берт, шагнувший через порог, замер. Он окинул ее взглядом с ног до головы, и на его лице проступило искреннее восхищение.
— Дьявол, — только и выдохнул он. — Если бы я сам не платил за эти тряпки, я бы решил, что ты действительно герцогиня.
— Заткнись и веди, — бросила Маргарита, даже не повернув головы в его сторону.
«Слепой боров» располагался в самом злачном районе города. С виду это был обычный трактир, но нужные люди знали, что настоящая жизнь кипит в задних комнатах, скрытых за тяжелыми дубовыми дверями. Там царил полумрак, горели свечи, а на столах лежало сукно, повидавшее больше разорений, чем городская казна во время войны.
Они вошли в игровую залу. Воздух здесь был плотным, сизым от табачного дыма. Вокруг столов толпились зрители, наемники, сомнительные личности и те, кто уже проиграл все до последней нитки.
За центральным столом шла крупная игра. В самом центре восседал тот самый купец, торгующий шелком. Грузный, холеный мужчина с перстнями на каждом пальце. Лицо его было сосредоточенным, глазки-бусинки внимательно следили за колодой. Он выигрывал, и кучка золота перед ним постепенно росла.
Маргарита шагнула к столу. Берт шел на полшага позади, создавая иллюзию покорного слуги при властной госпоже.
Она не стала просить разрешения присоединиться. Она просто подошла к пустующему стулу, властно постучала ногтем по спинке, заставляя сидевшего рядом наемника поспешно отодвинуться, и грациозно опустилась на сиденье.
Разговоры за столом стихли. Купец поднял голову. В его взгляде мелькнуло удивление, смешанное с раздражением. Женщины редко садились за этот стол, а такие женщины — никогда.
— Мы играем по-крупному, милочка, — процедил он. — Здесь не место для девичьих забав.
Маргарита лениво перевела на него взгляд. Она смотрела на купца так, словно обнаружила на своей туфельке грязное пятно.
— Берт, милый, — произнесла она тягучим, полным смертельной скуки голосом. — Этот человек, кажется, считает свои медяки крупной игрой. Положи на стол сотню золотых. Пусть он успокоится.
Берт, не моргнув глазом, вытащил из-за пазухи увесистый кошель и швырнул его на сукно. Звон монет произвел магическое действие. Лицо купца пошло красными пятнами. Его эго было задето. Какая-то пигалица посмела усомниться в его состоятельности!
Игра началась.
Маргарита творила чудеса. Она не просто играла в карты, она вела психологическую осаду. Она зевала, когда купец долго думал над ходом. Она брезгливо морщила нос, когда он тянулся к банку. Она делала совершенно абсурдные, нелогичные ставки, ломая все привычные схемы игры.