Когда вера становится мишенью

Двадцать лет его экспертизы были «истиной». В одночасье они стали «самопровозглашенными». А как же люди, осужденные на основании этих бумаг? Их дела никто не пересматривал.

Изучая эти биографии, я наткнулся на еще один важный документ — письмо из Федеральной службы по надзору в сфере образования и науки. В нем черным по белому было написано: «В действующей Номенклатуре специальностей научных работников специальности “сектоведение” не имеется».

Это был шах и мат. Дисциплины, профессором которой называл себя Дворкин, не существовало в природе. Не было кафедр, не было утвержденных программ, не было государственных стандартов. «Сектоведение» было фантомом. Но этот фантом обладал вполне реальной властью ломать жизни.

Как же они легитимизировали друг друга? Через механизм круговой поруки и перекрестного цитирования.

Дворкин пишет книгу, ссылаясь на свои же статьи и статьи своих подчиненных. Эксперт в провинции пишет заключение для суда, ссылаясь на книгу Дворкина как на «фундаментальный научный труд». Судья выносит решение, ссылаясь на заключение эксперта. Дворкин пишет новую статью, ссылаясь на решение суда как на доказательство того, что организация является «деструктивной сектой».

Круг замыкается. Ложь, повторенная трижды и заверенная печатью суда, становится юридическим фактом.

В этой индустрии крутились не только идеологические интересы, но и вполне конкретные деньги. Экспертиза — услуга платная. Стоимость одного «комплексного психолого-лингвистического исследования» могла доходить до сотен тысяч рублей. Для небольших «центров», созданных при общественных организациях, это был стабильный бизнес.

Я нашел сайт одной такой конторы. «Центр социокультурных экспертиз». В разделе «Услуги» значилось: «Экспертиза информационных материалов на предмет наличия признаков экстремизма». Срок исполнения — от 3 дней. Гарантия качества.

Это напоминало прайс-лист в автосервисе. Только вместо замены масла здесь предлагали замену реальности. За три дня любой текст, любая проповедь, любая книга могли быть превращены в улику.

Но самым страшным было не то, что эти люди зарабатывали на лжи. Страшным было то, что государство добровольно отдало им монополию на истину. В 2009 году, создав Совет при Минюсте, власть фактически сказала: «Мы не знаем, что такое хорошо и что такое плохо. Пусть вот эти люди решают за нас».

И они решали.

Я вспомнил разговор с одним старым адвокатом, который защищал общину пятидесятников в Хабаровске. Он выглядел совершенно измотанным. — Понимаешь, — говорил он, — в суде есть состязательность сторон. Я привожу доктора наук из Москвы, настоящего ученого. Он говорит: «Это нормальная христианская проповедь». А прокурор достает бумажку от местного «сектоведа», учителя ОБЖ по образованию, где написано: «Психологическое насилие с использованием гипноза». И судья верит учителю ОБЖ. Потому что он «свой». Потому что он говорит на языке страха, а не на языке науки.

Индустрия экспертов работала как конвейер. Она не производила знания. Она производила обоснования для репрессий.

В конце папки с материалами по «Бхагавад-гите» лежал документ, который не попал в широкую прессу. Это было частное определение суда в адрес прокуратуры, вынесенное уже после того, как процесс с треском провалился из-за международного резонанса. Суд мягко пожурил обвинение за «недостаточную проработку доказательной базы».

Ни слова о фальсификации. Ни слова о некомпетентности экспертов. Система просто дала сбой, отступила на шаг, чтобы перегруппироваться.

Я закрыл папку. За окном уже стемнело. В свете настольной лампы приказ о создании Экспертного совета выглядел безобидным листком бумаги. Но теперь я видел на нем невидимые следы. Следы судеб, которые были перечеркнуты росчерком пера людей, присвоивших себе право называться экспертами.

Мне нужно было понять, откуда взялась эта методика. Ведь Дворкин не придумал ее с нуля. Термины «депрограммирование», «контроль сознания», «бомбардировка любовью» — все это звучало как калька с английского. И следы вели на Запад, в прошлое, о котором современные борцы с сектами предпочитали не вспоминать.

Я набрал в поисковике имя человека, которого Дворкин когда-то упоминал, но чье имя исчезло из его официальных биографий в последние годы.

Тед Патрик. Отец депрограммирования. Человек, который не судился с сектами. Он просто похищал людей.

Глава 3. Наследие похитителей

Америка семидесятых годов была страной, потерявшей невинность. Вьетнамская война, Уотергейт, нефтяной кризис — старые институты доверия рушились один за другим. В этом хаосе, среди дыма марихуаны и звуков психоделического рока, тысячи молодых людей искали новые смыслы. Они уходили в коммуны, брили головы, надевали шафрановые одежды или просто начинали читать Библию с невиданным ранее рвением.

Для их родителей, представителей консервативного среднего класса, это выглядело не как духовный поиск, а как похищение инопланетянами. Их дети — студенты колледжей, будущие юристы и врачи — вдруг отказывались от карьеры, меняли имена и говорили о любви к Богу. Родители были напуганы. А там, где есть страх, всегда найдется тот, кто предложит радикальное решение за хорошую цену.

Так на сцену вышел Теодор Рузвельт Патрик, более известный как Тед Патрик. Человек без профильного образования, без лицензии психолога, но с железной уверенностью в том, что цель оправдывает средства. Именно он ввел в оборот термин, который станет ключевым для всей индустрии насильственного «спасения» — депрограммирование.

Чтобы понять, что скрывается за этим сухим техническим словом, нужно перенестись в Гилфорд, штат Коннектикут, в май 1976 года. История семьи Хеландер, которую мне удалось восстановить по архивным публикациям The New York Times и судебным документам того времени, является идеальной иллюстрацией эпохи.

Мистер и миссис Элтон Хеландер были образцовой американской семьей. Но когда их дочь Венди присоединилась к Церкви объединения, их мир рухнул. Они не могли принять ее выбор. В их картине мира дочь не могла искренне поверить в догматы, которые казались им чуждыми. Вывод был сделан мгновенно: ее загипнотизировали. Ей «промыли мозги». А значит, она не человек, обладающий свободой воли, а сломанный механизм, который нужно починить.

Первая попытка «починки» произошла прямо у ворот церковного центра. Родители, наняв команду крепких мужчин под руководством Теда Патрика, силой затолкали взрослую дочь в машину. Это не было семейной ссорой. Это была спланированная силовая операция. Однако в тот раз депрограммирование не сработало. Венди, пройдя через ад психологического давления, сумела вырваться и вернулась в общину.

Но механизм уже был запущен. Родители подали в суд на церковь, требуя признать, что их дочь удерживают против воли. Судья, изучив материалы, отклонил иск, постановив, что истцы не доказали факта «контроля или принуждения». С точки зрения закона Венди была свободным гражданином, реализующим свое конституционное право на свободу вероисповедания.

Казалось бы, точка поставлена. Но для индустрии депрограммирования закон был лишь досадной помехой.

Через некоторое время родители предприняли вторую попытку. Они сменили тактику, пригласив Венди на мирную прогулку, якобы для примирения. Доверчивость стоила девушке свободы. Ее снова похитили. На этот раз все было серьезнее. Венди удерживали около трех месяцев. Ее перевозили из одного секретного убежища в другое, меняя штаты и дома, чтобы сбить со следа полицию и единоверцев.

Три месяца изоляции. Три месяца, в течение которых группа чужих людей методично ломала личность молодой женщины, требуя от нее одного: отречения.

Венди снова удалось сбежать. Но цена этого «спасения» оказалась чудовищной. Хеландеры потратили около 40 000 долларов — огромную сумму по тем временам — на оплату услуг депрограммеров, аренду конспиративных квартир и судебные издержки. Они погрязли в долгах. Но самое страшное — они навсегда потеряли дочь. Венди заявила, что по-прежнему любит родителей, но больше никогда не сможет им доверять.

Этот случай не был единичным эксцессом. Это была система. В 70-е годы в США сформировалась подпольная, но мощная индустрия, действовавшая по принципам организованной преступности, но под лозунгами защиты семейных ценностей.

Методология депрограммирования была примитивной и жестокой. Она строилась на физическом истощении и сенсорной депривации. Жертву привозили в заранее подготовленное место — часто это были снятые на короткий срок дома или мотели. Окна заколачивали досками или плотно зашторивали, чтобы человек потерял счет времени. Двери запирали.

Стивен Хассен, человек, который сегодня известен как респектабельный консультант и автор книг о борьбе с культами, в те годы сам был активным участником таких операций. В своих ранних, ныне не афишируемых признаниях, он описывал этот процесс.

«Само депрограммирование начинается тогда, когда появляется возможность “захватить” члена культа, и когда депрограммист сочтёт это удобным. Обычно жертву отвозят в секретное место, где её охраняют круглосуточно. Часто у неё нет даже личного пространства, включая туалет. Окна иногда заколачивают, чтобы человек не смог сбежать. Депрограммирование продолжается днями, а иногда и неделями, пока человек либо не “проснётся” от контроля культа, либо не убедит всех, что это произошло».

В ноябре 1976 года Хассен принял участие в депрограммировании некоего А.Р. в Ютике, штат Мичиган. Детали этого дела, всплывшие позже в судебном иске, напоминают протоколы пыток в секретных тюрьмах. А.Р. сбросили на пол, связали по рукам и ногам. Его лишали сна на протяжении трех суток. Семьдесят два часа непрерывного давления. Хассен и его сообщники работали посменно, не давая жертве сомкнуть глаз, оскорбляя его веру, унижая его достоинство.

Когда психологическое давление не давало результата, в ход шли прямые угрозы. А.Р. угрожали ввести серию инъекций неизвестных препаратов, если он откажется отречься от своей религии. Позже, когда пострадавший подал иск на 12 миллионов долларов, Хассен попытался подкупить свидетеля, написав письмо с просьбой солгать под присягой.

Кто же были эти люди, взявшие на себя роль судей и палачей?

Если присмотреться к биографиям «героев» антикультового фронта того времени, становится не по себе. Рик Алан Росс, еще одна икона движения, до того как стать «экспертом по сектам», имел весьма специфический опыт. 23 июля 1975 года в Финиксе он вместе с сообщником попытался ограбить ювелирный магазин. Их метод был столь же дерзким, сколь и безумным: они принесли коробку, заявив, что в ней находится бомба, готовая взорваться.

2 апреля 1976 года Росс был приговорен к четырем годам тюремного заключения за кражу со взломом. Выйдя на свободу, бывший грабитель быстро понял, что похищать людей под видом их спасения — занятие куда более прибыльное и безопасное, чем налеты на ювелирные лавки. Общество готово было простить насилие, если оно было направлено против «сектантов».

Так сформировался рынок. Организация CAN (Cult Awareness Network — Сеть осведомленности о культах) стала своего рода диспетчерским центром этого бизнеса. Родственники, напуганные историями о «зомбировании», звонили на горячую линию. Им объясняли, что их близкий находится в смертельной опасности, и предлагали решение. Стоимость «услуги» варьировалась от десятков тысяч долларов. Семьи закладывали дома, опустошали пенсионные счета, влезали в кредиты, чтобы оплатить работу команды, состоящей из бывших уголовников и самопровозглашенных психологов.

В архивах сохранилась информация с сайта одной из подобных структур, где цинично описывалась суть процесса:

«Суть депрограммирования заключена в физико-психологическом и эмоциональном воздействии на человека, находящегося в религиозной или другой психологической зависимости с тем, чтобы заставить его отказаться от новоприобретённой системы ценностей».

Там же честно предупреждали о реакции жертвы:

«Человек… приходит в ярость, проклинает и оскорбляет специалистов по депрограммированию и своих родителей, угрожает местью, пытается совершить суицид или нанести себе физический вред…»

Попытки суицида подавались не как реакция на насилие, а как симптом «зависимости», подтверждающий необходимость продолжения процедуры. Замкнутый круг ада.

Почему полиция бездействовала? В ряде случаев, как показывают документы, имела место прямая коррупция или идеологическая солидарность. Депрограммисты часто козыряли связями в правоохранительных органах. В Японии, куда эта практика перекочевала из США, пастор Такадзава открыто заявлял похищенной девушке:

«Даже если придет полицейский, как только он узнает, что дело касается Церкви объединения, он будет сотрудничать со мной и скажет: “Продолжайте в том же духе!”»

В США ситуация была схожей. Полицейские, приезжавшие на вызов о похищении, часто видели плачущих родителей, утверждающих, что они «спасают ребенка». И полицейский, воспитанный на тех же газетных заголовках о страшных культах, разворачивался и уходил, списывая происходящее на «семейный конфликт».

Однако к концу 80-х годов ситуация начала меняться. Череда громких судебных процессов, в которых жертвам удалось доказать факты похищений и пыток, привела к банкротству старой CAN. Рик Росс, Стивен Хассен и другие поняли, что методы прямой физической агрессии становятся слишком рискованными.

Нужен был ребрендинг.

На смену грязному слову «депрограммирование» пришло стерильное понятие «консультирование по выходу» (exit counseling). Веревки и наручники сменились многочасовыми беседами в закрытых комнатах, но суть осталась прежней: человека изолировали от привычной среды, окружали кольцом давления и не отпускали до тех пор, пока его воля не была сломлена.

Именно в этот период, на стыке эпох, в США находился Александр Дворкин. Он видел, как работает эта машина. Он видел, как страх конвертируется в деньги и власть. Он общался с людьми из CAN, впитывая их идеологию и методы.

Когда «железный занавес» пал, эти технологии не исчезли. Они просто сменили прописку. Американские «ветераны» антикультового фронта начали активно делиться опытом с коллегами из Европы и новой России. Они учили не религиоведению. Они учили тому, как создавать образ врага и как продавать «защиту» от него.

Я смотрел на фотографию молодой Венди Хеландер. В ее глазах не было фанатизма, о котором кричали газеты. В них была усталость человека, которого предали самые близкие люди. Ее история — это напоминание о том, что дорога в ад действительно вымощена благими намерениями, особенно если эти намерения оплачены по прейскуранту.

Наследие похитителей 70-х никуда не делось. Оно растворилось в методичках, в судебных экспертизах, в риторике современных борцов за духовную чистоту. Наручники сняли, но стены остались. Просто теперь эти стены строят не из досок, а из слов и законов.

Глава 4. Паутина FECRIS

Адрес штаб-квартиры организации, претендующей на роль главного защитника Европы от «духовных угроз», звучал солидно. Марсель, Франция. В воображении рисовался стеклянный офис, охрана на входе, штат юристов и аналитиков, склонившихся над мониторами.

Однако реальность, как это часто бывает в моем расследовании, оказалась обескураживающе прозаичной. По указанному адресу не было бизнес-центра. Там находилась обычная квартира. Казначей организации, Дидье Пашу, человек, управляющий финансовыми потоками европейского масштаба, в обычной жизни работал водителем трамвая. А генеральный секретарь, Мирей Деген, управляла «брюссельским офисом» прямо из своей гостиной.

Добро пожаловать в FECRIS — Европейскую федерацию центров по исследованию и информированию о сектантстве.

Если в предыдущих главах мы видели, как в США борьба с культами была делом частных «ковбоев»-депрограммеров, а в России — инициативой отдельных активистов, ищущих покровительства силовиков, то здесь, в сердце Европы, я столкнулся с принципиально иным зверем. Это была бюрократическая машина. Холодная, респектабельная и, что самое важное, государственная.

Чтобы понять, как Александр Дворкин и его российские соратники получили статус международных экспертов, нужно распутать клубок, завязанный в Париже в 1994 году.

Франция всегда гордилась своим лаицизмом — жестким разделением церкви и государства. Но в 90-е годы эта гордость трансформировалась в паранойю. На волне страха перед «американским влиянием» две французские организации — UNADFI и CCMM — решили объединить усилия и создать международный фасад. Так появилась FECRIS.

На бумаге это выглядит как мощное объединение независимых ассоциаций из тридцати стран. «Голос гражданского общества», как любят говорить в Европарламенте. Я начал проверять список этих ассоциаций, и передо мной открылась картина, напоминающая потемкинские деревни.

Итальянские члены федерации — организации FAVIS, CeSAP, ARIS — на поверку оказались крошечными группами, существующими преимущественно на бумаге и в интернете. У них не было ни офисов, ни штата, ни реальной общественной поддержки. Это были фантомы. Но когда эти фантомы собирались вместе в конференц-зале в Брюсселе или Страсбурге, они создавали иллюзию массового движения.

Зачем нужен этот спектакль? Ответ, как всегда, кроется в деньгах.

Я получил доступ к финансовым отчетам французских организаций, стоявших у истоков FECRIS. Цифры говорили громче любых лозунгов. Бюджет UNADFI на 96% формировался из государственных субсидий. У CCMM эта цифра доходила до 98%. Частные пожертвования — тот самый маркер реальной поддержки общества — составляли жалкие 2–3 процента.

Для сравнения: «Врачи без границ», организация с безупречной репутацией, получает от государства лишь около 5% своего бюджета. Остальное дают люди, которые верят в их миссию. В случае с антикультистами люди не давали ни сантима. За банкет платило правительство Франции.

Это меняет всё. FECRIS и её сателлиты — это не НКО в привычном понимании. Это государственные агенты, замаскированные под общественников.

Механизм финансирования был выстроен через специальную структуру при премьер-министре Франции — MILS (позже переименованную в MIVILUDES). Эта межведомственная миссия стала кошельком и щитом для антикультистов.

В начале 2000-х разразился скандал, который мог бы похоронить любую другую организацию, но не эту. Ален Вивьен, президент MILS и бывший глава CCMM, был вынужден подать в отставку. Аудит показал вопиющие факты: огромные суммы налогоплательщиков тратились не на «защиту граждан», а на покупку дорогой недвижимости для нужд UNADFI и на бесконечные зарубежные поездки самого Вивьена.