- -
- 100%
- +
В актовом зале стояла духота. Акане, сидевшая в третьем ряду, закинула ноги на соседнее сиденье и рисовала в блокноте красным линером резкие ломаные линии, похожие на изломанные ветки. Когда вокруг становилось слишком громко и скучно, она открывала блокнот и погружалась в узоры, рождавшиеся из-под стержня в её руках. Собственный контролируемый хаос дарил чувство покоя.
Конкурс талантов шёл своим чередом: ученики танцевали, пели и принимали вялые хлопки учителей. Девочка в пышном платье слишком сильно прижала микрофон к груди, и динамики отозвались резким скрежетом, от которого Акане передёрнула плечами и поморщилась. Она не любила эти мероприятия с первого класса: каждый год одно и то же — учителя с вымученными улыбками, родители с камерами и аплодисменты, которые ровным счётом ничего не значили. Старшеклассники на сцене воображали себя звёздами, остальные изнывали от скуки. Акане всегда досиживала до конца, не глядя по сторонам, и уходила.
А потом на сцену вышел парень из параллельного класса и сел за фортепиано. Акане почувствовала звук кожей, будто кто-то провёл смычком по позвоночнику, и только потом подняла глаза к сцене. Так бывает, когда долго сидишь в тишине, а затем в соседней комнате включается музыка: ещё не различаешь мелодии, но уже знаешь, что тишине пришёл конец.
Она присмотрелась к парню за инструментом, и его лицо показалось ей одновременно чужим и смутно знакомым, как лицо человека, которого сто раз видел в коридоре и ни разу не выделил из толпы. Девушка присмотрелась внимательнее: форма застёгнута на все пуговицы, плечи слегка сутулые, вьющиеся волосы доходили до мочек ушей. Пальцы пианиста бережно скользили по клавишам, извлекая тонкую, пронзительную и горькую одновременно мелодию. Акане замерла с широко распахнутыми глазами, в которых отражались только этот странный парень и клавиши. Красный линер выпал из ослабевших пальцев и покатился по странице. Ей почудилось, будто души коснулся свет фонаря на тёмном причале: сначала он загорелся едва заметно, на грани видимости, а затем вспыхнул ярче, и весь дурацкий актовый зал отодвинулся на периферию. Всё кругом померкло, осталась только музыка и бледные длинные пальцы музыканта.
«Что за чёрт», — вяло, без привычной язвительности подумала Акане. Она продолжала всматриваться в пианиста, пытаясь найти подвох. Обычный парень, но когда он играл, картинка менялась: музыка лилась сквозь него, зарождая внутри девушки нежный трепет. Она пришла в себя, дрожащими пальцами подняла линер с пола. Первым желанием было швырнуть его в стену или зарисовать весь блокнот линиями его рук. Но ещё лучше — встать и уйти, потому что всё происходящее было неправильным. Но она, конечно, не ушла, досидела до последней ноты, до момента, когда он убрал руки с клавиш и тишина опустилась на зал, подобно занавесу. Раздались жидкие аплодисменты, с задних рядов донеслось сонное сопение.
Джунко сзади прошептала: «Скукота, да?» Акане не ответила, продолжая смотреть, как парень встаёт, механически, на манер заводной игрушки, кланяется и уходит за кулисы, не взглянув в зал. Он даже не проверил, смотрит ли на него хоть кто-то. Ему было всё равно, и от этого Акане стало нестерпимо грустно. Она опустила взгляд на блокнот и среди рваных линий и хаоса обнаружила новый рисунок. Девушка не смогла вспомнить, как нарисовала его. Посредине листа раскинулись клавиши фортепиано и лёгкие невесомые руки, будто тушь сама легла на бумагу, пока разум был занят музыкой. Акане захлопнула блокнот, сунула его в сумку, чувствуя смятение.
«Да что ты себе позволяешь, Акане? Ты дочь семьи Сато, с четырнадцати лет умеешь подавать чай и кланяться под правильным углом, а тут какой-то неприметный парень из параллельного класса…» Но перед глазами по-прежнему стояли его пальцы и отрешённое лицо, которое теперь казалось красивее всего, что она видела в жизни.
— Акане, ты идёшь? — Джунко дёрнула её за рукав. — Обед через десять минут, а ты сидишь с таким лицом, будто призрака увидела.
— Иду, — бросила она, поднимаясь на негнущихся, предательски дрожащих ногах. Она, плюющая на школьные правила, рисующая злые эскизы и мечтающая вырваться из этого сонного городишки в Токийский университет искусств, не имеет права дрожать из-за какого-то пианиста.
Оставшиеся уроки Акане отвечала на автомате, рисовала на полях конспектов ноты и дважды перепутала кабинеты. Учитель истории рассказывал про эпоху Эдо, а она смотрела на доску и видела только его пальцы на клавишах. Одноклассницы обсуждали выпускной, но у неё в ушах стояла единственная мелодия, засевшая в голове и не желавшая уходить. На большой перемене девушка пошла в дальний коридор, минуя столовую. Там находился старый музыкальный класс, про который почти все забыли: в нём стояло расстроенное пианино, и она слышала пару раз, как оттуда доносилась музыка, но никогда не придавала этому значения. Теперь же шла целенаправленно, сама не понимая зачем.
Дверь оказалась приоткрытой, Акане заглянула внутрь. Пианист сидел за инструментом, опустив руки на колени, и смотрел на клавиши так, как смотрят на старого друга. Солнечный свет из окна падал на его вьющиеся волосы, и они блестели, как мокрый шёлк. Лицо парня оставалось неподвижным, но в этот момент Акане казалось, что оно выражает всё на свете.
«Кто же ты такой? — подумала девушка, впиваясь ногтями в дверной косяк. — Почему ты играешь так, будто внутри тебя пропасть, но снаружи полный штиль?»
Акане хотела войти к нему и отпустить какую-нибудь дерзкую шуточку вроде: «Эй, пианист, ты мне своей игрой эскиз испортил», но ноги не слушались девушку. Дерзость всегда выручала её в таких ситуациях, а сейчас привычная защита дала трещину. Акане молча наблюдала, как парень медленно, невесомо проводит кончиками пальцев по клавишам, не извлекая звуков. Он существовал сейчас в своём мире, где были только он и музыка.
Девушка отступила на шаг, захотелось убежать прочь. «Ну уж нет. Я не буду в это ввязываться». Чеканя шаг, она развернулась и пошла обратно. Спину держала прямой, подбородок вздёрнутым — идеальная дочь семьи Сато, помогали вбитые в голову годы тренировок по этикету. Однако под слоями цинизма и дерзости уже прорастало крошечное семя, имя которому — Нагиса. Она узнает это позже, а сейчас этот парень с пустыми глазами перевернул её жизнь с ног на голову. Акане ещё не подозревала, что музыка — единственный язык, который он понимает, и что встреча с ней станет первой искрой в его бесцветном мире.
Глава 2
Добротный старый дом семьи Сато стоял на западном берегу озера. Тёмную черепичную крышу и деревянную веранду так густо оплетала глициния, что в мае невозможно было разглядеть окон. Дому перевалило за шестьдесят, он ещё помнил прадеда Акане, который собственноручно вырезал табличку с фамилией Сато на воротах. Теперь эту табличку каждое утро тщательно протирал дед: привычка осталась с тех времён, когда он служил инженером в «Тойоте» и проверял крепёж каждого станка, как проверяют сердцебиение у больного.
Дед получал хорошую пенсию. Отец работал старшим менеджером в «Панасоник», мать давала уроки икебаны и чайной церемонии. Этих денег семье хватало, чтобы жить так, как подобает уважаемому роду из тихого городка у озера.
Акане слово «подобает» ненавидела. Оно с детства сопровождало каждый её шаг: форме подобает быть без единой складки, спине подобает быть прямой, чашке подобает быть в нужной руке, а поклон подобает совершать под правильным углом. К четырнадцати годам она могла провести чайную церемонию с закрытыми глазами и ослепительной улыбкой, от которой у соседских старух выступали слёзы умиления. Но всё это было бутафорией.
В тот день Акане вернулась домой позже обычного: сначала болтала с Джунко и Шизукой в школьном дворе, а когда подруги разошлись, ещё полчаса просидела на скамейке возле озера, глядя в тёмную воду. Она хотела отвлечься, но перед глазами снова и снова всплывали тонкие пальцы, скользящие по клавишам. Акане отмахнулась от видения и вошла в дом.
— Тадайма, — бросила она в пустоту прихожей, сбрасывая туфли.
— Окаэри, — донёсся из кухни голос мамы. — Ты поздно, Акане, ужин через двадцать минут. Переоденься и загляни к деду, он сегодня спрашивал о тебе.
Акане хмыкнула. Единственное, ради чего она возвращалась в этот дом без внутреннего содрогания, это дед. Девушка быстро поднялась на второй этаж, в свою маленькую комнату, залитую светом. Здесь «подобает» отключалось, как выдернутый из розетки шнур. Она вырвала из тетрадки свежий эскиз и повесила на стену к остальным: чёрно-красным наброскам, портретам, пейзажам озера, силуэтам незнакомцев, встреченных на улице и дорисованных по памяти. На столе громоздилась россыпь из линеров, ручек, скомканных блокнотных листов. Мать заходила к Акане редко и каждый раз недовольно поджимала губы: «Почему у тебя вечно такой беспорядок? Что скажут люди?» Родителей неизменно волновало: что скажут люди.
Акане переоделась в домашнее, схватила со стола свежий блокнот и спустилась вниз, минуя гостиную с неизменной икебаной на токономе. Мать меняла композицию каждую неделю. Девушка выскользнула через заднюю дверь в небольшой, но тщательно ухоженный сад. Его украшали замшелые крупные камни, древняя карликовая сосна, крошечный пруд с золотыми карпами, аккуратные, подстриженные дедом кусты. В дальнем углу, под старой сакурой, стояла маленькая беседка с семейным алтарём — буцуданом. Дед проводил там каждый вечер, протирая фотографии предков и таблички с именами, заменяя подношения. Сухонький, с редкими седыми волосами и морщинистым лицом, на котором время оставило больше доброты, чем строгости, сложив руки на коленях, он сидел на деревянной скамейке перед алтарём.
— Ты сегодня поздно, Акане, — произнёс дед, не оборачиваясь.
— Дед, у тебя глаза на затылке?
— У меня есть уши, а ты топаешь как самурай, слышно за три комнаты.
Акане фыркнула и села рядом. С ним можно было разговаривать, не подбирая слов. Может, потому что дед сам когда-то бунтовал: бросил семейное дело ради инженерии, уехал в Токио и влюбился в медсестру. Правда, потом всё равно вернулся в этот город, но бунт ему простили.
— Как прошёл конкурс? — спросил он.
— Скукотища. — Она немного помолчала, затем добавила: — Кроме одного момента.
— Какого момента?
— Один парень играл на фортепиано, и я слушала музыку душой, а не ушами. Ты понимаешь?
Дед покосился на внучку и хитро улыбнулся.
— Значит, не зря сходила.
Акане хотела поспорить, но вместо этого открыла блокнот и начала рисовать. Дед молчал рядом, он никогда не спрашивал, что она рисует, и не говорил, что это несерьёзно.
Ужин давно стал ритуалом, в котором каждому отводилось своё место. Стройная, изящная мать в безупречном кимоно, которое носила даже дома, следила, чтобы все ели правильно. Дед молча жевал рис и думал о своём. Акане смотрела в тарелку и мечтала, чтобы этот ужин закончился как можно быстрее. Но не в этот раз.
— Акане, — отец наконец отложил телефон на край стола и поднял на девушку глаза. — Я говорил с господином Танакой из отдела кадров, у них открыта стажировка для выпускников. Я попросил записать тебя на собеседование.
Девушка сжала палочки в руке и подняла взгляд на внушительную фигуру отца.
— Ты серьёзно?
— Вполне. «Панасоник» — стабильная компания. Начнёшь с административной должности, через пару лет дорастёшь до менеджера. Это именно то, что нам нужно.
Акане медленно положила палочки на край тарелки.
— Отец, я не хочу в «Панасоник». Я хочу в Токийский университет искусств, тысячу раз говорила.
Высокий мужчина с тяжёлым поджатым подбородком посмотрел на дочь.
— Художественный колледж? — он произнёс фразу так, будто речь шла о цирковом училище. — И что же ты собираешься там делать? Картинки рисовать? На это не прожить, пора научиться думать о будущем.
— Я о своём будущем и думаю, — угрожающе тихо ответила Акане.
Мать нервно втянула воздух, чайник в её руках накренился, капля кипятка шлёпнулась на скатерть, растеклась тёмным пятном. Дед поднёс чашку к губам да так и замер с приподнятым донышком. Акане перехватила его весёлый взгляд поверх ободка, и ей стало чуточку легче. Отец стукнул ладонью по столу.
— Разговор окончен. Собеседование во вторник, твоего мнения я не спрашиваю.
Акане встала. Одернула форменную юбку, глядя вперёд, шла, считая шаги до двери. В коридоре ускорила шаг, побежала в свою комнату вверх по лестнице. Плотно прикрыла створку двери, упала лицом в подушку и глухо заорала в ткань, пока не засаднило горло.
«Да что ты знаешь обо мне? — билось в голове. — Что ты вообще знаешь?»
Девушка рывком села, выдернула из кучи на столе потрёпанный блокнот. Первым делом Акане набросала пустое лицо. Потом чёрные, красные и снова чёрные клавиши. Она перерисовывала пианиста снова и снова, будто пыталась процарапать в памяти дыру или, наоборот, намертво вбить этот момент в память. Рисование стало её спасением лет с пяти, когда она впервые схватила фломастеры и разрисовала стену в гостиной. Отец тогда жутко кричал, а дед подошёл, присмотрелся, склонил голову к плечу и тихо сказал: «Зато смотри, как красиво вышло». С тех пор она рисовала всегда. Родители считали это детским увлечением, которое со временем пройдёт, но оно не прошло, став для девушки отдушиной. Им было всё равно. Глядя на каждый рисунок, сделанный для школьного конкурса, мать отвечала: «Хорошо, дочка». На каждое упоминание художественного колледжа отец повторял: «Выбери нормальную профессию». Родители не желали видеть её работ, и Акане давно перестала им показывать.
Следующим утром девушка встретилась с подругами на школьном дворе. Круглолицая толстушка Джунко принесла домашние моти и щедро ими делилась.
— Тебя вчера не было в столовой, — заметила она, набивая рот. — Опять рисовала?
— Типа того.
— Она смотрела на пианиста, — тихо вставила Шизука, невысокая девочка с мышиным голосом и огромными очками на пол-лица. Она осеклась и тут же покраснела, будто сказала что-то неприличное.
Акане поперхнулась.
— Чего? Ничего я не смотрела!
— Смотрела, — подтвердила Джунко, жуя. — Я сидела сзади и всё видела. Ты даже рот приоткрыла, прямо как героиня дорамы при виде главного героя.
— Я вам сейчас обеим клоуна на лбу нарисую, — мрачно пообещала Акане.
Джунко расхохоталась, Шизука спрятала улыбку за воротником.
— Кстати, знаешь, как его зовут? — прищуриваясь, спросила Джунко. — Я спросила у Харуки из его класса. Его зовут Нагиса. Говорят, странный, ни с кем не дружит и у него какие-то проблемы с общением.
Имя Нагиса означало берег, место, где земля встречается с кромкой воды. Акане повторяла его про себя снова и снова, и с каждым повтором в груди разрасталось тепло, которому она не могла найти объяснения. Она наконец поняла, на что похожа игра Нагисы: его музыка напоминала океан.
— Эй, Акане, ты куда? — растерянно крикнула Джунко вслед внезапно поднявшейся подруге.
Но Акане уже шла через школьный двор к музыкальному классу, не понимая почему. Ей нужно было увидеть его снова, хотя бы краешком глаза, через приоткрытую дверь.
Глава 3
Дом семьи Такахаси стоял на восточном берегу. Такую же бетонную коробку, как у них, имел каждый второй сосед по улице — застройка девяностых, ипотека до сих пор висела на отце. Перед входом из сухой земли торчали два дерева, посаженные ещё прошлыми жильцами. Шторы мать не признавала, говорила, что от них одна пыль, и повесила на все окна практичные жалюзи. Нагиса вошёл в прихожую и сбросил кеды у порога.
— Тадайма.
Из гостиной доносился шум телевизора, записанный смех поверх чьих-то голосов. Мать гремела посудой на кухне. Отец, судя по скрипу старого кресла, развалился перед экраном и не собирался вставать. Никто не обернулся на голос Нагисы, и он не ждал, что обернутся. Когда-то мать ещё пыталась: водила его по врачам — психологам, неврологам, терапевтам, всем подряд. Заполняла бесконечные опросники: оцените по шкале от одного до десяти, насколько ребёнок общителен, эмоционален, нормален. Нагиса запомнил светлые кабинеты, запах лекарств и тётю в очках, которая показывала ему карточки с нарисованными лицами.
— Что чувствует этот мальчик? А эта девочка?
Он не знал. Разглядывал улыбки, слёзы, нахмуренные брови и не чувствовал ничего — просто линии на бумаге. Со временем он научился угадывать правильные ответы по форме рта и положению бровей, как заучивают таблицу умножения. Чувствам он так и не научился. В десять лет врачи вынесли вердикт: полная врождённая алекситимия. Неспособность распознавать эмоции. Не лечится, но корректируется, нужны занятия, терапия, внимание. Родителей хватило года на два, от силы на три. Потом родился младший брат, обычный громкий младенец, который смеялся, плакал и тянул ручки. Нагиса стал невидимкой. Не со зла, просто родители устали и махнули рукой: не буянит, не хулиганит, учится средне, и ладно.
— Ты какой-то странный, Нагиса, — сказала мать, когда ему было двенадцать. — Неужели тебе совсем ничего не интересно?
Он промолчал. Интересно ему было, но как это объяснить словами, он не знал. Любовь к музыке началась со старой отцовской магнитолы, которую он собирался выбросить. Восьмилетний Нагиса подобрал её, унёс в комнату, включил. Внутри оказался забытый кем-то диск со сборником классики. Нагиса нажал кнопку, из дребезжащих динамиков полилась чарующая музыка. Звук ударил прямо в грудь и зазвенел внутри, как тугая струна, о существовании которой сам мальчик раньше не подозревал. Нагиса слушал найденный диск часами, на протяжении многих недель. Мальчик отматывал понравившиеся фрагменты назад и прислушивался к их звучанию, будто хотел разобрать мелодию по нотам: «Как это устроено? Почему один звук отзывается так, а следующий иначе?» Различать эмоции Нагиса не умел, но научился слышать математику, архитектуру звука.
Потом Нагиса начал мастерить простенькие инструменты. Первый соорудил из обувной коробки и резинок, вышла примитивная лира. Он натягивал резинки разной толщины и слушал, как меняется тон. За лирой последовали барабаны из кухонных кастрюль, затем флейта из бамбуковой палки, которую мальчик подобрал у озера. Родители смотрели на это с недоумением, отец всякий раз бросал: «Лучше бы ты уроки делал». В четырнадцать лет Нагиса впервые обратился к родителям с серьёзной просьбой.
— Подарите мне фортепиано.
Мать с отцом переглянулись.
— Это дорого.
— Я не прошу новое.
Через неделю отец привёз старенькую «Ямаху» с трещиной на крышке. Инструмент продавала семья, в которой ребёнок бросил музыкальную школу. Приглашённый настройщик покачал головой: «Для учёбы сгодится, не больше».
В музыкальную школу Нагиса не ходил, учился сам: по роликам в интернете, самоучителям, подбирая мелодии на слух. Сначала парень освоил гаммы, потом взялся за простые пьесы, а следом получились и сложные. Он скользил пальцами по клавишам так легко, будто родился со знанием, куда нужно нажимать. К пятнадцати он уже играл Баха, к шестнадцати перешёл на Листа, а к семнадцати сочинил свою первую композицию. Новый навык дарил чувство контроля. Нагиса жил по-настоящему, когда прикасался к клавишам. Школа отнимала время на предметы, которые не имели к музыке никакого отношения. Если бы он мог, то бросил бы учёбу и целыми днями играл. Примерно за месяц до выпускного классный руководитель спросил:
— Куда планируешь поступать, Нагиса?
— В Токийский университет искусств.
Учитель удивлённо поднял брови:
— Серьёзно? Это одно из самых престижных мест в стране. Ты уверен?
— Уверен.
Нагиса уверен не был, но не переживал за поступление, ему было всё равно на престиж. С тем же успехом он мог сказать «в консерваторию» или «в музыкальное училище», главное, чтобы учили музыке. Когда Нагиса заявил родителям о поступлении, они отреагировали как обычно.
— Музыка? — отец хмыкнул. — Ну, если тебе нравится…
— Лишь бы поступил хоть куда-нибудь, — добавила мать.
Родителям было всё равно, и Нагису это устраивало. Отец не сказал «это глупо», «найди нормальную профессию». Закончив композицию, парень перестал играть и убрал руки с клавиш. За окном чернилами разлилось озеро, на другом берегу горел крошечный одинокий огонёк в незнакомом окне. Нагиса ещё не знал, что за тем окном стоит девушка, которая, услышав его игру, не смогла остаться прежней и тоже смотрит на воду. Девушка, что рисовала его руки в своём блокноте. Он опустил пальцы на клавиши и начал сочинять новую медленную, с минорными переходами мелодию. Она напоминала ему тишину над озером.
Глава 4
Утро началось с математики. Акане заранее знала: на этом уроке она будет рисовать. Учитель Танака у доски выводил квадратичные функции, его голос монотонно гудел, как старый кондиционер. Она открыла блокнот на чистой странице. Красный линер скользнул по бумаге, оставляя ломкие угловатые линии. Тени и мягкие переходы она не признавала, зато чистый контур оттачивала до предела. Сначала на странице изогнулся дракон с гребнем во всю спину, рядом проступила маска злого духа.
— Сато.
Голос учителя разрезал тишину. Двадцать пар глаз обернулись к ней, кто-то с задней парты хрюкнул от смеха. Учитель выразительно посмотрел на её блокнот.
— Может, решите задачу у доски?
Акане поднялась, взяла мел и решила задачу за минуту. Вернувшись на место, она провела пальцем по странице блокнота: линер ещё был влажным. Джунко с задней парты показала большой палец, Акане фыркнула и перевернула страницу.
На большой перемене девочки втроём выбрались во двор. Джунко, как обычно, притащила контейнер с бенто и тут же начала раскладывать карааге. Шизука развернула онигири и принялась есть, аккуратно откусывая по кусочку. Акане ковыряла палочками обед, собранный матерью ещё затемно, и смотрела в сторону ворот.
— Слушай, — Джунко прожевала и прищурилась, — этот пианист, Нагиса… Харука говорит, он совсем странный, ни с кем не дружит.
— Может, ему друзья и не нужны, — тихо сказала Шизука.
Акане не ответила. Нагиса сидел на том же месте, что и вчера: на перилах, одну ногу закинув на перекладину, вторая болталась. В руках он держал толстую книгу с закладками. Солнце путалось в его волосах, ветер трогал страницы, и он придерживал их пальцем. Акане вытащила блокнот.
— О, опять, — хмыкнула Джунко.
Акане её не слышала. Она рисовала перила, согнутую спину, пальцы на странице, свет в волосах.
— Готово, — она развернула блокнот.
Джунко присвистнула. Шизука заглянула через плечо и тихо охнула. Акане захлопнула блокнот и до конца перемены больше не смотрела в ту сторону.
Вечером Акане возвращалась домой одна. Уроки закончились, но она задержалась в библиотеке над каталогом Токийского университета искусств, за чтением рисуя на полях конспектов. Отец бы этого не одобрил, ну и пусть. Солнце клонилось к закату, окрашивая озеро алым и золотым цветом. Она шла по тропинке вдоль берега, пинала камешки, когда заметила фигуру у воды. Нагиса стоял там, где дорожка расходилась надвое: левая тропа на западный берег, правая на восточный. Стоял спиной к ней, руки в карманах, плечи расслаблены. Он долго и неподвижно смотрел на воду. «Пройди мимо, — сказала она себе. — Он даже не заметит. Ему всё равно». Но ноги уже несли её вперёд. Она остановилась в двух шагах от него.
— Что ты там увидел? — спросила она.
Нагиса медленно повернул голову. Посмотрел на неё без всякого выражения.
— Воду. И небо. Вода отражает небо, поэтому синяя. Наверное, это красиво.
— «Наверное»?
— Она вскинула бровь. — Ты не уверен?
— Я не знаю, что такое «красиво». Мне объяснили, что это слово используют, когда что-то приятно глазу. Мне, кажется, приятно.
Акане уставилась на него. Парень говорил спокойно и буднично, как о погоде. «Я не знаю, что такое красиво». В голове не укладывалось.
— Ты всегда так разговариваешь? — спросила она.
— Как?
— Как робот.
Он на секунду задумался.
— Меня так называли в начальной школе. Я не робот, просто не понимаю, что люди имеют в виду, когда говорят о чувствах.
Акане помолчала. Она не знала, как на это реагировать.
— Я живу на этом берегу, — сказала она вдруг и кивнула на левую тропинку. — В доме с глицинией. С родителями и дедом, который говорит, что я топаю, как самурай.
Нагиса проследил за её взглядом.
— Я живу на другом. На восточном берегу, у нас не растёт глициния, да и сада нет.
— Совсем ничего не растёт?