Пролегомены к изучению философии Гегеля. Книга первая

Валерий Алексеевич Антонов Переводчик

Валерий Антонов Иллюстратор

© Уильям Уоллес, 2024

© Валерий Алексеевич Антонов, перевод, 2024

© Валерий Антонов, иллюстрации, 2024

ISBN 978-5-0062-8107-3 (т. 1)

ISBN 978-5-0062-7771-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

ПРЕДИСЛОВИЕ

ПРЕДИСЛОВИЕ

Настоящий том «Пролегомен» завершает второе издание моей «Логики Гегеля», которая первоначально вышла в 1874 году. Перевод, вышедший отдельным томом осенью 1892 года, подвергся пересмотру на протяжении всего времени: были исправлены все недочеты, которые я смог обнаружить, и внесены многочисленные изменения в форму выражения в надежде сделать трактовку более ясной и адекватной. Но при таком заумном и сложном предмете, как логика Гегеля, и таком резком и сжатом стиле, какой принят в его «Энциклопедии», удовлетворительный перевод вряд ли может быть осуществлен. Только энтузиазм молодости мог броситься на такое предприятие; и более поздним годам остается только сделать все возможное, чтобы выполнить обязательства задачи, трудности которой казались почти непреодолимыми. Перевод был представлен очерком развития Энциклопедии в трех изданиях, вышедших при жизни автора, а в приложении примечаний даны некоторые литературные и исторические пояснения к тексту, а также цитаты, относящиеся к философскому развитию между Кантом и Гегелем.

Пролегомены, которые выросли более чем в два раза по сравнению с первоначальным объемом, на две трети состоят из нового материала. Двадцатилетний перерыв не мог не повлечь за собой изменения в отношении писателя, по крайней мере в деталях, как к фактам, так и к проблемам. Однако общая цель работы осталась прежней – дать введение в изучение Гегеля, особенно его «Логики», и философии в целом. Но, внося изменения и вставки, я вряд ли могу представить, что мне удалось приспособить дополнения к старой работе с тем искусным соединением, которое имитировало бы непрерывность органического роста. Чтобы совершить этот подвиг, нужен мастер, который с имперской точки зрения изучил бы всю систему гегельянства в ее истории и значении; а я, по крайней мере, не исповедую такого мастерства. Вероятно, поэтому критический обзор обнаружит неравномерность в основании и даже расхождения в изложении нескольких глав. Устранение этих несоответствий в любом случае потребовало бы времени и усилий: в конце концов, различия в глубине или широте взглядов могут иметь свою пользу. Писатель не всегда может заставить читателя понять его, поскольку сам он не всегда обладает такой же способностью проникать в проблемы, которыми занимается. На этих трудных путях исследования вполне может случиться, что самые ясные и верные представления не всегда те, которые передаются с наибольшей убедительностью и даром проницательности. Шопенгауэр где-то сравнил структуру своей философской работы с Фивами, состоящими из ста ворот: так много, говорит он, точек доступа, которые предлагает она паломникам, ищущим истину, чтобы достичь ее центральной догмы. Так что – если можно провести параллель между мелочами и его авантюрными поисками – даже менее спекулятивные главы и менее последовательные рассуждения этих Пролегомен могут оказаться полезными для какого-то отдельного настроения или фазы ума. Если, как я подозреваю, Вторая книга вызовет жалобу на то, что читатель слишком долго и слишком ловко блуждает по коридорам философии, я буду надеяться, что иногда в ходе этих блужданий он наткнется на калитку, в которую сможет войти, и – что самое главное – собрать для себя свежую и плодотворную истину.

Четырнадцать глав, т. е. II, XXIV и группы с VII по XVIII включительно представлены в настоящем издании почти совершенно новыми. Три главы первого издания под номерами XIX, XXII, XXIII исключены. В остальном, гл. III – VI в настоящее время соответствуют гл. II – V в первом издании: Гл. XIX к частям VII, VIII: Гл. XX – XXIII к гл. IX – XII: Главы. XXV – XXX к гл. XIII – XVIII: и гл. XXXI, XXXII к гл. ХХ, XXI. Но некоторые из тех, что номинально сохранились, были в значительной степени переписаны.

В новых главах, помимо прочего, представлен краткий обзор развития мысли в Германии в течение полувека, переходящего в 1800 год, с некоторым указанием общих условий интеллектуального мира, а также с учетом взаимосвязи предположений и реальности. Якоби и Гердер, Кант, Фихте и Шеллинг были особенно подробно рассмотрены. В первом издании я отнесся к Канту менее справедливо. Теперь я попытался, насколько позволяли мне рамки, исправить это впечатление; и даже, возможно, с помощью четкого описания, извиниться за скудное и несколько неодобрительное внимание, которое я уделил великим именам Фихте и Шеллинга. По тем же причинам, а также из-за растущего понимания того, как много пост кантианская мысль обязана до кантианским мыслителям, Спиноза и Лейбниц были частично включены в сферу моего внимания. Если, кроме того, может показаться, что я нарушил должный объем аллюзий и сравнений, взятых из Платона и Аристотеля, Бэкона и Милля, то оправдание следует искать в том ограничении философского кругозора, которое не может не наступить после четверти века, проведенной в преподавании философии в соответствии с обычаями и порядками Оксфордской школы классической филологии.

Было бы ошибкой в рамках данного обзора искать в нем историю философов названного мною периода. Они представлены не сами по себе, а как моменты или составляющие факторы формирования гегелевской концепции цели и метода философии. Для этого необходимо было сделать акцент на их внутреннем значении и следствиях: рассматривать отдельного мыслителя в подчинении общему движению идей: дать, насколько это было возможно, конструктивную концепцию их, а не анализ и хронику. И все же, поскольку картина должна была быть сделана, так сказать, несколькими энергичными штрихами и носить скорее характерный, чем описательный характер, она не может обладать той справедливостью и полнотой, которую могут дать даже художнику лишь терпеливое изучение каждой черты и неустанные эксперименты по реконструкции. Возможно, мне показалось, что я слишком ограничиваю среду исключительно континентальными мыслителями: но это, как мне кажется, не связано с какими-либо антипатриотическими предубеждениями. Английская (под этим термином, как я могу объяснить своим соотечественникам, я подразумеваю английскую письменность) мысль, если она и имеет свою собственную ценность, в конце концов, была лишь случайным влиянием, внушением и модификацией, в Германии. Поэтому она не является неотъемлемой частью моей темы. Даже в случае с Кантом можно слишком много говорить о стимуле, который он получил от Юма.

Еще двадцать лет назад мой перевод вряд ли можно было назвать гласом вопиющего в пустыне. Но с тех пор вышло немало работ по истории, переводам и критике, относящихся к великому веку немецкой философии, и сравнительно многочисленная группа писателей, более или менее знакомых с целями и принципами того периода, рассматривала различные части философии с заметной независимостью и оригинальностью. Этих авторов иногда считают удобным называть неокантианцами, или неогегельянцами. Эта приставка указывает на то, что они не во всем воспроизводят идеал или карикатуру, которую вульгарная традиция считала, а возможно, и до сих пор считает, что подразумевает немецкий «трансцендентализм». И это по той веской причине, что истоки движения лежат в естественном и национальном отвращении к английским привычкам ума. Медленно, но в конце концов бури великой европейской революции докатились до нашего интеллектуального мира, потрясли церковь и государство, общество и литературу. Бездомный дух эпохи должен был пересмотреть задачу восстановления своего дома жизни. Возможно, некоторые из искателей, в пылу первого впечатления, говорили неосмотрительно, как будто спасение может и должно прийти в английскую философию только благодаря Канту и Гегелю. Тем не менее, существовало реальное основание для убеждения, что изоляционизм, каким бы необходимым он ни был в свое время и какими бы восхитительными ни были некоторые его результаты, – который изолировал и сузил британский ум с середины XVIII века, – нуждался в чем-то более глубоком и сильном, чем французская «идеология», чтобы привести его в соответствие с требованиями эпохи. Какими бы ни были недостатки трансцендентализма, они становятся достоинствами, если поставить их рядом с вульгарными идеалами просвещения путем поверхностного подхода. Милль хорошо показал, как дух Кольриджа был для высшей интеллектуальной жизни необходимым дополнением к духу Бентама. Однако дух Кольриджа лишь уловил некоторые боковые лучи и романтические озарения: он не осмелился встретить центральное солнце ни в литературе, ни в философии. Ученый, давший нам превосходные версии легких произведений Фихте, те, кто перевел и изложил Канта, и великий автор, открывший британской публике немецкую литературу, приблизили нас к высшему учению Германии. В самой Германии оно всегда было достоянием лишь немногих. Даже в эпоху расцвета классики находились литераторы, продававшие тысячи своих книг за сотни книг Гете, а у великих философов даже среди учителей своего времени было десять противников против одного последователя. И все же Гете, а не Коцебу, дал постоянный закон литературе; Гегель, а не Крюг или Фриз, повлиял на философию. То, что у нас хватило решимости учиться в этой школе, – заслуга «неогегельянства». Возможно, оно не нашло Канта свободным от загадок и противоречий, а Гегеля – всегда понятным. Но пример немцев послужил расширению и углублению наших представлений о философии: заставил нас более высоко оценить ее функции и осознать, что она, по сути, является наукой, причем наукой о высшей реальности. И это, по крайней мере, познакомило многих с ересью, что дилетантизм и случайные приступы спекулятивности стоят в философии так же мало, как и в других областях. Стремиться к достоинству в своем масштабе и научной безопасности в своем методе – это уже кое-что. Если неогегельянцы не дали философии устоявшегося языка, можно возразить, что философский язык не может быть создан простым приемом изобретения нескольких похожих на эллинистические лексических единиц.

Я мог бы пожелать, чтобы эти тома стали более достойным вкладом в работу, которой эти и другие писатели недавно обогатили философию нашего острова. Не в последнюю очередь благодаря почетному имени, которое я осмелился написать на странице посвящения. Если, как говорил Эпикур, мы должны прежде всего быть благодарны прошлому, то в первую очередь ученый должен отдать должное учителям прежних лет, и не в последнюю очередь тем, кто ныне отошел в мир иной. Я не забываю, чем я и другие были обязаны Т. Х. Грину, моему предшественнику на кафедре нравственной философии; этот пример высокодуховной преданности истине, серьезных и неустрашимых размышлений о глубоких вещах вечности. Но в это время память о моем оксфордском наставнике и друге, естественно, наиболее заметна. Покойный магистр Баллиол-колледжа был больше, чем просто ученый или просто философ. Он казался таким идеалистом и в то же время таким практичным: таким реалистом и в то же время таким полным высоких идеалов: таким деликатно-добрым и в то же время таким сурово-рассудительным. Вы чувствовали, что он смотрел на жизнь более устойчиво и видел ее более цельной, чем другие: как единую реальность, в которой религия и философия, искусство и бизнес, науки и теология были лишь отдельными элементами и аспектами. Любителям новизны, рабам специализации, приверженцам узкого пути такая масштабность могла бы показаться безразличием с нетерпением, свойственным ограниченным умам. Так должны выглядеть те, кто на высших планах слышит все части в гармонии человечества и со справедливостью мудрой любви поддерживает интеллектуального Сопросине. На его учеников эта тайная сила потустороннего спокойствия накладывала неотразимые чары и внушала им убеждение, что за пределами учености и логики есть более полная правда жизни и всеобъемлющий долг делать все возможное, чтобы соответствовать самым высоким требованиям своего места.

В прежние годы Джоветт живо интересовался немецкой философией и составил версию (большая часть которой сохранилась в 1868 году) переведенной мною «Логики». Но греческая литература, и прежде всего Платон, влекла его к более близким областям. Именно по его предложению – или, лучше сказать, предписанию – через несколько лет была завершена случайно начатая мною работа. Именно его слова, сказанные два года назад, заставили меня не жалеть труда на пересмотр.

ОКСФОРД,

Декабрь 1893 года.

ОТ ПРЕДИСЛОВИЯ К ПЕРВОМУ ИЗДАНИЮ

Логика Гегеля» – это название, которое можно дать двум отдельным книгам. Одна из них – «Наука логики» (Wissenschaft der Logik), впервые опубликованная в трех томах (1812—1816), когда ее автор был школьным учителем в Нюрнберге. Второе издание было уже на подходе, когда Гегель, пересмотрев только первый том, внезапно прервал работу. В» Secret of Hegel» ранняя часть этой «Логики» была переведена доктором Хатчисоном Стирлингом, с именем которого немецкая философия в основном ассоциируется в этой стране.

Другая часть «Логики», переводом которой является данная работа, составляет первую часть «Энциклопедии философских наук». Первое издание энциклопедии вышло в Гейдельберге в 1817 году, второе – в 1827-м, а третье – в 1830-м. Следует помнить, что эти даты отбрасывают нас на сорок или пятьдесят лет назад, в то время, когда современная наука и индуктивная логика еще не завоевали своих лавров, и когда мир во многом отличался от нынешнего. Самое раннее издание «Энциклопедии» содержало основную часть системы. В последующих изданиях появились новые материалы, призванные, в основном, сгладить и объяснить переходы между различными разделами, а также ответить на возражения критиков. Работа содержала синопсис философии в виде параграфов и должна была дополняться viva voce замечаниями лектора.

Настоящий том переведен с издания 1843 года, составляющего шестой том Собрания сочинений Гегеля. Он состоит из двух почти равных частей. Одна из них, напечатанная более открытым шрифтом, содержит «Энциклопедию» Гегеля со всеми дополнениями автора. В первом абзаце под каждым номером помещено самое раннее и самое простое изложение первого издания. Другая половина, напечатанная более крупным шрифтом, состоит из заметок, сделанных на лекциях редактором (Хеннингом) и профессорами Хото и Мишеле. Эти заметки по большей части связывают несколько разделов, а не объясняют их положения. Их подлинность подтверждается тем, что они почти дословно совпадают с другими частями сочинений самого Гегеля.

Перевод старался как можно точнее передать смысл, не всегда строго придерживаясь слов оригинала. Однако в поздней, систематической части он гораздо более буквален, чем в ранних главах.

Пролегомены, предваряющие перевод, даны не в надежде или с намерением изложить гегелевскую систему. Они лишь стремятся устранить некоторые препятствия и сделать Гегеля менее маняще трудным для тех, кто впервые обращается к нему. Насколько им это удастся, еще предстоит увидеть.

ОКСФОРД,

Сентябрь 1873 года.

Книга I. ВЗГЛЯДЫ И ПОДХОДЫ К ГЕГЕЛЮ