- -
- 100%
- +
Глава 1
Егошихинский медеплавильный завод Кунгурского уезда
Казанской губернии (село Егошиха), сентябрь 1768 года
В те годы, на месте, где суждено было вырасти столице Пермского края, шумел и дымил Егошихинский медеплавильный завод.
Завод – это целый мир: с гулом печей, грохотом молотов, угрюмыми бараками для рабочих. Недалеко от завода – пруд, чьи воды отражали огненное зарево плавильных печей. И конечно же особый запах – смесь дыма, угля и раскаленного металла.
Рядом с этим царством огня и железа ютился и другой мир – село. Здесь, на пыльной главной улице, среди лавок и кабаков, стоял двухэтажный дом рыботорговца Савелия Белова.
На первом этаже дома зияла открытая настежь дверь в лавку, не закрывавшаяся ни зимой, ни летом, откуда тянуло резкой волной рыбного духа. Поэтому, ещё за несколько шагов было не сложно догадаться, чем здесь торгуют. На втором этаже – жил сам хозяин с семьей.
Войдя в лавку, покупатель попадал в царство полумрака и холода. Воздух был густым и стоячим, как рассол в бочке. Пахло так, будто в лавку приволокли кусок Балтийского моря – холодного, сурового.
Пол был земляной, утоптанный до твёрдости камня, вечно влажный и склизкий. С потолка, похожие на гирлянды, свисали связки вяленой воблы и судака.
Вдоль стен стояли огромные, почерневшие от времени и влаги дубовые кадки и корыта. В одних плавала, медленно шевеля жабрами, свежепойманная рыба – окунь, щука, язь. В других, залитые крутым рассолом, лежали тяжёлые, серо-розовые туши сёмги.
Главным же украшением и гордостью лавки был сельдяной куль. Это была огромная, в рост человека, плетёная из лыка корзина, доверху набитая знаменитой «царской» сельдью – самой дешёвой и популярной рыбой у простого люда. Сельди в нём были пересыпаны солью так обильно, что больше напоминали искрящиеся снежные сосульки.
Прямо на прилавке, на грубой холстине, лежали отборные экземпляры для богатых покупателей: белужий бок, осетровые вязиги, икра в берестяных туесах.
В углу, у печи, стояла небольшая коптильня, и в рыночные дни из неё валил едкий дымок, под которым на ольховых прутьях золотились тушки копчёной трески и сига.
Атмосферу довершали вездесущие мухи, гудящие над разделочной доской, и кот, вечно дремлющий на этой же доске, – главный и безнаказанный дегустатор товара.
Именно в этой вонючей рыбной лавке и застряла жизнь тринадцатилетнего Прохора. Его мир был самым малым и заключался в пространстве за прилавком, где на старом засаленном тулупе он и спал, затворённый на ночь, чтобы ничего не стащил. Его наверх не звали.
Мальчик проснулся ещё затемно, от скрипа двери на второй этаж. Из-за неё донесся смех двоюродных братьев – их будила тетка Арина, жена дядьки, чтобы умыться перед молитвой.
Когда-то, в другой жизни, его будили ласково: «Прошенька, солнышко, вставай, просфорку тебе из церкви принесли».
Мальчик был долгожданным сыном в семье зажиточного кожевника. Его ласкали, учили грамоте, мечтали отдать в учение к столичному мастеру. Но тятя с мамкой утонули два года назад – их лодку нашли разбитой на Каме. Вместе с ними утонуло и солнце в жизни Прохора. Опекуном стал родной старший брат отца, алчный и жестокий человек. Для дядьки Прохор – обуза, напоминание о брате, который был удачливее его.
Теперь будильщиком для мальчика был тупой удар сапогом о притолоку. «Вставай, щенок! На барке товар разгружать!» – гремел голос дядьки.
Выбравшись из-под тулупа, он потянулся к краюхе хлеба, оставленному с вечера. Хлеб был чёрствый, но тетка Арина, иногда украдкой подкладывала ему кусок посвежее. Только она его и жалела, тихонько гладила по голове, когда дядька не видел. «Терпи, сиротка, Бог терпеть велел», – шептала она, а в глазах у нее стояли слезы.
Глава 2
Разгрузка барки была адским трудом. Скользкие, обледеневшие туши осетров и тяжёлые, будто налитые свинцом, корзины с селедкой. Руки коченели, а спина горела огнём. Дядька лишь покрикивал с берега, поглядывая, чтоб парень баклуши попусту не бил. И вот, ближе к полудню, когда лавка была уже полна покупателями, дядька подозвал его.
– Прошка! – голос дядьки Савелия прозвучал резко, заставив мальчика вздрогнуть и бросить веник, которым он выметал из лавки рыбью чешую. – Поди сюда, щуплёнок!
Прохор подошёл, стараясь не встречаться с ним глазами. Савелий стоял у прилавка, держа в руках за хвост тушку самой крупной и отборной трески.
– На, держи, – он протянул рыбу, и его губы искривились в неприятной, кривой ухмылке. – Тащи ей. Аграфене Петровне. За околицу.
Он выговорил имя с такой ядовитой ненавистью, что Прохору стало жутко.
– Ведаешь, чей дом? – дядька пристально посмотрел на него, и в его глазах вспыхнул колючий, злой огонёк.
Мальчик похолодел. Ведал конечно. Тот дом на отшибе, под кривой ракитой, обходили стороной. Говорили, живёт там баба-вещунья, что по ночам с нечистой силой ворожит.
Савелий сунул тяжёлую рыбину в руки Прохору.
– Дядька, боязно… – выдохнул мальчик, сам ненавидя свою трусость.
– Боязно? – дядька усмехнулся. – Неси, кому сказано! Смотри не мешкай. Чтобы духу твоего тут не было! И не вздумай там языком молоть. Отнёс, и вон. – он повернулся спиной, ясно давая понять, что разговор окончен.
Прохор стоял, сжимая в руках холодную рыбину. Сердце его бешено колотилось. В приказном тоне Савелия он почуял что-то опасное, какую-то старую, глухую злобу, в которую его сейчас втягивали. А страх перед «ведьмой» смешивался с леденящим душу страхом перед дядькой. Ведь наказание за ослушание будет куда страшнее, чем любые сказки про ведьм.
Завернув треску в грубую холстину, он вышел на пыльную улицу.
Сентябрьское солнце ещё грело спину, но внутри у него было холодно и пусто. Каждый шаг по булыжной мостовой давался с трудом. Он медлил, как только мог, но вот уже из-за поворота показалась та самая кривая ракита, а под ней – низкая, почерневшая от времени изба с заколоченным ставнем.
Глава 3
Сердце Прохора вновь заколотилось так, что отдавало в висках. Он подошёл к покосившейся двери и, зажмурившись, прошептал молитву, которой когда-то учила мамка. Затем, собрав всю свою волю в кулак, робко постучал костяшками пальцев.
В звенящей тишине стук прозвучал оглушительно громко. Прохору послышалось шарканье. Он отшатнулся, готовый бросить рыбу и бежать, но дверь со скрипом резко отворилась.
На пороге стояла не костлявая старуха с крючковатым носом, как он ожидал, а женщина лет пятидесяти, худая, но прямая, с седыми волосами, убранными под простой платок. Лицо её было изрезано морщинами, но глаза – светлые, пронзительные, будто видевшие тебя насквозь.
– Чего тебе, внучёк? – голос у неё был низкий, хрипловатый, но беззлобный.
Прохор протянул свёрток.
– От дядьки…Савелия Белова… Рыбу… Аграфене Петровне…
Женщина молча развернула свёрток, и кивнула на грубый стол посреди горницы.
– Неси в избу, ставь на стол. Скажи Савелию, благодарствую. Видно, расщедрился. Уж не отравленная ли? – она произнесла это тихо, с горькой усмешкой, но не глядя на рыбу, а прямо на Прохора.
Изба оказалась не похожей на жилище колдуньи. Чисто прибрано, на полках сушились пучки трав, пахло мятой и воском. В красном углу – иконы, горела лампадка. На лавке у печи стоял большой медный таз, наполненный водой. Именно на него упал взгляд Прохора.
– А ты чего? Аль боишься меня?
Прохор молчал, потупившись.
– Поди-ка сюда, – вдруг мягко сказала она. И прежде, чем он успел отреагировать, её сухая, но тёплая рука легла ему на лоб. – Ох, дитя… Какая ж темнота на душе-то у тебя. Какая обида сиротская…
И тут же она резко взяла его за запястье и подвела к тазу.
– Силы небесные волнуются … ныне добрый день для правды. Загляни. Не меня бойся, а свою судьбинушку узри. Вода правду покажет.
Прохор попытался вырваться, однако её хватка оказалась цепкой. Он заглянул в воду, ожидая увидеть своё перекошенное страхом отражение, но вода потемнела и мальчик увидел другое.
Картина первая. Он видит лавку. Его дядька, с лицом, багровым от ярости, замахивается на него не кнутом, а железным ломом.
Картина вторая. Темнота, холод. Прохор, уже почти взрослый, в рваной одежде, бредёт по грязной дороге. На ногах – лязгающие, при каждом шаге, кандалы. За спиной слышны крики конвоиров. Это не страх, это – безысходность.
Картина третья. Он снова видит эту избу. На полу, в луже крови, лежит Аграфена. А из её чуть приоткрытого рта доносится предсмертный хрип.
Дикий, животный ужас вырвался из груди Прохора:
– Ведьма! Колдунья! Отпусти!
Мальчик рванулся что есть силы. Он выбежал из избы, бросившись наутёк, не разбирая дороги.
Из глубины дома послышался надрывный крик женщины:
– Постой! Внучёк!
Прохор уже не слышал. Или слышал, но ему должно быть почудилось. Ему нужно было бежать. Бежать отсюда, прочь от этого кошмара!
Сентябрьский воздух, еще недавно спокойный и теплый, закрутился внезапным вихрем. Солнце скрылось за рваной черной тучей. Где-то над Камой, на самом краю неба, глухо прокатился первый удар грома, будто небесная твердь дала трещину.
Прохор мчался, его гнала не только собственная паника, но и стремительно налетевшая буря. Ветер хлестал по лицу мокрыми ветками деревьев, а гром гремел уже прямо над головой. А он бежал, не чуя под собой ног.
Вдруг, всё вокруг заколебалось, закуталось в странный густой туман. Дорога, избы – всё теряло очертания, расплывалось в серой пелене. Прохор уже не бежал, а проваливался. Булыжники мостовой поплыли у него под ногами, стали мягкими, как густая болотная жижа. Последнее, что он почувствовал, – это удар о что-то твердое и полную, оглушающую тишину.
Глава 4
Город Пермь, сентябрь 2025 года
Теперь над Прохором было не солнечное осеннее небо над Егошихой, а груда обломков, сквозь которые пробивался неясный свет.
Со звоном в ушах и трясущимися руками он попытался встать, но что-то тяжелое придавило его ногу. От боли и беспомощности по щеке покатилась предательская слеза, а за ней подкатил комок к горлу, вырвавшись тихим, одиноким хныканьем. Ледяными пальцами Прохор вцепился в ладанку, висевшую на его шее. Ему казалось, что этот простой предмет был последним оберегом, способным развеять наваждение, и положить конец кошмару.
В это самое время к развалинам старого дома на окраине Перми подошли два друга.
– Ну и где тут твои сокровища? – Рома, коренастый паренек с вечно насмешливым прищуром, пнул ногой ржавую консервную банку. – В той игре, в которую мы вчера рубились, в таких развалинах всегда сундуки спрятаны, а тут одни кирпичи.
Костя, высокий и серьезный не по годам мальчик, не отрывался от экрана смартфона.
– Там по квесту был специальный артефакт. А тут… Смотри, какая фактура для панорамы! – он поднял телефон, пытаясь поймать ракурс. – Завтра проект сдавать по старинной архитектуре, а у меня ни одной живой фотки.
– Ну и зануда же ты, Костян. Завтра – это завтра, а сегодня еще воскресенье – фыркнул Рома.
– Ладно, давай зайдем внутрь, тут одна стена еще целая – сказал Костя, начиная снимать видео.
Они осторожно пролезли в пролом в стене. И вдруг оба замерли.
Из-за груды кирпичей в самом темном углу доносился тихий, сдавленный плач.
– Слышишь? – прошептал Рома, и вся его бравада куда-то испарилась.
Костя кивнул, отложив телефон. В заброшенном доме, где, по слухам, уже лет двадцать никто не появлялся, кто-то плакал. Они медленно двинулись на звук.
В луче фонарика с телефона они увидели его. Сидящего на земле мальчика, прижавшегося спиной к уцелевшей печке, и засыпанного осколками штукатурки. На вид – их ровесник. Но одетого в какую-то диковинную, будто театральную одежду: поношенную холщовую рубаху, заправленную в темные штаны, и грубые, стоптанные башмаки. Лицо его было испачкано пылью и слезами, а в глазах стоял такой немой ужас, что у ребят похолодело внутри.
– Эй, ты кто? Ты как сюда попал? – осторожно спросил Костя.
Незнакомец лишь сильнее вжался в стену, судорожно сглотнув. Когда он заговорил, голос его был хриплым от плача и звучал странно, растягивая слова, будто он читал по старой книге.
– Отпустите, молю… Я ничё не сделал… Рыбу дядькину ей отнес… Она… ведьма, в тазу всё показала… Кандалы…Кровь…
Рома и Костя переглянулись. Слова незнакомца были отрывистыми и бессвязными, но звучали с такой искренней болью, что сомнений в его испуге не оставалось.
– Какую рыбу? Какая ведьма? – растерянно спросил Костя, присаживаясь на корточки, чтобы не казаться таким высоким. – Ты заблудился? Тебя кто-то обидел?
– Дядька… Савелий… – выдохнул мальчик, сжимая кулаки. – Приказал рыбу отнесть Аграфене Петровне… А она… колдовство… в воде кандалы показала… и кровь!
– Ладно, ладно, не кипятись, – вмешался Рома, чей практичный ум быстрее Костиного аналитического склада оценил ситуацию. Он тронул друга за локоть и жестом показал на ногу Прохора. Штанина была порвана, а из-под темного, засохшего пятна на грубом сукне сочилась алая кровь. – Смотри, он и правда ранен. Надо ему помочь, а не допрос устраивать.
Рома достал из рюкзака бутылку с водой и влажную салфетку.
– Дай-ка сюда ногу, обработаем, а то занесешь заразу.
Прохор отшатнулся, увидев в руках Ромы прозрачную бутылку и маленький белый сверток. Его глаза округлились от суеверного страха.
– Чёй-то? Вода в склянке… бумажка… Веды колдовские?!
– Да это же просто вода! – не выдержал Рома и брызнул себе в рот. – Видишь? Не отрава. И салфетка. Вот.
Он протянул ее Прохору. Тот с недоверием потрогал влажную прохладную ткань, и его лицо выразило крайнее изумление.
– Мягкая… и благоуханная… – прошептал он.
– Где я? Не ее изба… Хоромы разоренные? – спросил Прохор немного оправившись от шока.
«Веды», «хоромы»… Слова были старинные. Костя – любитель истории, насторожился еще больше.
– Это заброшенный дом, – мягко объяснил он. – В Перми. Как тебя зовут?
– Прохор, – почти автоматически ответил мальчик и тут же испуганно прикусил губу, будто выдал страшную тайну.
– Я Костя, а это Рома, – представился тот. – Слушай, ты… ты не из какого-нибудь исторического кружка? На реконструкции?
В этот момент Рома, обработав рану – она оказалась неглубокой, решил сфотографировать найденыша и навел на него камеру телефона. Вспышка озарила темный угол и для Прохора это стало последней каплей.
Он вскрикнул, отползая от них, и уставился на маленький сверкающий прямоугольник в руке мальчика с таким ужасом, будто видел самого дьявола.
– Дух в шкатулке! Свет без огня! Колдовство! – его тело затряслось в новой, истерической дрожи. – Отпустите вы меня, Христа ради!
Парни снова переглянулись. Становилось ясно, что Прохор – не обычный потеряшка. Его страх, одежда, речь и реакция на простейшие вещи были слишком уж настоящими и слишком странными.
– Не бойся, сей предмет… безобидный, – убрал телефон Рома, сам напуганный такой реакцией. – Слушай, тебе надо к … лекарю. Или… в свои хоромы. Ты где … почиваешь? – напряг Рома свой мозг, чтобы вспомнить старинные слова.
– Егошиха, – вытер рукавом слезы Прохор. – У дядьки Савелия, в лавке.
– Какая Егошиха? – растерялся Рома. – Это город в России?
– У завода, – с надеждой в голосе уточнил Прохор, видя, что его наконец-то понимают. – Егошихинский завод.
В наступившей тишине было слышно, как где-то вдали просигналила машина. Костя медленно поднял на Рому взгляд, полный не просто удивления, а настоящего потрясения.
– Ром… – тихо сказал он. – Егошихинский завод… Он же… Он же перестал так называться в восемнадцатом веке.
Рома вытаращил глаза.
– В каком веке?! Ты чего несёшь? Может, он из какой-нибудь секты? Или из психушки сбежал и вырядился, как в музее?
Но Костя уже не слушал. Он снова смотрел на Прохора, на его абсолютно непонимающее лицо. И леденящая догадка, невероятная и безумная, начала зарождаться у него в голове.
– Ясно, – резко сказал Костя, принимая решение. – Его надо отвести к нам. Дома никого нет, бабушка уехала к своей сестре в Кунгур.
– Ты с ума сошёл? – прошипел Рома. – Ты этого… этого к себе в дом? А если он опасный?
– А если нет? Смотри на него! – Костя ткнул пальцем в сторону Прохора, который, дрожа, пытался высвободить свою ногу, застрявшую в груде кирпичей.
– Он как раненый зверь. Мы не можем его тут бросить.
Рома замялся, но совесть перевесила осторожность.
– Хорошо. Но если что, ты за него отвечаешь.
Глава 5
Уговорить Прохора сдвинуться с места оказалось нелегко. Костя надел на сопротивляющегося мальчика свою ветровку, чтобы не привлекать внимание прохожих, и ребята вышли на улицу.
Прохор боялся каждого шороха, а когда за пределами развалин показалась асфальтовая дорога и припаркованные машины, его будто парализовало.
– Телеги… без коней… – прошептал он, вцепившись в куртку Кости.
– Это машины, понимаешь? Ма-ши-ны, – терпеливо объяснял Костя, чувствуя себя космонавтом, пытающимся объяснить инопланетянину принцип работы тостера. – На бензине ездят. Как… э-э-э… как печка, только для езды.
Дорога до дома Кости превратилась в настоящее испытание. Прохор пугался всего, шарахался от прохожих в яркой одежде и один раз чуть не бросился бежать, увидев женщину с коляской. Лишь твёрдая рука Ромы, схватившая его за локоть, удержала мальчика на месте.
Наконец, они добрались до знакомой высотки. Подняться на лифте не удалось – при виде открывающихся дверей Прохор с таким воплем отпрянул, что Костя махнул рукой и повёл его по лестнице.
Войдя в квартиру, Прохор замер на пороге, обводя взглядом прихожую. Его взгляд скользнул по вешалке с куртками, по тумбе с ключами, по горящей лампочке на потолке. Он медленно, с благоговением переступил порог.
– Хоромы… – прошептал он. – И светло, словно днём… Свет без огня…
– Снимай обувь, у нас правила, – бросил Рома, разуваясь.
Прохор с недоумением посмотрел на свои башмаки, потом на лёгкие кроссовки Ромы, но покорно начал возиться с завязками.
Костя тем временем наскоро рассказал бабушке по телефону заранее придуманную историю про друга-погорельца, и та, особо не вникая, разрешила «мальчику переночевать».
– Вот, – Костя распахнул дверь в свою комнату. – Тут будешь спать.
Прохор осторожно шагнул внутрь. Его взгляд упал на большой плазменный телевизор на стене, чёрный экран которого отражал их фигуры. Он ахнул и отпрянул, указывая дрожащим пальцем.
– Там… там люди! В стене заточены!
– Да нет же, это телевизор! – Костя схватил пульт и нажал кнопку. Экран вспыхнул яркой картинкой – шла реклама автомобиля. – Видишь? Это просто картинка.
Прохор, не отрывая глаз от экрана, медленно опустился на колени. В его глазах читалось потрясение, смешанное с мистическим ужасом.
– Голоса из ниоткуда… движущиеся лики… – его голос дрожал. – Энто ли не ведовство великое?
Рома, наблюдавший за этой сценой, тяжело вздохнул и отозвал Костю в сторону.
– Костян, – тихо сказал он. – Ты сам-то понимаешь, что мы привели домой? Он не притворяется. Он… он реально из прошлого? Но так не бывает! Это бред! Что нам теперь с ним делать?
Костя молча смотрел на коленопреклонённого мальчика из восемнадцатого века, заворожённо глядящего в телевизор. Ответа у него не было. В голове крутилась одна и та же мысль: «Этого не может быть».
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.