- -
- 100%
- +
Данное произведение является художественным. Все персонажи, события, организации, компании и описанные ситуации вымышлены либо использованы в художественной интерпретации. Любые совпадения с реально существующими или существовавшими людьми, организациями, компаниями, событиями или обстоятельствами являются случайными и непреднамеренными.
Пролог
За окном серый ноябрьский дождь смывал краски с улиц провинциального города, но здесь, внутри здания районного суда, решалась судьба двух детей.
Я сидел на жесткой скамье в третьем ряду. Как журналист, я привык к драмам: к слезам матерей, к каменным лицам обвиняемых, к усталости судей. Но в этом процессе было что-то иное. Что-то холодное, от чего по спине бежал неприятный холодок.
На трибуне стоял человек. Назовем его Эксперт.
Он не был похож на злодея из кино. Мягкий пиджак, очки в тонкой оправе, тихий, вкрадчивый голос. Он говорил о морали. О духовной безопасности. О защите традиций. Его речь лилась гладко, пересыпая юридические термины словами, которые казались неуместными в светском суде: «деструктивный», «зомбирование», «тоталитарный контроль».
— Ваша честь, — говорил он, слегка наклоняя голову, — мы наблюдаем классический случай психологического насилия. Мать, находясь под влиянием культа, не способна адекватно оценивать реальность. Дети находятся в опасности не физической, но ментальной. Их личности стираются.
Мать детей, женщина с красными от бессонницы глазами, сжалась в комок на своем стуле. Она не была наркоманкой, не была алкоголичкой. Она работала медсестрой, платила налоги и читала Библию в кругу друзей по выходным. Но согласно папке с документами, лежащей перед судьей, она была монстром. «Адептом».
Я смотрел на судью. Женщина в мантии выглядела растерянной. Она знала законы, знала статьи Семейного кодекса. Но перед ней лежало «религиоведческое заключение». Бумага с печатью. В ней говорилось о вещах, которые судья не могла проверить: о контроле сознания, о скрытых гипнотических техниках. Она доверяла Эксперту. Ведь он — представитель науки. Или так казалось.
— Мы рекомендуем ограничение в родительских правах и немедленную изоляцию детей от влияния матери, — заключил Эксперт. Он поправил очки и сел.
В тот момент я увидел, как работает Механизм. Без выстрелов, без крови на полу (пока что). Просто слова. Слова, которые меняли реальность. Женщина перестала быть матерью и стала «угрозой». Ее вера перестала быть правом и стала «диагнозом».
После заседания я подошел к Эксперту в коридоре. Он пил кофе из пластикового стаканчика, оставаясь абсолютно спокойным, даже благодушным. — Скажите, — спросил я, включив диктофон, — на какой научной методологии основано ваше заключение о «зомбировании»? Есть ли рецензируемые исследования? Он посмотрел на меня поверх очков. В его глазах не было ни вражды, ни интереса. Только скука бюрократа, которого отвлекают от обеда. — Молодой человек, — вздохнул он. — Есть вещи, которые очевидны любому здравомыслящему человеку. Наука здесь вторична перед лицом национальной безопасности. Мы спасаем души. Разве этого мало?
«Мы спасаем души».
Эта фраза застряла у меня в голове. Я вернулся в редакцию и начал копать. Я думал, что пишу статью о судебной ошибке. О перегибах на местах. Я ошибался.
То, что началось как попытка понять одну трагедию в районном суде, превратилось в путешествие в сердце тьмы. Я обнаружил, что этот Эксперт — не одиночка. Что за его спиной стоят организации с международными названиями и государственным финансированием. Что термины, которые он использовал, были придуманы не учеными, а людьми, чьи биографии пестрят связями со спецслужбами и радикальными идеологами.
Я нашел документы, связывающие современные «центры помощи» с методами похищения людей в 70-х. Я нашел нити, тянущиеся от уютных европейских офисов к кровавым конфликтам на Балканах и в Украине. Я увидел, как борьба с «культами» становится удобным ярлыком для устранения политических конкурентов, от местных активистов до президентов ядерных держав.
Я увидел, как создается образ врага. Как легко любого из нас — любителя йоги, геймера, волонтера или просто человека с иным мнением — можно превратить в «сектанта», лишив прав и человеческого облика.
Эта книга — не защита какой-либо религии. Это расследование того, как создается и продается страх. Это попытка понять, где проходит граница между защитой и инквизицией. И самое главное — кто те люди, которые присвоили себе право решать, во что нам верить и как нам жить.
Тот суд я запомнил навсегда. Детей у матери забрали. Через полгода старший мальчик сбежал из приюта и пропал. Эксперт получил очередную грамоту за вклад в духовное просвещение.
Механизм работал безупречно. Мне предстояло разобрать его на винтики.
Глава 1. Создание ярлыка
Стук в дверь раздался в шесть утра. Это особое время, которое выбирают не гости, а те, кто приходит забирать. В квартире на окраине Екатеринбурга жила семья преподавателей музыки. Они не хранили оружие, не печатали фальшивые деньги и не планировали государственных переворотов. Их «преступление» заключалось в том, что по четвергам они собирались с друзьями читать религиозные тексты и петь псалмы.
Когда оперативники в масках вывернули ящики стола, на пол полетели детские рисунки и нотные тетради. В протоколе обыска, который мне удалось получить спустя три месяца после событий, в графе «Основание» значилось одно слово, написанное неровным почерком следователя: «Секта».
Это слово висело в воздухе, тяжелое и липкое. Оно не требовало доказательств. Оно само по себе было приговором. Соседи, выглядывающие в щели дверных глазков, уже знали: рядом с ними жили враги. Неважно, что эти «враги» вчера помогали донести сумки до лифта. Сегодня на них поставили клеймо.
Я начал это расследование с простого, казалось бы, вопроса: что такое «секта» с точки зрения закона? Я открыл Уголовный кодекс. Затем — Федеральный закон «О свободе совести и о религиозных объединениях». Я перерыл базы данных судебных решений и постановлений Пленума Верховного суда.
Результат оказался ошеломляющим: в российском правовом поле термина «секта» не существует. Его нет.
Ни в одной статье закона не прописано, что такое «тоталитарная секта» или «деструктивный культ». Нет юридических критериев, по которым группу людей можно отнести к этой категории. Нет списка признаков, утвержденного законодателем. Есть лишь пустота, которую очень удобно заполнять чем угодно.
Однако в медиапространстве и в кабинетах следователей эти термины живут своей бурной жизнью. Они звучат с экранов телевизоров, мелькают в заголовках газет, ложатся в основу обвинительных заключений. Возникает парадоксальная ситуация: людей преследуют за принадлежность к явлению, которого юридически не существует.
Чтобы понять, откуда взялся этот новояз, мне пришлось вернуться в начало 90-х годов. Время, когда рухнул «железный занавес», и в страну хлынул поток новой информации, идей и верований. Общество, привыкшее к монолитному атеизму, оказалось дезориентировано. И именно в этот момент на сцене появляется фигура, которая станет архитектором новой реальности.
Александр Дворкин.
В архивах телепередач того времени он выглядит как типичный интеллигент: борода, очки, мягкая манера речи. Он вернулся из эмиграции из США и представился экспертом по новым религиозным движениям. Именно он в 1993 году ввел в оборот термин «тоталитарная секта».
Это было гениальное изобретение с точки зрения маркетинга страха. Слово «тоталитарный» в постсоветской России, еще не остывшей от памяти о ГУЛАГе и партийных чистках, работало как спусковой крючок. Оно вызывало мгновенные ассоциации: колючая проволока, подавление воли, концлагерь, лишение свободы. Приставив это прилагательное к религиозному понятию «секта», Дворкин создал идеальное пугало.
— Каждая из тоталитарных сект стремится к власти над миром, — заявлял он в своих выступлениях.
Эта фраза, которую я нашел в стенограмме одной из его ранних лекций, поражает своим масштабом. Не «стремится заработать», не «хочет привлечь сторонников», а именно «власть над миром». Создается образ глобальной, экзистенциальной угрозы. Если группа из двадцати человек, изучающая веды или читающая Библию, стремится к мировому господству, значит, против нее оправданы любые средства. Это уже не вопрос веры, это вопрос выживания нации.
Игорь Яковлевич Кантеров, доктор философских наук и профессор МГУ, неоднократно критиковал понятийный аппарат антикультового движения, прежде всего использование термина «тоталитарная секта». По его оценке, подобная терминология имеет скорее идеологический и публицистический, чем строго научный характер. Понятие «тоталитарный», сформировавшееся прежде всего в политологическом контексте, при механическом переносе на религиозные объединения теряет четкость критериев и превращается в инструмент негативной маркировки.
Особую проблему Кантеров видел в расплывчатости таких определений, как «деструктивный культ» или «тоталитарная секта». При отсутствии ясных и проверяемых признаков границы этих категорий можно расширять практически произвольно. В результате объектом подозрения теоретически способно стать почти любое нетрадиционное объединение — религиозное, образовательное, оздоровительное или даже досуговое. Оздоровительный центр может быть объявлен «сектой» из-за необычной методики; языковые курсы — из-за замкнутой корпоративной культуры; клуб по интересам — из-за сильной вовлеченности участников. Именно эта неопределенность, по мнению критиков антикультового подхода, и делает подобную терминологию особенно удобной для стигматизации.
В ходе расследования мне попалось примечательное высказывание Александра Дворкина, касавшееся возможности законодательного закрепления понятия «секта». Несмотря на его многолетнюю деятельность в антикультовом движении, он выступал против появления строгого юридического определения этого термина.
Логика такой позиции сводилась к тому, что после закрепления конкретных признаков «секты» в законе каждое обвинение пришлось бы подтверждать в судебном порядке и доказывать соответствие конкретной организации установленным критериям. Иными словами, оценочная категория превращалась бы в юридическую, а значит, требовала бы доказательной базы, способной выдержать состязательную судебную процедуру.
Именно в этом проявлялось принципиальное противоречие антикультовой риторики. Пока понятия вроде «секты», «деструктивного культа» или «тоталитарной секты» остаются вне строгого правового определения, они допускают чрезвычайно широкую интерпретацию. В суде же недостаточно общей характеристики организации или негативной оценки ее деятельности: необходимо устанавливать конкретные действия, последствия, пострадавших, причинно-следственную связь и юридически значимые факты. Поэтому попытка перенести подобную терминологию из публицистического пространства в право неизбежно ставит вопрос о том, насколько ее критерии вообще поддаются объективному доказательству.
Я решил проверить, как это работает на практике. В мои руки попало «религиоведческое заключение», составленное экспертами, аффилированными с центром Дворкина, по делу одной группы, занимавшейся йогой и вегетарианством. Документ занимал сорок страниц. Я читал его как фантастический роман.
Обычные практики, известные человечеству тысячи лет, в этом тексте превращались в зловещие инструменты «контроля сознания».
Вегетарианская диета? В заключении это называлось «белковым голоданием, направленным на ослабление критического мышления и подавление воли адепта». Монотонное пение мантр или молитв? «Гипнотическая техника введения в трансовое состояние для внедрения чужеродных установок». Уважение к учителю? «Культ личности лидера и разрушение семейных связей».
Любое действие, пропущенное через призму этой «экспертизы», становилось уликой. Если человек улыбался — это «синдром неестественной восторженности» (love bombing). Если был серьезен — «подавленное состояние психики». Выхода не было. Логика была замкнутой: они сектанты, потому что ведут себя как сектанты, а все, что они делают — это признаки секты.
Я поговорил с адвокатом, который защищал ту семью музыкантов из Екатеринбурга. Он выглядел уставшим. — Мы пытались оперировать фактами, — рассказывал он, нервно крутя в руках ручку. — Мы принесли справки с работы, характеристики от соседей, медицинские карты детей, подтверждающие, что они здоровы и развиты. Но судья смотрела не на нас. Она смотрела на эксперта. А эксперт говорил слова, которые звучали страшно: «психологическое насилие», «зомбирование», «угроза национальной безопасности». Против «национальной безопасности» справка из музыкальной школы не работает.
Механизм ярлыка работает безупречно именно благодаря своей неопределенности. «Секта» — это не то, чем ты являешься. Это то, как тебя назвали.
В документах, которые я изучал, прослеживалась четкая стратегия. Сначала в медиа вбрасывается термин. Он эмоционально окрашен, он пугает. Затем появляются «эксперты», которые, не имея профильного образования (об этом мы поговорим позже), подтверждают: да, это именно оно, то самое страшное зло. Общество начинает паниковать. Чиновники, боясь ответственности, реагируют репрессиями.
При этом никто не задается вопросом: а где пострадавшие? В деле екатеринбургских музыкантов не было заявлений от жертв. Не было искалеченных судеб, кроме тех, что сломала сама система правосудия своим вторжением. Жертвой была назначена сама семья, хотя они себя таковыми не считали.
— Они не понимают, что они жертвы, потому что их сознание контролируется, — объяснил эксперт на суде.
Это идеальная ловушка. Если ты признаешь, что ты жертва — ты жертва. Если ты отрицаешь это — значит, ты настолько глубоко зомбирован, что не осознаешь своего положения, и тебя нужно спасать принудительно.
Я смотрел видеозаписи выступлений Дворкина разных лет. Его риторика становилась все жестче. Если в 90-е он говорил о «защите граждан», то к середине 2000-х в его лексике появились военные термины. Секты стали «разведывательными сетями», «агентами влияния», «пятой колонной». Ярлык «сектант» начал сливаться с ярлыком «предатель».
Но самое страшное в анатомии этого ярлыка — его заразность. Он дегуманизирует. Как только человека назвали «сектантом», он перестает быть гражданином, соседом, отцом. Он становится объектом. Функцией. Носителем вируса.
В одной из статей, критикующих методы Дворкина, я нашел ссылку на исторические параллели. Автор утверждал, что подобная риторика — создание образа «внутреннего врага» через псевдонаучные термины — уже использовалась в Европе в 30-е годы. Тогда тоже говорили о защите традиционных ценностей и чистоте культуры. Но пока я отложил эту мысль. Мне нужны были доказательства, а не эмоции.
Пока что передо мной лежал фундамент. Терминологический хаос, созданный искусственно. Правовой вакуум, который не спешили заполнять. И фигура человека, который присвоил себе право решать, кто является «традиционным», а кто — «деструктивным».
Я вернулся к протоколу обыска у музыкантов. В конце документа, в графе «Изъятое», значилось: «Библия в синодальном переводе — 1 шт., сборник нот — 3 шт., личный дневник — 1 шт.».
Следователь, подписавший этот протокол, наверняка считал, что защищает родину. Он не знал, что действует по инструкции, написанной не в Уголовном кодексе, а в методичках общественной организации, чей статус вызывает больше вопросов, чем ответов.
Вечером того же дня мне пришло письмо. Анонимный отправитель прислал скан документа. Это была внутренняя переписка одной из региональных администраций. В ней чиновникам рекомендовалось согласовывать любые мероприятия религиозных групп с местным представителем РАЦИРС — организации, возглавляемой Дворкиным.
В документе была фраза, которая заставила меня замереть: «Ввиду отсутствия законных оснований для отказа в регистрации, рекомендуется использовать методы информационного противодействия для создания негативного общественного фона».
Они знали. Они знали, что законных оснований нет. И поэтому они создали свою собственную реальность, где закон заменяется «мнением эксперта».
Я распечатал этот лист и повесил его на пробковую доску над столом. Это было первое звено цепи. Ярлык был не ошибкой. Ярлык был оружием. И мне предстояло выяснить, кто и зачем вложил это оружие в руки государства.
В папке с материалами лежала визитка человека, который называл себя «сектоведом». На ней не было указано ученой степени, только название центра и телефон. Я набрал номер. Длинные гудки в пустой квартире звучали как эхо в том самом правовом вакууме, который поглощал людей одного за другим.
Трубку сняли. — Центр информационной безопасности, слушаю.
Голос был молодым, бодрым и абсолютно уверенным в своей правоте. Я еще не знал, что этот звонок приведет меня к людям, которые никогда не читали религиоведческих книг, но писали судьбы тысяч верующих.
На столе передо мной лежала фотография Александра Дворкина. Он улыбался, глядя в камеру, словно знал что-то, чего не знали мы все. Или, может быть, он просто знал, что в мире, где нет четких определений, прав тот, кто кричит громче всех.
Глава 2. Индустрия экспертов
На столе передо мной лежал документ, который на первый взгляд казался образцом бюрократической скуки. Приказ Министерства юстиции Российской Федерации от 3 марта 2009 года. Стандартная «шапка», гербовая печать, сухой канцелярский язык. Но именно этот лист бумаги стал точкой невозврата, разделившей историю религиозной жизни в стране на «до» и «после».
В этот день был сформирован Экспертный совет по проведению государственной религиоведческой экспертизы при Минюсте РФ.
Казалось бы, рутинное событие. Государству нужны консультанты, чтобы разбираться в сложных вопросах веры. Но когда я начал изучать список фамилий, вошедших в этот совет, у меня возникло ощущение, что я читаю титры к театру абсурда. Председателем совета был назначен Александр Дворкин. Человек, не имеющий профильного высшего образования, признанного в России, гражданский активист с крайне радикальными взглядами, вдруг получил статус главного государственного фильтра для всех религиозных организаций страны.
Как это стало возможным? Ответ нашелся в биографии тогдашнего министра юстиции Александра Коновалова. В середине 2000-х он был студентом Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета (ПСТГУ), где лекции ему читал не кто иной, как «профессор» Дворкин. Ученик назначил учителя. Государственная функция надзора была фактически приватизирована частной идеологией.
Я отложил приказ и взял в руки толстую папку с материалами судебных процессов 2010–2011 годов. Мне нужно было понять, как работает эта новая индустрия. Ведь если есть «экспертный совет», должны быть и эксперты. Но кто они?
В академической среде эксперт — это человек с ученой степенью, списком публикаций в рецензируемых журналах и репутацией, которая нарабатывается десятилетиями. В мире, который я исследовал, действовали иные правила. Здесь работал циничный принцип: «Эксперт — это не тот, кто знает, а тот, у кого спрашивают».
Ярчайшим примером того, как работает эта система, стал процесс в Томске. Это дело прогремело на весь мир, едва не вызвав дипломатический скандал между Россией и Индией, но в сухом остатке оно представляло собой идеальный лабораторный образец «экспертного правосудия».
В 2011 году прокуратура города Томска решила признать экстремистской книгу «Бхагавад-гита как она есть» — комментированный перевод священного индуистского текста. Основанием для иска послужило «комплексное заключение», составленное сотрудниками Томского государственного университета.
Я читал стенограммы допросов этих экспертов в суде. Это чтение вызывало чувство неловкости за человеческий разум. Люди, подписавшие заключение, путались в базовых понятиях индуизма. Они не могли отличить комментарии переводчика от канонического текста, которому тысячи лет.
— Скажите, — спрашивал адвокат одного из экспертов, — вы читали книгу целиком? — Я ознакомился с предоставленными фрагментами, — следовал уклончивый ответ.
Но этого было достаточно. В заключении утверждалось, что текст пропагандирует «унижение достоинства человека по признаку отношения к религии». Логика была убийственной: поскольку Кришна наставляет воина Арджуну исполнять свой долг и сражаться, значит, книга призывает к насилию. Тот факт, что это эпос, метафора духовной борьбы, признанная мировой культурой, экспертов не волновал. Им был нужен результат.
За кулисами этого процесса торчали уши все той же структуры. Инициаторами преследования выступили местные активисты, тесно связанные с организацией Дворкина — РАЦИРС (Российская ассоциация центров изучения религий и сект). Максим Степаненко, руководитель миссионерского отдела Томской епархии и верный соратник Дворкина, открыто хвастался в своих отчетах:
«Для примера, в 2011 году мною… организован приезд профессора Александра Дворкина, создан специальный раздел, посвящённый суду над “Бхагавад-гитой как она есть”… Полчаса за компьютером, и мне уже известно, кто в какой секте состоит, какие у них планы, телефоны, адреса…»
Это была не наука. Это была спецоперация. Экспертиза превратилась в дубину.
Я начал копать глубже, пытаясь найти корни этой псевдонаучной методологии. Как именно они доказывают «экстремизм» там, где его нет?
Схема оказалась примитивной, но эффективной. Она строилась на подмене понятий. Религиозная полемика (утверждение «наш бог истинный, а остальные боги — ложные», свойственное любой монотеистической религии) объявлялась «пропагандой неполноценности граждан».
Если вы говорите: «Спасение только в нашей церкви», эксперт пишет: «Данное высказывание формирует негативный образ представителей иных конфессий и возбуждает рознь». Под этот шаблон можно было подвести Евангелие, Коран, Тору — любой священный текст. Но подводили только тех, на кого поступал заказ.
В мои руки попало еще одно заключение, на этот раз по делу, связанному с Саентологической церковью. Его автором была некая госпожа Астахова. Документ пестрел наукообразными терминами, но адвокаты защиты решили сделать простую вещь: они сверили цитаты.
На странице 15 своего заключения эксперт Астахова приводила фразу, якобы принадлежащую основателю саентологии Рону Хаббарду, ссылаясь на страницу 5 его книги «Введение в саентологическую этику». Цитата была чудовищной, она прямо подтверждала «деструктивные намерения» организации.
Адвокаты открыли книгу на странице 5. Там этой фразы не было. Они прочитали всю книгу. Фразы не было нигде.
На суде произошел скандал. — Экспертом произведён интеллектуальный подлог, — заявил защитник. — Она приписала автору то, чего у него нет. Это все равно, что если бы оценивая от чего умер человек, она бы капнула туда яду и сказала бы, что его отравили.
Казалось бы, после такого разоблачения эксперт должен был пойти под суд, а его карьера — закончиться. Статья 307 Уголовного кодекса РФ предусматривает ответственность за дачу заведомо ложного заключения.
Но здесь вступает в силу главная хитрость системы. Статья 307 практически не работает. Чтобы осудить эксперта, нужно доказать его умысел. Нужно доказать, что он знал правду, но намеренно солгал.
Астахова, как и десятки ее коллег в других процессах, просто развела руками: «Это мое научное мнение. Возможно, я использовала другое издание. Или это была интерпретация». И система кивнула: да, наука — дело тонкое, каждый имеет право на ошибку.
Никто не понес наказания. Астахова продолжила писать экспертизы. Судьи продолжили их принимать.
Я составил список самых востребованных «сектоведов» того периода. Это был удивительный паноптикум. Среди них были инженеры-электрики, культурологи-недоучки, журналисты. Но в судах они фигурировали как «религиоведы», «психолингвисты» и «социальные психологи».
Один из таких персонажей — Олег Заев. По образованию инженер-электрик, окончивший Новосибирский электротехнический институт. Никакого отношения к психологии или религиоведению он не имел. Однако на протяжении двадцати лет он выступал в судах как ключевой эксперт РАЦИРС, отправляя людей за решетку своими заключениями.
Судьба Заева показательна. Пока он был нужен системе, его дипломом электрика никто не интересовался. Его называли «ведущим специалистом». Но стоило ему проявить нелояльность к руководству РАЦИРС, как система перемолола его самого. Его бывшие соратники, включая Александра Новопашина, публично отреклись от него, назвав «сомнительным специалистом с самопровозглашённой экспертизой».