Пролегомены к изучению философии Гегеля. Книга первая

ГЛАВА Х. КРИТИЧЕСКОЕ РЕШЕНИЕ, ПРОДОЛЖЕНИЕ: КАНТ

Ответ Канта на поставленный им вопрос вкратце таков. Интеллект по сути своей синтетичен, он всегда дополняет данное чем-то потусторонним, устанавливает отношения, объединяет множество и таким образом создает конкретные тотальности. В чистой математике это очевидно: процесс нумерации показывает, что он создает число из единиц, а геометрия демонстрирует элементарные предложения, ведущие к сложным теоремам. В абстрактной физике это не менее очевидно: там, например, принцип причины и следствия или постоянство субстанции являются рациональными и законными шагами за пределы простой данности. Далее следует более важный вопрос. Как эти «чистые» синтезы применимы к реальным фактам? На это Кант отвечает:: Они применимы, потому что во всем, что мы называем реальным или объективным фактом, есть субъективный элемент или составляющая. То, что кажется чисто данным и не зависит от наших представлений, является продуктом перцептивных и концептуальных условий, – оно образовано синтезом в восприятии, воображении, концепции. Наш мир – это ментальный рост – не наш индивидуальный продукт, а работа того общего разума, в котором мы живем и мыслим, и который живет и мыслит в нас. В любом случае это не изолированный самосуществующий неразумный мир, вечно находящийся материально вне нас, – другой мир, вечно отделенный от нас; но кость от нашей кости, плоть от нашей плоти, работа, осуществленная нашим великим «старшим братом» – Идеей человеческого коллективизма – Разумом или Духом, в котором мы все единая душа. Поэтому не будет неоправданным шагом на чужую территорию, когда мы применим категории мышления и формы чувства для определения объективной реальности: ведь объективная реальность всегда делалась и делается объективной и реальной благодаря сознательным или бессознательным синтезам восприятия и воображения. Остается ответить на тот же вопрос, что касается объектов метафизики. Эти объекты, по Канту, являются умозаключениями, причем неправомерными умозаключениями. Они не являются необходимыми элементами или факторами в конституции опыта. Для того чтобы существовал опыт, знание, наука, необходимо бесконечное пространство и время, в котором можно было бы ясно и отчетливо его хранить, а также должны существовать связи и отношения, связывающие его часть с частью, связи референции и корреляции, своего рода логическая резинка, которая будет растягиваться, чтобы охватить бесконечно большое количество материала. Но каждое реальное знание связано с определенным, поддающимся определению восприятием, в одном месте и в одно время. От этой точки мы можем путешествовать через подобные точки практически без ограничений в любом направлении. Но хотя старый край исчезает навсегда, по мере нашего движения на его место приходит новый: ограниченность и конечность остаются: и новые приобретения всегда частично уравновешиваются потерей старых. И все же сердце и воображение жаждут, а рассудок готов им служить. Такой интеллект Кант назвал Разумом, а его продукты (платоновские) «Идеями? Идея (платоновская) выражает не столько объект познания, сколько постулат, проблему, акт веры. Сводчатое честолюбие» интеллекта «перепрыгивает через себя и обрушивается на других Не удовлетворившись пучком ощущений и идей, он требует их неизменного единства в субстанциальной Душе. Чтобы упростить бесконечность физических явлений, он объединяет их во Вселенную. Чтобы собрать все умственные и физические различия и разделения в единую жизнь, оно создает идеал Бога.

Каждый отдельный опыт и совокупность этих опытов ощущаются как недостаток полного итога: и все же этот полный итог, конечное единство, сам по себе не является опытом вообще. Но, не будучи объектом опыта, оно все же является идеей, на которую неизбежно наталкивается разум: и попытка постичь ее в отсутствие опыта порождает теории метафизики. Все, однако, что может быть в строгом смысле слова познано, должно быть воспринято в пространстве и времени, или, другими словами, должно лежать открытым для опыта. Там, где заканчивается опыт, человеческий разум встречает барьер, который препятствует любому эффективному прогрессу, но отказывается признать его как обусловленный естественным пределом, который на самом деле невозможно преодолеть. Идея полноты, округлой системы или безусловного единства все еще остается, после того как категории понимания сделали все, что могли: она не уничтожается, хотя ее реализация или экспликация объявляется невозможной.

Таким образом, остается необъясненной тотальность, охватывающая все единичные члены опыта, – единство, по сравнению с которым несколько категорий являются лишь набором фрагментов, – бесконечность, которая повелевает и регулирует конечные понятия эмпирического интеллекта. Но в области рационального мышления нет объективного и независимого стандарта, по которому мы могли бы проверить выводы Разума. Нет определенных объектов, лежащих за границами опыта, к которым он мог бы безошибочно обратиться; и его единственное подлинное применение, соответственно, состоит в том, чтобы убедиться, что понимание является и точным, когда оно занимается координацией опыта. Из-за отсутствия определенных объектов Разум, когда бы он ни действовал от своего имени, может лишь впадать в вечные противоречия и софизмы. Чистый Разум, таким образом, факультет идей, орган Метафизики, сам по себе не «составляет» знание, а лишь «регулирует» действие познания.

Этой строгой демонстрацией Кант нанес, как казалось, смертельный удар по догматической метафизике и деизму своего времени. Юм пошатнул уверенность метафизики и подверг сомнению теологию: но Кант, очевидно, положил конец метафизике и уничтожил деистическую теологию. Немецкий философ, как сказал Гегель и повторил Гейне, тщательно и с систематической демонстрацией сделал то, что Вольтер сделал с литературным изяществом и не без острот, которыми французский палач совершает coup de grace. Когда великая Идея превращалась в вульгарную доктрину и пародировалась на обыденную реальность, француз встречал ее неадекватность изящной сатирой и показывал, что эти полуправды не являются вечными истинами. Немец сделал теорию и систему из того, что было всего лишь критическим выпадом; и сделал критику ошибочной, сделав ее слишком последовательной и слишком логичной.

Наука – таков вывод Канта – это наука об определенном и детальном, об обусловленном. Она движется от точки к точке, в рамках обволакивающего единства того, что мы называем опытом, и которое опирается на трансцендентальное и изначальное единство сознания. Но познание целого – этого обволакивающего единства – является противоречием в терминах. Знать – значит синтезировать: нельзя синтезировать синтез. Знание относительно, а абсолютная и безусловная тотальность не имеет отношений. Поэтому мы можем, возможно, чувствовать, верить в абсолютное, предполагать его: но знать его в строгом смысле мы не можем. Он может быть объектом рациональной веры. Но что касается знания, то мы можем обойтись в психологии без невидимой и бессмертной души: мы можем заниматься науками о физической вселенной, не беспокоясь о космологических вопросах конечных атомов или конечной пустоты, первого начала и конечного конца: и никакие доказательства никогда не докажут существования того идеала разума – кратко называемого Богом, – который превосходит, завершает и создает все существование. Не то чтобы такие Идеи были бесполезны даже в науке. Они представляют собой, хотя и не без риска, веру и предпосылки, лежащие в основе духа научного прогресса, и ставят перед ним идеал совершенства, к которому ему хорошо стремиться, хотя он никогда не сможет выйти за рамки приближения к нему. Что, пожалуй, еще важнее: эту веру в разум наука столь же мало компетентна опровергнуть, сколь и некомпетентна доказать ее. Наука – это не все и вся: мы – нечто большее, чем просто теоретические и познавательные существа. Логика науки не является единственным кодом нашей духовной или высшей интеллектуальной жизни;

Мы живем восхищением, надеждой и любовью».

Продолжение и развитие первой «Критики» можно найти в работах Канта по этике, эстетике, телеологии и религии. Только в одной дополнительной главе и в случайных замечаниях по мере необходимости Кант высказал свое мнение о философии в целом и как о системе. То, что она является и может быть системой только тогда, когда она действительно занимается реконструкцией в теории, было, конечно, его фундаментальным пониманием. Но на своем этапе Зетезиса, когда он проверял и отсеивал здравый смысл от исповедуемого, он ограничился тем, что разбил массу на части, оставив каждый результат в свою очередь подтверждать и корректировать другой. Разум и интеллект могут проистекать из общего ствола; но давайте, говорит он, будем иметь дело с ними в их кажущейся раздельности. Разум практический, несомненно, должен быть идентичен разуму теоретическому: тем более убедительным будет незапланированное совпадение результатов исследования принципов науки и принципов морали. Мы видели, что наука в конечном счете опирается – хотя она и не обсуждает этого и была бы некомпетентна делать это – на веру, надежду, постулат о конечном превосходстве разума, – веру разума в свою силу (не проверяемую, правда, исчерпывающим перечнем фактических результатов) или в рациональность мира. Ведь наука – хотя и является видом деятельности и частью поведения – это своего рода бездействие: анклав в суетном мире, период подготовки к жизненной битве. В области поведения конечная предпосылка, которая для роскоши науки называлась разумной верой или верой в разум, дает о себе знать в более жесткой форме категорического императива.

По крайней мере, так кажется при первом знакомстве. Веление долга, обращенное к чувственно-обусловленной природе, не терпит возражений и не снисходит ни до объяснений, ни до обещаний в виде притягательности. Моральный закон претендует на безусловный авторитет: по отношению к его возвышенному аспекту полагается благоговение и полное послушание, абсолютная преданность долгу ради долга. Ничто иное, как это абсолютное отождествление с Должным и добровольная самоотдача всего себя ему, не может дать агенту право на полный ранг моральной доброты. Такова форма – синтетическое звено, неразрывно соединяющее чувственную волю с волей разумной.

способной к нравственному закону. Теперь о ее объяснении. Человечество, хотя в мире видимости и опыта всегда подчиняется чувственным условиям, в то же время обладает способностью выходить за пределы этих условий. Человек – это нечто большее, чем он может показать в видимых единичных действиях. В нем есть надежда, вера, видение абсолютного совершенства и полноты: но есть оно не как позитивное достигнутое видение, а как вечное волнение неудовлетворенного стремления, как ощущение и предвкушение недостигнутой идеи. И этим совершенством, этой полнотой он считает себя; в каком-то смысле он даже является ею. Промахи и неудачи не могут угасить веру: ведь пока есть жизнь, есть и надежда.

По мере того как он представляет себе это невидимое «я», оно может принимать различные формы, более или менее образные. Временами оно может казаться далеким и в то же время близким существом из существ – общим отцом всех душ, вечным самосуществующим центром жизни и любви, вездесущей связью природы, всеведущим сердцем сердец, – на которое он может опереться в самом тесном общении; хотя он слишком хорошо знает, как часто он живет так, как будто Бога нет, а люди – блуждающие пятна в хаосе. В другое время он взирает на нее как на внутреннее и лучшее «я», свою совесть, истинное и постоянное существо, которое контролирует его выбор и избегание, одобряет и не одобряет, повелевает и осуждает: его душа души, гений и дух-хранитель. В таком настроении быть верным самому себе – следовать голосу своей природы – значит реализовать свой закон жизни. Его «Я» – это абсолютное «Я» – причина, которая есть все вещи. И наконец, бывают моменты, когда он представляет себе это лучшее «я» и истинную сущность как общину верующих, как собрание разумных существ, всего совершенного человечества.

В кантовской фразеологии человек под одной видимой формой это союз разума и чувственности, нуменального и феноменального бытия. Он действительно, говорит Кант, является первым только в идее: это лишь точка зрения, которую он принимает. Но эту точку зрения он всегда принимает, если хочет быть практичным, то есть если хочет двигать и изменять мир, который он находит вокруг себя. И что же это за точка зрения? Каков закон, который должен управлять его действиями, закон духовного мира? Его высший закон – закон свободы; и этот закон – автономия. Действие – всегда под законом, но этот закон – само принуждение. Поступай так, чтобы твоя воля была твоим законом, а вместе с твоей волей – законом всех других людей; поступай так, чтобы ни одно другое человеческое существо не было лишено твоей полной свободы и рассматривалось лишь как вещь: поступай так, чтобы уважать достоинство каждого человека как неявно суверенного законодательного существа. Другими словами, мораль – это этап борьбы и прогресса, свидетельствующий о чем-то потустороннем. Долженствование» представляет собой переходную ступень к «Я буду», или, скорее, это перевод его на язык феноменального мира. Мораль в чувстве-бытии всегда предстает как соревнование между добром и злом: но в трансцендентном и нуменальном бытии, которым такое бытие по сути своей является, – в разумной или доброй воле – победа уже одержана добром. Добро – это закон, который управляет миром и который является силой индивидуальной жизни. Чувственному воображению, которое здесь склонно узурпировать место разума, все представляется в несколько ином свете. Там уверенность в победе над собой вынуждена из-за трудностей кажущейся неудачи6 прикрываться картиной вечного приближения через бесконечные века к эталону совершенной доброты: уверенность в том, что мир разумен, предстает под концепцией Бога, который все устраивает во благо праведникам: а автономия разума предстает как постулат свободы начать все заново, абсолютно не ограниченная всем, что было раньше. Таким образом, царство разума представлено как имеющее свои времена и сезоны, как дающее детерминированные начала и работающее до кульминации в конце веков. Но имплицитно идея Канта об автономии разума, о том, что «должен» в своей высшей истине является «я хочу», является вечной истиной. Точка зрения», как ее называет Кант, – это точка зрения, которая объясняет жизнь и поведение и которая делает поведение возможным. Это утверждение, что полнота есть и является моим внутренним существом, источником моего действия, моим главным благом, и это главное благо – не удовлетворение или удовлетворение, которого ждут в качестве награды, а существенная жизнь и самореализация. И эта радость – то, что скрыто под суровой серьезностью категорического императива.

Критика способности суждения – это следующий шаг Канта на пути к созданию завершенной философии. По видимости, ее появление обусловлено необходимостью дополнить трактовку понимания и рассудка обсуждением суждения и рассмотреть наши эмоциональные, а также познавательные и волевые оценки. На самом же деле она стремится еще больше сократить пропасть, оставшуюся между интеллектом и природой – между естественным и духовным миром. Интеллект, говорится в первой критике, творит природу: он делает возможными общие контуры нашего представления об окружающем мире как о причинно-связанной системе, в которой постоянное существо претерпевает вечные изменения и проявляет явления, подчиняющиеся математическим условиям. Интеллект, короче говоря, выделил мир, который является объектом практического человека и его советника – ученого. Но есть и другой мир – мир красоты и возвышенности – мир, который искусство имитирует и реализует. Кант дает эстетическому миру следующее толкование. Факт красоты свидетельствует о присутствии в простой полноте разумного существования подсознательной симметрии или духа гармонии, который реализует без принуждения и как бы по свободной милости все пропорции и согласованность, которых требует интеллект. В самой природе есть нечто, что выполняет работу, порученную интеллекту, и делает это тонкой тайной рукой, которая не подсказывает искуснику. Факт возвышенности, с другой стороны, указывает на присутствие еще более великого духа. Ибо красота может показаться, как уже говорилось, всего лишь неподкупным дополнением к жизненным благам, облегчающим задачу практического интеллекта. Но возвышенное в природе говорит о чем-то большем, чем человеческая польза и практические удобства. Оно открывает нам то, что созвучно нашему сущностному и высшему «я», и поэтому вызывает в нас восторг путешественника, который видит издалека свой дом на «скалистой Итаке», но и то, что холодно к повседневным желаниям и пошлым удовлетворениям, и поэтому вызывает в нас холодный трепет.

Остается еще один мир, который не взывает ни к нашей утилитарной науке, ни к нашим высшим чувствам художественного совершенства. Это мир как дом органической жизни, а возможно, и сам организм. Организм, как правило, ставит в затруднительное положение обычные категории механической науки. Здесь часть содержит целое не в меньшей степени, чем целое содержит часть: причина является следствием, а также причиной своего следствия. Одна вещь находится в другой, а другая в ней: настоящее заряжено прошлым и беременна будущим, – как часто говорил великий основатель современной телеологии. В растительном и животном мире природа в определенной степени достигла идеального единства, которое также является реальным. Разум – силлогизм – здесь не просто привнесен извне, как при манипуляциях человека, но является имманентным законом природной жизни, – целью, реализующей себя своими собственными средствами и действиями. Факт, признанный в этих существах, позволяет распространить концепцию органицизма (или телеологии) на всю природу в целом. С этой точки зрения о природе можно сказать, что у нее есть история, потому что она представляется как единое целое, которое в кажущейся бессознательности удивительным образом имитирует целенаправленную адаптацию сознательной жизни. Старая вульгарная телеология была несколько механистической: она рассматривала мир природы вне человека – или, как она говорила, под человеком – как не имеющий собственного конца, но в своей череде служащий человеку. В телеологии Канта высшей целью все еще является человек, и в ней все еще есть немного механистического: но она не в том, чтобы способствовать счастью человека, как это, вероятно, должно быть в эгоистическом смысле, а в том, чтобы произвести в нем достойнейшего агента для продолжения рационального процесса развития до его высшей точки. Борьба и муки естественного существования, законы жизни, конкуренция соперников – все это средства в руках природы, чтобы произвести автономное существо. Кант говорит: морального агента. Но моральный агент уже был объяснен как интеллект, удостоверенный в истине и эгоцентрической воле, чей закон – закон космоса, – чей план жизни, если так можно выразиться, по существу является концентрацией в миниатюре и в индивидуальности системы, предписанной все присутствующим Богом.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

Hegels Leben (Rosenkmas). p. 555.

2

Das Bekannte uberhaupt ist darum, weil es bekannt ist, nicht erkannt. Phenomenologie des Geistes, p. 24.

3

Vermischte Schriften, vol. II. p. 474.

4

Hegels Leben (RoeenlnMu), p. 552.

5

В книге В. Кнауэра, вышедшей в прошлом году (Hauptprobleme der Philosophic), представляющая собой серию популярных лекций, уделяет одну шестую часть своего пространства

«Атомистике воли» австрийского поэта Гамерлинга.

6

«Краткие сведения» Гегеля, ii. 349.

7

K. v. Hartmann, Kritische Wanderungen, p. 74.C

8

Veraachte Sohriften, vol. II. p. 87.

9

De Angm. Scient. III. 5

10

Philosophle des Rechts, p. 20.

11

Hegel’s , p. 155. Именно в диссертации» П произошла печально известная размолвка: в то время как философ, склоняясь к пифагорейской пропорции, намекнул в одной строке, что не стоит ожидать планеты между Марсом и Юпитером, астрономы в том же году открыли Цереру, первый обнаруженный из планетоидов. Из этого пустяка сделали много шума; но пока не доказано, что подтверждение было не чем иным, как другой гипотезы. Leben ланетарная орбита» удачей

12

, vol. ii. p. 520. Duboc was a retired hatter, of French origin, who had settled at Hamburg (Hegel’s , ii. 76 seqq.). Vermischte Schriften Briefe

13

, x. I, p. 131. Werke

14

xi. p. 21. Werke,

15

Aus Schellings Leben (Plitt.), ii. 161.

16

Hegel’s , ii. 377. Briefe

17

p. 9. Phenomenologie des Geistes,

18

Cf. Notes and Illustrations in vol. ii. 396, and chapter iii. of the Logic.

19

Jacobi’s , v. 79, III, 115, 417. Werke

20

Ibid., i. 178

21

Jacobi’s  iv. i. Abth. p. 55 seqq. Werke,

22

Jacobi’s , iv. i, p. xxi. Werke

23

Jacobi’s  i. 330. Briefwechsel,

24

Jacobi’s , iii. 53. Werke

25

Jacobi’s , ii. 468. Briefwechsel

26

Hegel’s  i. 15. Werke,

27

Hegel’s  i. 50. Vermischte Schriften,

28

Compare pages 121—142 of the  Logic

29

, p. 54 (, ii). Phenomenologie des Geistes Werke

30

p. 43. Это тип аргумента, который пытается переопределить коррелятив (один из двух взаимоисключающих вариантов) таким образом, чтобы одна альтернатива охватывала другую Practical Essays,

31

Спиноза, Этика, i. 36. App. «Quoniam eanobit prae rclerit grata aunt quae fiuOa imaginari рогптш, ideo hominet ordhem eonfwioni Jeraefenud: quad ordo aliquid in natura praeter rapedum ad noetram imaginationrm end. «Virlemuo itaque omne» ratione» quibu» vulgut told naturam atplirare modot tut tantummodo imaginandi.»

32

«Этот переход мысли от. причины к следствию происходит» не от Разума. Он происходит от обычая и опыта». Юм, Эссе V. (Исследование о человеческом понимании.) Все умозаключения из опыта, следовательно, являются следствием Куртуазности». (Ibid)