Чеснок в горшочке

Глава 1. Чеснок в горшочке

К тому моменту, когда автобус въехал в Чернореченск, Гавриил успел трижды пожалеть, что не согласился на предложение отца довезти его до общежития, и столько же раз решить, что всё-таки правильно отказался. Первые два часа дороги он держался неплохо, потом рядом подсела женщина с двумя пакетами: из одного пахло копчёной рыбой, из второго время от времени доносилось обиженное мяуканье. Впереди маленький ребёнок обнаружил, что спинку кресла можно откидывать назад, и принялся проверять механизм на прочность с методичностью человека, которому за это платят. В лесу всё было проще: если что-нибудь настойчиво било тебе по коленям сорок минут подряд, вопрос обычно решался либо сменой позиции, либо пониманием, что ты зачем-то лёг на муравейник. Здесь же следовало терпеть, улыбаться и делать вид, что так устроена цивилизация.

Гавриил терпел, хотя с каждой минутой всё сильнее сжимал пальцы на ремне рюкзака и всё чаще поглядывал в окно, словно мог одним взглядом ускорить автобус. За стеклом постепенно исчезали сосны, уступая место гаражам, пятиэтажкам с застеклёнными балконами, рекламным щитам, автосервисам и магазинам. По количеству вывесок «ШАУРМА» город явно опережал родную общину примерно бесконечно. Чернореченск оказался больше, чем он представлял по карте, но меньше, чем можно было предположить по рассказам матери, которая в последние две недели говорила о его отъезде таким тоном, будто он собрался не в соседнюю область учиться, а вступить в иностранный легион.

Телефон завибрировал в кармане. Мама: «Доехал?» Следом, прежде чем Гавриил успел ответить: «Ты только не таскай всё сам, если тяжёлое». И ещё, уже от Яромиры: «Если убьёшься об городской бордюр в первый день, я заберу твою комнату».

Гавриил посмотрел на сообщения, потом на огромный походный рюкзак у ног, спортивную сумку, пакет с домашней едой, свёрнутую куртку и небольшой старый глиняный горшок со сколом у основания, который мать перед самым отъездом вынесла из дедовой мастерской и сунула ему в руки со словами: «Поставишь на подоконник, хоть что-то живое рядом будет».

Живым оказался чеснок.

Почему именно чеснок, мать не объяснила. Возможно, потому что помидоры в августе перевозить было поздно, а фиалок у них никто не держал принципиально. Возможно, потому что Гавриил с детства выращивал всякое съедобное просто из интереса и весной умудрился занять рассадой половину окна в своей комнате. А возможно, мать прекрасно понимала, насколько смешно будет выглядеть её сын, впервые приехавший жить среди людей, с огромным рюкзаком, охотничьим ножом, спрятанным на самом дне вещей, и горшком чеснока в руках.

Последнее было наиболее вероятно, и от этой мысли Гавриил невольно усмехнулся, хотя женщина с кошачьими пакетами тут же покосилась на него, будто решила, что он смеётся над мяуканьем.

«Доехал. Пока не убился», — написал он обеим, подумал и Яромире добавил: «Комнату всё равно не получишь».

Ответ прилетел мгновенно: «Поздно. Я уже переставила шкаф».

Гавриил успел только беззвучно выдохнуть, как автобус остановился с таким тяжёлым вздохом, будто Чернореченск тоже не входил в его планы, и водитель объявил конечную. Гавриил дождался, пока пассажиры вытащат из багажного отсека чемоданы, клетчатые сумки и детский велосипед без переднего колеса, после чего навьючил на себя всё своё имущество. Чеснок он взял отдельно и ещё раз посмотрел на записанный матерью адрес.

До общежития было двадцать семь минут пешком. Он прошёл их за сорок пять, успев за это время сначала разозлиться на навигатор, потом на город, потом на себя и наконец решить, что злиться на город несправедливо: город не виноват, что его дворы проектировали люди, которые явно считали прямую линию личным оскорблением. Навигатор предложил пройти через двор, который на местности оказался перекрыт металлическим забором высотой метра в два. В лесу Гавриил просто обошёл бы препятствие и вернулся на нужное направление. Здесь же обход сначала привёл его на детскую площадку, потом во двор дома с кодовым замком, где выяснилось, что выход всего один и он ровно там, откуда Гавриил пришёл.

Через десять минут он перестал доверять карте и спросил дорогу у мужчины, курившего возле подъезда.

— Техникум? — Мужчина смерил взглядом рюкзак, сумку и чеснок, после чего лениво махнул сигаретой вдоль улицы. — Туда. До светофора, потом направо, там увидишь старое красное здание, за ним общага.

— Спасибо, — Гавриил перехватил съезжающую с плеча лямку и уже сделал несколько шагов, когда мужчина окликнул его.

— Только ты в старое не заходи. Там стоматология.

— А почему я должен был туда заходить? — Гавриил остановился и обернулся, придерживая горшок ладонью, потому что одно из зелёных перьев опасно накренилось.

— Все заходят. — Мужчина затянулся, посмотрел в сторону красного здания так, будто и сам когда-то стал жертвой этой городской ловушки, и пожал плечами.

Чернореченск начал нравиться Гавриилу чуть больше, и он даже позволил себе коротко улыбнуться.

Общежитие обнаружилось за учебным корпусом, который действительно был красным, старым и достаточно мрачным, чтобы в нём можно было одновременно учить будущих электриков, снимать исторический сериал и прятать как минимум одно проклятое зеркало. Само общежитие выглядело проще: пятиэтажное кирпичное здание с облупившейся краской на крыльце, металлической дверью и двумя лавочками, на одной из которых сидели трое парней примерно его возраста. Они лениво проводили взглядом сначала Гавриила, потом его вещи, потом чеснок.

Один поднял брови. Гавриил, которому обе руки были заняты и потому возможности выразить своё отношение как-нибудь сложнее всё равно не оставалось, посмотрел на него в ответ, чувствуя, как усталость постепенно уступает место раздражению.

Парень выдержал взгляд секунды две и отвернулся к товарищам. Вот и познакомились.

За дверью пахло хлоркой, старым линолеумом и чем-то жареным, причём последнее уверенно побеждало первые два запаха. В небольшом холле стоял стол, за которым сидела крупная женщина в серой кофте, листала бумаги и одновременно следила за телевизором, где мужчина в костюме объяснял женщине в красном платье, что результаты экспертизы полностью меняют ход расследования.

— Фамилия? — Женщина не подняла головы и повела ногтем вниз по отпечатанному списку.

— Ратников. Гавриил. — Он поставил сумку на пол раньше, чем плечо окончательно онемело, и придвинулся к столу, чтобы самому увидеть нужную строку.

Ноготь остановился. Женщина перечитала имя, словно в первый раз ему не поверила, затем всё-таки посмотрела на Гавриила. — Серьёзно? Родители верующие?

— Нет. — По её лицу уже было понятно, какой вопрос последует, и Гавриил успел только перехватить ремень рюкзака.

— Тогда за что они тебя так? — спросила она. Надежда прожить в новом месте хотя бы пять минут без этого разговора закончилась почти сразу после регистрации.

С лавочки у стены кто-то кашлянул, очень похоже пытаясь спрятать смех. Гавриил перевёл взгляд туда, увидел двух девушек с чемоданами и решил не уточнять, что его старшего брата зовут Витольд, младшую сестру Яромира, а отец однажды совершенно серьёзно предлагал назвать третьего сына Святополком, если тот родится. На фоне семейной традиции Гавриил вообще отделался легко.

— Привык, — сказал он, снова поправляя рюкзак и стараясь, чтобы голос прозвучал спокойнее, чем он себя чувствовал.

Женщина одобрительно кивнула, будто стойкость перед собственным именем была первым испытанием на право проживания, поставила галочку в списке и протянула ему лист.

— Маргарита Сергеевна. Комендант. Расписываешься здесь, здесь и здесь. Курить в комнатах нельзя, пить нельзя, электроплитки нельзя, кипятильники нельзя, гостей после одиннадцати нельзя, переставлять мебель без разрешения нельзя, выносить мебель нельзя, ломать мебель тоже желательно не надо. Холодильник на кухне общий, но если положишь туда что-нибудь хорошее и не подпишешь — считай, пожертвовал коллективу.

Она говорила привычно, почти не делая пауз, передвигая ручку с одной строки на другую, а Гавриил тем временем читал бумагу. Правила были понятными, кроме пункта про открытый огонь, который был выделен жирным шрифтом и подчёркнут красной ручкой дважды.

— А свечи? — спросил он, задержав палец на строчке.

Маргарита Сергеевна перестала следить за телевизором и повернулась к нему.

— Какие ещё свечи? — Маргарита Сергеевна наконец оторвалась от телевизора.

— Обычные. Если свет отключат. — Гавриил задержал палец на строчке, уже понимая, что лучше было просто расписаться.

— Фонарик купи.

— Есть. — Он хлопнул по боковому карману рюкзака.

Маргарита Сергеевна посмотрела сначала на карман, потом на него. — Тогда свечи тебе зачем?

— Вопрос был теоретический.

— Теоретически увижу свечу — практически будешь жить на улице. — Она забрала лист и постучала ногтем по красному подчёркиванию. — Всё понял?

Гавриил кивнул, решив никогда не упоминать спиртовку из аптечки. Комендант смягчилась ровно настолько, чтобы достать из ящика ключ с тяжёлым брелоком. — Триста семнадцатая, второе место. Сосед тихий, учится, работает, по ночам приходит поздно, но никого не водит и музыку не орёт. Для общежития почти святой. Не испорти его.

— Постараюсь. — Гавриил взял ключ и потянулся за горшком, освобождая край стола.

— Это что?

— Чеснок.

— Я вижу, что не орхидея. Зачем он тебе?

— Растёт, — объяснил Гавриил и осторожно прижал ладонью одно из перьев, чтобы не задеть папку с документами.

На этот раз кашлянули уже обе девушки, и Гавриил почувствовал, как у него предательски дёрнулся уголок рта.

Маргарита Сергеевна прикрыла глаза, видимо, решая, стоит ли уточнять ещё что-нибудь, потом махнула рукой в сторону лестницы.

— Иди уже. Третий этаж. Если таракана увидишь — не корми.

В комнате триста семнадцать было открыто окно. Это Гавриил заметил первым, ещё до мебели и соседа, потому что створка стояла настежь, а лёгкая занавеска то прилипала к сетке, то надувалась внутрь от тёплого августовского ветра. Потом он увидел две кровати, два стола, высокий шкаф, тумбочки и человека у окна.

Тот стоял спиной, одной рукой придерживал деревянную раму, а другой листал лежавшую на подоконнике книгу, придерживая пальцем страницу. Рядом были разложены винты и отвёртка; видимо, он решил сделать перерыв. Высокий, худой, в тёмной футболке и домашних брюках, он выглядел слишком собранно для человека, который находился в комнате общежития в трёх шагах от облупленного радиатора. На столе возле его кровати лежала стопка книг, ноутбук, шахматная доска с расставленными фигурами и кружка. Никаких плакатов, грязных носков или пустых банок, которые Гавриил ожидал увидеть по рассказам Витольда о студенческой жизни, не наблюдалось.

— Здравствуйте. — Гавриил постучал костяшками по уже открытой двери.

Человек обернулся. Он был бледный, особенно рядом с загорелыми руками Гавриила. Взгляд скользнул по рюкзаку, сумке, задержался на горшке — и пальцы на книге замерли. Ненадолго, но Гавриил заметил: дома отец так же замирал перед фразой «я не запрещаю, но подумай ещё раз». Сосед ещё раз посмотрел на зелёные перья чеснока и закрыл книгу.

— Добрый день, — сказал он, отложив книгу на край стола, хотя руку убрал не сразу. Голос оказался низким и немного усталым. — Вы, полагаю, Ратников?

— Гавриил. Можно Гавр, — он поставил сумку возле свободной кровати и протянул руку, стараясь не выглядеть таким же уставшим, каким себя ощущал.

— Александр Завадский.

Они пожали руки. Ладонь у Александра была прохладной, но окно стояло открытым, да и сам Гавриил только что поднялся на третий этаж с двадцатью с лишним килограммами за спиной, поэтому сейчас ему любой человек показался бы холодным.

— А можно Саша? И на «ты»? — Гавриил высвободил руку и наконец стянул рюкзак с плеч. — А то я сейчас опять здороваться начну.

— Мне без разницы, как вам удобно. — Александр подвинул книгу, освобождая край стола. — Только рюкзак на винты не ставьте.

— Понял, — Гавриил опустил его рядом с сумкой. На «вы» сосед, видимо, собирался остаться. Ну, ему виднее.

— Вы это… выращиваете? — Александр снова посмотрел на горшок.

— Да, — Гавриил проследил за его взглядом и приподнял горшок чуть выше, словно чеснок нуждался в дополнительном представлении.

— Здесь? — Александр слегка наклонил голову.

Гавриил оглядел комнату, проверяя, не пропустил ли какой-то очевидный запрет на растениеводство.

— Если не возражаешь.

— Я пока пытаюсь определить, насколько именно я возражаю. — Александр перевёл взгляд с подоконника на свободный стол, потом обратно на растение. Он взял со стола отвёртку, покрутил её между пальцами и снова посмотрел на горшок.

Гавриил расправил плечи, чувствуя, как позвоночник с благодарностью возвращается примерно на место. Горшок он по привычке пристроил на подоконник, где света было больше всего.

— Может быть, на ваш стол? — Александр перестал чинить раму. Отвёртка так и осталась у него в руке.

— Там темнее. — Гавриил посмотрел на стол, потом на солнце, падавшее косой полосой вдоль подоконника.

— Насколько, по-вашему, чесноку принципиально? — Александр всё ещё держал отвёртку, но теперь явно интересовался уже не окном.

— При таком окне часа на два прямого света меньше.

Александр посмотрел на полосу света возле горшка и потёр переносицу. Жаловаться на чеснок, видимо, было неловко, но и оставлять его там не хотелось.

— Разумеется, — сказал он наконец, аккуратно положив отвёртку рядом с винтами. — Тогда подоконник.

— Если мешает, можно переставить на шкаф. — Гавриил уже расстёгивал рюкзак, но остановился.

— Нет. Там же темнее. — Александр поднял голову и посмотрел на шкаф так внимательно, будто действительно оценивал освещённость.

Гавриил не сразу понял, издевается сосед или действительно запомнил аргумент, но уголок его рта едва заметно дёрнулся. Значит, скорее первое. Хорошо, с чувством юмора жить проще.

Он начал разбирать вещи, стараясь не занимать чужую половину комнаты. Мать упаковала всё с военной тщательностью: футболки отдельно, тёплые вещи отдельно, лекарства в пластиковом контейнере, документы в папке, три банки варенья завёрнуты в полотенца. Где-то между свитером и запасными джинсами обнаружился пакет сушёных грибов, о котором Гавриил ничего не знал.

— Это сильно пахнет? — спросил Александр от окна и, не дожидаясь ответа, чуть повернул голову, явно принюхиваясь.

— Грибы. — Гавриил поднял пакет к лицу.

— Я догадался. — Александр медленно посмотрел на него через плечо.

— Значит, не сильно. — Гавриил понюхал ещё раз, теперь уже специально.

Александр тихо выдохнул через нос и вернулся к раме.

На самом дне рюкзака лежал длинный свёрток. Гавриил задержал руку, посмотрел на соседа и решил пока не доставать. Охотничий нож был совершенно законным, отец специально проверял документы перед поездкой, но объяснять в первый день незнакомому человеку, зачем студенту-первокурснику клинок с рукоятью из берёзы, не хотелось. Арбалет он вообще оставил дома после продолжительного семейного совета, на котором Витольд утверждал, что «в городе тоже всякое бывает», мать отвечала, что если в городе случится такое, для чего Гавриилу понадобится арбалет, то она сама приедет его забирать, а Яромира предлагала спрятать складной в чемодан.

В итоге отец положил ему только нож, аптечку, несколько защитных мелочей и сказал: «Ты туда учиться едешь, а не охотиться». Гавриил был с ним согласен, поэтому прикрыл свёрток футболками и вытащил учебную папку.

— Ты на каком курсе? — спросил Гавриил, расставляя книги на полке.

— На втором. Документационное обеспечение и архивоведение. — Александр закрутил винт и проверил пальцами раму.

Гавриил замер с книгой в руке. — У нас и такое есть?

— Второй год учусь и всё ещё надеюсь, что да, — ответил Александр, не оборачиваясь.

Гавриил поставил книгу на полку, уже улыбаясь.

— Я на лесном хозяйстве.

— Неожиданно, — отозвался Александр и снова взялся за раму.

— Почему? — Гавриил оглянулся.

— Не могу объяснить. — Взгляд Александра скользнул по его непромокаемым ботинкам, рюкзаку, пакету грибов и чесноку, после чего он немного приподнял бровь.

Гавриил усмехнулся и продолжил разбирать вещи. Разговор шёл легче, чем он ожидал. Александр не задавал лишних вопросов, не пытался выяснить, откуда именно приехал новый сосед, почему у него такой рюкзак и действительно ли родители назвали его Гавриилом сознательно. После нескольких недель семейных разговоров, в которых любое его действие обсуждали сразу пять человек и собака, возможность молча сложить футболки в шкаф казалась почти роскошью.

Снаружи во дворе кто-то крикнул, потом раздался смех, хлопнула дверь подъезда. Где-то в коридоре девушка громко выясняла по телефону, почему «две кастрюли — это не много, мам, нас тут вообще-то двое», сверху двигали мебель с такой убеждённостью, будто Маргарита Сергеевна ещё не успела сообщить им правила, а из открытого окна тянуло нагретым кирпичом и листьями старых тополей.

Совсем не лес. Гавриил расправил покрывало на кровати, сел и впервые за день почувствовал, что действительно приехал. Теперь ему здесь жить, и спрашивать, можно ли вечером уйти погулять, больше не придётся. Он добивался этого последние два года, спорил, подавал документы, ездил сдавать вступительные, доказывал, что образование ему нужно не потому, что он хочет уйти из семьи, а потому что не собирается до сорока лет быть человеком, которого отправляют «с Витольдом, чтобы посмотрел». Теперь всё получилось, и вместо торжественного ощущения свободы он сидел на жёсткой кровати, смотрел на шкаф цвета советского детского сада и думал, что мать наверняка забыла положить ему запасные шнурки.

На внутренней стороне дверцы шкафа обнаружился светлый прямоугольник с четырьмя отверстиями по углам. — Здесь зеркало было? — спросил Гавриил, проведя пальцем по одному из них. Александр посмотрел на дверцу так, будто давно перестал замечать след. — Было. Я его разбил. Случайно, если придерживаться официальной версии.

— А неофициальной? — Гавриил оглянулся на него. Александр убрал отвёртку в ящик стола и только после этого ответил: — По словам Маргариты Сергеевны, я заодно едва не перерезал себе вены осколком. После этого она запретила устанавливать в комнате новое зеркало. Общее висит в туалете, в конце коридора. — И ты туда ходишь? — Когда требуется. Гавриил ещё раз посмотрел на пустой прямоугольник. В общежитии, судя по всему, даже отсутствие предмета успевало обзавестись собственной историей.

Телефон снова завибрировал. Отец: «Заселился?» Гавриил сфотографировал комнату. На снимок попали его кровать, стол, часть окна и чеснок. Ответ отца пришёл через минуту: «Нормально. Цветок поливай».

Гавриил посмотрел на сообщение и написал: «Это чеснок». Отец долго печатал. «Тем более».

Гавриил тихо рассмеялся, и Александр поднял голову. Отложив отвёртку, он взял со стола очки и протёр их краем футболки.

— Родители?

— Да. — Гавриил поднял голову.

Александр надел очки и прищурился, проверяя стёкла.

— Проверяют, не погибли ли вы в большом городе?

Гавриил на секунду замер с телефоном.

— Ты откуда знаешь?

— У меня были родители.

Фраза прозвучала спокойно, но Гавриил задержался взглядом на его лице. Александр уже снял очки, отложил их рядом с книгой и вернулся к окну. Последний винт никак не поддавался; он сжал отвёртку крепче. Переспрашивать, что значит «были», Гавриил не стал.

Он убрал телефон в карман.

— Мои, скорее, проверяют, не начал ли город гореть. Отец уверен, что я справлюсь. Мать уверена, что я справлюсь, если буду есть три раза в день. Брат уверен, что я справлюсь неправильно. Сестра надеется, что нет.

— Большая семья? — Александр медленно повернулся от окна, всё ещё держа отвёртку.

— Два брата, сестра, — Гавриил слегка развёл руками, как будто это объясняло вообще всё.

— Сочувствую. — Александр посмотрел на него с новым пониманием.

— А я младший из братьев. Мне ещё нормально.

— Тогда беру свои слова обратно. — Александр подумал, поставил отвёртку на подоконник и коротко кивнул.

Он наконец закрыл раму. Стало заметно тише: уличный шум приглушился, занавеска перестала ходить ходуном, а чесночные перья слегка качнулись и замерли.

— Он сильно разрастается? — Александр посмотрел на них.

— Не особо, — Гавриил покосился на подоконник. — Это же чеснок.

— Хорошо, — Александр задержался возле окна, словно хотел сказать что-то ещё, но передумал.

Гавриил усмехнулся, хотя и не был уверен, что с новым соседом уже можно так шутить.

— Ты его боишься?

Александр застыл с кружкой в руке, потом медленно поставил её обратно на стол и посмотрел на Гавриила.

— Да, Гавриил, — сказал он совершенно серьёзным голосом, положив ладонь на край стола. — Именно поэтому я второй год живу в общежитии, работаю по ночам и питаюсь лапшой быстрого приготовления. Я вампир из древнего рода, финансовое положение которого особенно сильно подкосил чеснок.

Гавриил несколько секунд смотрел на него, потом рассмеялся — сначала коротко, почти недоверчиво, а затем уже открыто. Плечи затряслись, и он сел на край кровати, всё ещё улыбаясь. Александр выдержал ещё мгновение и тоже улыбнулся, совсем немного.

— Прости, — сказал Гавриил, потёр ладонью затылок и снова покосился на горшок. — Дурацкая шутка.

— Ничего. Я переживу, — Александр забрал кружку со стола и, прежде чем сделать глоток, ещё раз посмотрел на подоконник. — Если растение не подойдёт ближе.

— Оно не ходит, — Гавриил потёр нос, сдерживая новый смешок.

— Вы уверены? — Александр отпил кофе.

— Пока ни разу. — Гавриил тоже посмотрел на чеснок, словно впервые всерьёз допуская такую возможность.

— Тогда у нас есть шанс ужиться. — Александр поставил кружку.

К вечеру выяснилось, что шанс действительно есть. Александр освободил ему две полки в шкафу, показал, где сушить вещи, предупредил, что душ на четвёртом этаже лучше не включать одновременно с соседним, потому что вода там почему-то воспринимает это как личное оскорбление, и объяснил, как попасть в столовую коротким путём через двор. Гавриил в ответ достал из материнского пакета контейнер с картошкой, грибами и мясом, которую следовало съесть «сегодня, максимум завтра», и предложил соседу.

Александр сначала отказался и потянулся к книге, но Гавриил успел снять крышку. По комнате потянуло жареными грибами. Сосед посмотрел на контейнер, положил книгу обратно и подошёл к столу.

— Это грибы из того пакета?

— Нет, те сушёные. Эти жареные, — Гавриил подвинул контейнер ближе к середине стола и открыл второй отсек.

Александр пододвинул свой стул к столу Гавриила, хотя пока явно ещё не признавал это согласием на ужин.

— А мясо?

— Кабан.

— В смысле дикий? — Вилка в руке Александра замерла. Он поднял глаза.

— В прямом. Отец зимой добыл.

Александр посмотрел на мясо, потом на стоящий на подоконнике чеснок.

— Чеснока там нет. Клянусь, — не удержался Гавриил, проследив за его взглядом.

— Чем? — Александр перевёл взгляд обратно на него.

— Честью человека, который полдня тащил его сюда в отдельном горшке, — наконец нашёлся Гавриил.

— Допустим. — Александр ещё секунду смотрел на него, явно решая, заслуживает ли такая клятва доверия, потом всё-таки положил себе кусок.

— Могу мать набрать, она подтвердит.

— Не надо, — Александр быстро подвинул тарелку к себе. — В первый день знакомства с вашей семьёй мне вполне достаточно вас и чеснока.

Гавриил хмыкнул и положил себе картошки. В результате ели за его столом, сдвинув тетради на подоконник. Кухню Гавриил пока не нашёл, а Александр утверждал, что знакомство с ней лучше отложить до утра, когда психика будет отдохнувшей. Картошка за дорогу немного размякла, но всё равно оставалась домашней, и после автобусных бутербродов казалась особенно хорошей. Александр ел медленно, аккуратно, будто и обычный пластиковый контейнер требовал соблюдения этикета, зато добавку взял без напоминаний, и Гавриил с удовольствием подвинул к нему контейнер: зря, что ли, тащил.

Александр доел последний кусок мяса и отложил вилку.

— Вкусно. Передайте матери благодарность.

— Передам. — Гавриил закрыл контейнер.

— Только не говорите, что я сначала отказался. — Александр уже потянулся за кружкой, но остановился.

— Почему? — Гавриил поднял на него глаза.

— Она решит, что вы живёте с идиотом.