Там, где цветут розы

Глава 17. Эрон

Пять дней.

Сто двадцать часов.

Семь тысяч двести минут.

Каждая цифра этого проклятого отсчета впечатывалась в сознание раскаленным клеймом. Время, которое должно было принадлежать нам. Время, когда я просыпался бы рядом с Оливией, вдыхая ее запах, въевшийся в простыни, вслушиваясь в ее сонное, чуть неровное дыхание.

Вместо этого — оглушающая пустота. Я пытался утопить ее в алкоголе, но в этот раз виски отказался работать. Он дурманил сознание, но был бессилен перед главным: перед черной, разъедающей яростью, что клокотала в жилах, будто кислота, прожигающая вены изнутри.

Я закрывал глаза и снова видел ее лицо. Бледное, испуганное, с огромными глазами, полными паники. И этого ублюдка, который вел ее, как собственность, с самодовольной улыбкой, которую так и хотелось превратить в кровавое месиво.

Меня остановил Аполло. Брат проследил за тем, чтобы я доехал до дома и вел себя хорошо.

— Не будь дураком, Эрон. Пойдешь на него сейчас и первой пострадает Оливия. Мэтт выставит тебя маньяком, а ее — жертвой, которую он «спас». Этот слизняк обернет все против тебя и против нее. Ты хочешь этого?

Я убью его, думал я, глядя на свое злое отражение в панорамном окне своего дома у океана. Надвигался ураган, и рев волн резонировал со штормом, который бушевал во мне. Тренированный разум услужливо строил план убийства. Проникновение, обезвреживание охраны, тихий выстрел.

Я хотел одного — ее возвращения. Но слова Аполло, как ледяная вода, немного остудили пыл ярости. Он был прав, черт бы его побрал. Мэтт Рейнольдс был не тем противником, которого можно было просто устранить. В его рукаве лежал козырь из связей и денег его отца. Необдуманный удар по нему отозвался бы эхом по всем, кто был рядом. И в первую очередь по Оливии.

Так что я не поехал крушить его башку. Я остался в своей стеклянной крепости и крушил бутылки. Именно в таком состоянии, на дне четвертого за день стакана, меня нашел звонок Дивы.

— Экхарт.

— Я не хочу сейчас говорить, — язык заплетался и я очень надеялся, что я правильно складываю буквы в слова.

— Можешь молчать и слушать. Чтобы завтра в девять утра был в ЦРУ. Надень костюм. И, ради всего святого, будь трезвым.

Связь оборвалась. Я отшвырнул телефон в сторону. Завтра мне должны вручать медаль за службу. Последние шесть лет я отдал государству, выполняя задания в его интересах. В официальных бумагах меня даже не существовало. По истечению моего срока годности, меня выкинут в помойку, а дальше я смогу расчитывать только сам на себя. Пока же мне пели дифирамбы о моей уникальности и незаменимости. Все это не имело ни малейшего смысла в мире, где Оливии нет рядом.

На следующее утро я не стал надевать чертов костюм. Я натянул свои нестиранные джинсы, футболку с логотипом Slipknot и накинул сверху кожаную куртку. Плевал я на их церемонии. Плевал на их награды. Пусть видят, кого они на самом деле награждают. Озлобленного пса, которого держат на цепи.

Все было вылизано до блеска для глаз камер. Выглаженные флаги, полированный паркет, безупречная форма службы безопасности. Воздух загустел от запаха дорогого парфюма, политических амбиций и лжи.

Огромное картина, которую подарил Рейнольдс, и над которой работала Оливия, висело в центре главного зала. Ее мастерство стало фоном для этого цирка. Перед картиной установили микрофон на небольшой требуне. Вокруг толпились журналисты с камерами. Меня начало мутить.

— Боже правый, Экхарт, на кого ты похож?

Дива материализовалась рядом, как джинн. Ее пальцы впились мне в локоть, оттаскивая меня за колонну.

— Я сказала надеть костюм.

— Я тебя не расслышал, — буркнул я, глядя поверх ее головы на зал.

— Да что с тобой? — ее голос потерял сердитые нотки и в нем появилась тревога. — Ты выглядишь так, будто неделю провел на помойке. И от тебя за милю разит алкоголем.

Что со мной? С меня словно содрали кожу, обнажив каждый нерв, и теперь любое прикосновение внешнего мира было пыткой. Я посмотрел на Диву, на Стальную Леди, которая держала в ежовых рукавицах самых жестких парней в стране, и слова полные боли потекли сами собой.

Я выложил ей все. Про Оливию. Про нас. Про Мэтта. Про то, как он забрал ее у меня. Про свою злость, которую я едва сдерживал. Про желание разобрать этого мудака по косточкам.

Она слушала меня, не перебивая. Непроницаемая маска на мгновение дрогнула. В глазах мелькнуло что-то, отдаленно похожее на понимание — и даже на жалость.

— Твою мать, Эрон, — она выдохнула, когда я закончил. — Я… не думала, что у вас все так серьезно.

— Теперь знаешь, — я провел рукой по лицу. — Так что можешь оставить свои нотации при себе.

Она покачала головой.

— Да, нотации подождут. Сначала разберемся с твоим ущербным видом. За мной.

Она снова схватила меня за локоть и потащила в свой кабинет, находу крича на кого-то в телефон. Через пять минут я был облачен в чью-то белую рубашку, которая оказалась мне мала в плечах. Дива застегнула ее на мне, едва не оторвав пуговицы.

— Ладно, сойдет, — проворчала она, выдергивая нитку из шва на рукаве. — Сейчас ты выйдешь, получишь свою ебучую медаль, улыбнешься, как идиот, и не устроишь сцену. Понял? А с этой… ситуацией… мы разберемся позже. Вместе. Я обещаю.

Я стоял в душном зале, чувствуя себя волком в овечьей отаре. Рубашка душила меня. Галстук, который Дива сунула мне, я наотрез отказался надевать. Я сканировал толпу, ненавидя каждого присутствующего здесь за их благополучие, за их улыбки, за то, что у них все в порядке, пока моя жизнь разваливалась на куски.

Мое сердце рухнуло в бездну.

Оливия стояла у стены, в тени своего творения. На ней была элегантное черная рубашка и черная юбка-карандаш. Ее плечи были ссутулены, взгляд опущен в пол. Даже с этого расстояния я видел неестественную бледность ее кожи и припухлость вокруг глаз, которую не мог скрыть даже искусный макияж. Она явно долго и много плакала за последнее время.

Все во мне замерло, а затем взорвалось. Он довел ее до слез. Мои пальцы сжались в кулаки так, что кожа на костяшках побелела от натяжения. Я сделал шаг в ее направлении, забыв о церемонии, о Диве, о всем на свете.

В этот момент к ней подошел Мэтт. На губах застыла улыбка, в которой читалось удовлетворение. Наклонившись у ней он что-то сказал ей на ухо. Она вздрогнула, словно от удара током, и подняла на него глаза. Изящные руки Оливии поправели его галстук. Пальцы дрожали, это я видел даже издалека. Ее губы растянулись в улыбку, в которой не было ни капли света, которую натягивают для чужих глаз, чтобы скрыть боль.

Мэтт сказал что-то еще, и она кивнула. Он держал ее в клетке из манипуляций и, вероятно, шантажа. Он заставлял ее играть роль счастливой невесты. Роль, которая медленно ее убивала.

Я стоял и смотрел, как он, довольный, положил руку Оливии на поясницу и повел ее вглубь зала, к гостям. Она шла, не глядя по сторонам. Я знал, что не вынесу этого. Ни секунды больше. Все планы, вся осторожность, все советы Аполло и Дивы — все превратилось в прах.

Церемония могла идти к черту. Мир мог лететь в тартарары.

Я пошел к ней сквозь толпу.

Глава 18. Оливия

Я ничего не чувствовала.

Это была не метафора, а медицинский факт. Состояние души, вывернутой наизнанку и промытой до стерильной чистоты. Я стала автоматом, запрограммированным на выполнение базовых функций. Встать, одеться, улыбнуться, съесть кусок тоста, прожить день, лечь в огромную, холодную кровать рядом с ним.

Мэтт пытался прикоснуться ко мне в первую же ночь. Его рука, холодная и уверенная, скользнула по моему бедру, когда я лежала, уставившись в потолок и стараясь, чтобы он не заметил, как я задерживаю дыхание.

— Не сейчас, — мой голос прозвучал хрипло и чуждо даже для моих собственных ушей. — У меня… начались месячные.

Глупая детская ложь. Но она сработала. Мэтт фыркнул и с отвращением отдернул руку, как будто прикоснулся к чему-то грязному.

— Надо было предупредить, — раздраженно бросил он, поворачиваясь на другой бок.

С тех пор я повторяла эту мантру каждую ночь и он верил. Или делал вид, что верит. Мне было все равно. Лишь бы он не прикасался ко мне.

Все было серым. Еда, улица за окном, его голос, его бесконечные разговоры о сделках, о политике, о том, какую вилку мне надо взять для рыбы. Я была куклой, которую одели в дорогие тряпки и поставили на полку, чтобы изредка показывать гостям.

Утром пятого дня, он объявил, что сегодня состоится церемония награждения лучших сотрудников ЦРУ.

— Ты едешь со мной.

Слова ударили по мне, как молоток по стеклу. Внутри все звенело и трескалось. Я знала, что он будет там.

— Я… я не могу, — выдохнула я, и комната поплыла перед глазами. Тошнота снова подкатила к горлу. — Мне плохо, Мэтт, правда. Голова кружится.

Он повернулся ко мне. Его лицо исказила вспышка неприкрытого гнева.

— Твое «плохо» меня больше не интересует, Оливия! — его резкий тон заставил меня вздрогнуть. — Это не просьба. Это твоя обязанность. Ты — моя невеста. Ты будешь там и ты будешь улыбаться. Поняла?

Мэтт никогда раньше на меня не кричал. Он использовал холодное презрение, манипуляции, но не визжащий крик. Теперь я отчетливо видела в нем не будущего политика, а избалованного мальчишку, которому отказали.

— Хорошо, — спорить было бесполезно. — Я пойду одеваться.

Стоя в толпе залитой искусственным светом, я старалась дышать глубоко, чтобы не потерять сознание.

Мэтт поднялся на сцену под бурные аплодисменты зала. Его лицо озарила улыбка победителя. Он подошел к микрофону, откашлялся и начал свою заученную речь.

Я знала ее наизусть. Он репетировал ее три дня. Тридцать три минуты. Я слышала ее из-за двери кабинета, слышала ее обрывки за завтраком.

«Уважаемые коллеги, партнеры, друзья… В это непростое время как никогда важно помнить о наших ценностях… Бла-бла-бла…»

Пустые слова, как и все, что он делал.

Я стояла и смотрела на него, чувствуя, как моя маска счастливой, гордящейся невесты трескается по швам. Еще немного, и я просто рухну на пол, или меня вырвет прямо на полированный паркет.

Резкий рывок. Чьи-то пальцы впились в меня и потащили в сторону. Я не успела ничего сказать. Толпа расступилась и сомкнулась снова.

Я узнала это прикосновение. Узнала его по тому, как все мое мертвое тело вдруг взорвалось электрическим током жизни.

Неприметная дверь с надписью "Уборка" открылась, и темнота помещения поглотила нас. Дверь захлопнулась, и мир снаружи исчез. Остались только мы и тишина, нарушаемая нашим прерывистым дыханием.

Прежде чем глаза привыкли к мраку, он прижал меня к стене. Спина ударилась о холодную поверхность, и я охнула от неожиданности. Его руки обняли меня за талию и притянули так близко, что я почувствовала каждый мускул его тела.

— Привет, дикая, — прохрипел Эрон.

Его губы нашли мои раньше, чем я успела ответить. Он целовал меня так отчаянно, как тонущий ищет воздух. Язык требовал ответа, зубы царапнули нижнюю губу, причинив сладкую, острую боль. Я застонала, и этот звук еще сильнее распылил его. Эрон прижал бедра к моим, дав почувствовать свое сильное возбуждение.

Мои руки вплелись в его волосы. Слезы текли по щекам и смешивались с вкусом виски и горечи на его губах.

— Я сходил с ума, — шептал Эрон. Губы прошлись по щеке, по линии челюсти, по шее. Он прикусил кожу под ухом, оставляя след. — Я думал, что умру. Я хотел прийти за тобой. Я хотел убить его, Лив, я хотел…

— Я знаю, — прервала я, целуя висок. — Я ничего не чувствую без тебя.

Эрон оторвался от моих губ, чтобы посмотреть на меня в полумраке. Его глаза горели огнем. Он опустил взгляд на мою рубашку. Пальцы быстро расстегнули пуговицы одну за другой. Он сжал грудь, большими пальцами провел по соскам, наклонился и прикусил один через тонкий кружевной край белья. Я запрокинула голову, ударившись затылком о стену, и выдохнула его имя.

Он опустился передо мной на колени. Сердце забилось с такой силой, что стук отдавался в горле. Он провел ладонями по моим бедрам вверх, под юбку, сжал плоть, оставляя на коже горячие следы.

— Эрон, нет… здесь… кто-то может…

— Пусть слышат.

Он приподнял подол юбки. Наклонился и провел языком по нежной коже совсем близко к центру, заставляя меня дрожать.

Эрон оттянул тонкую ткань в сторону. Теплый выдох коснулся чувствительной плоти и в следующую секунду его язык коснулся меня. Волна удовольствия прокатилась по телу. Мои руки взметнулись вверх ко рту, чтобы не выпустить громкий стон наружу. Ноги подкосились. Эрон подхватил меня под бедро одной рукой, не давая сползти по стене.

Он ласкал меня языком жадно и ритмично, чередуя широкие движения с точными, жесткими касаниями. Два пальцы глубоко проникли внутрь и начали двигаться в том же ритме, что и язык. Он нашел точку, от прикосновения к которой перед глазами вспыхивали белые вспышки. Я кусала свою ладонь, чтобы не вскрикнуть, но пошлые звуки все равно вырывались из горла. Вся апатия, весь мертвый холод испарился, сожженный его пламенем. Каждый нерв, каждая клетка пела от его прикосновения. Я была готова взорваться, разлететься на осколки.

Дверь распахнулась, впуская столб света из коридора. В проеме стояла Дива, отбрасывая на нас тень.

— Вы оба совсем рехнулись? — прошипела она, ее взгляд метнулся от Эрона, все еще стоявшего на коленях, ко мне, с задранной юбкой и перекошенным от страсти и ужаса лицом.

Эрон поднялся, заслоняя меня собой.

— Дива…

— Заткнись и слушай! Через сорок семь секунд тебе будут вручать награду! И если тебя не будет на сцене, если кто-то увидит, как ты выходишь отсюда с Оливией… Вы понимаете, что вас обоих сотрут в порошок?

Она говорила шепотом, но каждое ее слово било, как хлыст.

— Иди, — она толкнула Эрона к другой двери, которая вела к сцене. — Выйди через черный ход. Вернись в зал с другой стороны. И сделай вид, что ты, черт тебя дери, только что с Луны свалился!

Эрон посмотрел на меня. В его взгляде была буря из ярости и разочарования.

— Иди, — прошептала я.

Он нежно поцеловал меня в губы и исчез за дверью.

Дива тут же повернулась ко мне. Ее лицо все еще было строгим.

— Ты, — она схватила меня за руку, — за мной.

Не глядя по сторонам, Дива провела меня через лабиринт коридоров в свой кабинет. Войдя внутрь, она закрыла дверь на замок.

Я стояла посреди просторного помещения, дрожа от прилива адреналина, пытаясь привести в порядок рубашку и волосы.

— Сядь, — приказала Дива, указывая на диван. Она налила в стакан воды, кинула какую-то шипучую таблетку и протянула мне. — Выпей.

Я сделала несколько глотков. Вода была прохладной и помогла немного прочистить сознание.

Дива села напротив меня, положив ногу на ногу.

— То, что вы только что сделали, было идиотизмом чистой воды, — заявила она. — Романтичным, страстным, но абсолютно идиотским. Вас могли увидеть. Любой из тех ублюдков с камерами. Или охрана. Да кто угодно.

Я опустила голову.

— Я знаю.

— Но что сделано, то сделано, — продолжила она. Ее голос смягчился. — Ваша тайна теперь и моя тоже.

Я подняла на нее удивленные глаза.

— Вы… вы нас не выдадите?

Она коротко усмехнулась.

— Детка, я провела всю свою жизнь, защищая от нападок это место и своих людей. Эрон лучший из них.

Она встала и подошла к окну, глядя на город.

— Я вас прикрою, — сказала она твердо, снова поворачиваясь ко мне. — Но вы должны быть осторожней.

Она посмотрела на часы.

— Тебе нужно вернуться в зал. Его речь как раз подходит к концу. Выйди, улыбнись, похлопай Рейнольдсу. Сделай вид, что все хорошо.

Я кивнула. Мои ноги все еще дрожали, но внутри появилась новая опора.

— Оливия, — она окликнула меня, когда я уже взялась за ручку двери.

Я обернулась.

— Ничего не бойся. Ради себя и ради него.

Я опять кивнула и вышла из кабинета, снова надев маску.

Глава 19. Оливия

Когда официальная часть закончилась, я уехала, как только смогла, сославшись на мигрень. После награждения и торжественных речей, гости собрались на фуршет, обмениваясь лживыми речами и завистливыми взглядами. Меня мутило от осознания того, что всего в паре десятков метров стоял Эрон, а я даже не могла посмотреть в его сторону.

Мэтт, окрыленный собственным успехом и аплодисментами, отпустил меня без особых препирательств.

— Убедись, что ты будешь отдохнувшей и сияющей к вечеру, — сказал он, чмокнув меня в лоб. — Я забронировал столик в «Элизиуме». Отметим мой триумф.

Вернувшись в пентхаус, я сняла с себя всю одежду и пошла в спальню. Сон моментально захватил меня, стоило мне залезть под одеяло.

Будильник прозвонил в шесть вечера. Я встала и приняла душ. Я вызывала такси к семи часам и не успев открыть шкаф, когда на столе завибрировал телефон.

Мэтт: Жду тебя в ТОМ самом платье. Хочу, чтобы все видели, какая у меня шикарная женщина.

Он хотел, чтобы я надела до жути пошлое платье из золотого бархата, которое он привез мне из Милана. Я выглядела в нем, как дешевая проститутка, выставленная на всеобщее обозрение. Но я больше не собиралась подчиняться его прихотям.

Я быстро и решительно натянула узкие черные джинсы и простой белый топ, завершив образ любимыми белыми туфлями на каблуке. В голове пронеслась мысль о том, как было бы здорово воткнуть каблук Мэтту прямо в глаз. Волосы я собрала в высокий хвост. Почувствовав прилив странной, нервной энергии, я схватила сумочку и спустилась вниз.

Через час дороги по пробкам, я наконец добралась до клуба и я сразу же направилась к бару.

— Два шота текилы. Без соли и без лайма, — громко сказала я бармену, пытаясь перекричать музыку.

Он поднял бровь и улыбнулся, молча наливая текилу. Я взяла стопку и опрокинула ее без промедления. Затем взяла вторую и повторила свое движение. Обжигающая жидкость пролилась по горлу, алкоголь моментально ударил в голову, добавив ощущение ложного мужества.

Я быстро нашла Мэтта. Он сидел в полумраке клуба, у самого края бара. Рядом с ним крутилась высокая брюнетка в обтягивающей юбке и белой шелковой рубашке, расстегнутой настолько, что было видно алое кружево бюстгальтера. Рука Мэтта лежала на ее соблазнительно изогнутой попе. Они близко склонились друг к другу и о чем-то мило шептались.

Что-то острое и холодное кольнуло меня под сердце. Не ревность. Боже, нет. Нечто гораздо более простое и ясное. Отвращение. И дикое, почти истерическое облегчение.

Я подошла к парочке и встала напротив них. Мэтт заметил меня и его лицо на секунду исказилось испугом. Затем быстрой оценкой моего внешнего вида, и наконец — вспышкой гнева. Он резко, как будто его укусили, отдернул руку от тела брюнетки и встал.

— Лив, солнышко! — его голос прозвучал неестественно слащаво для него. Он притянул меня к себе в объятия. Я же осталась неподвижной, подставив под его холодные губы щеку для поцелуя.

— Что ты на себя напялила? Я же просил надеть платье, — прошипел он мне на ухо, не выпуская из рук.

— Твое платье не подходило под мое настроение, — ответила я, глядя прямо в глаза брюнетке.

Брюнетка смерила меня оценивающим, насмешливым взглядом.

— Ты представишь меня своей подруге?

Мэтт немного ослабил хватку.