- -
- 100%
- +
1
ПРОЛОГ
Закат догорал над Эльталиром, как огромный костёр, который никто не тушил. Лес, ещё час назад наполненный голосами птиц и шелестом листьев, теперь затих в тягучей, настороженной тишине. Воздух пахнул влажной корой, мёдом диких цветов и, едва уловимо и тревожно, чем-то чужим, металлическим, как далёкая гроза, которая никак не решалась разразиться.
Старейшина Фаэлин шёл по тропе, которую знал с тех пор, как научился ходить. Его босые ноги привычно ощупывали мягкую землю, чувствовали каждый корешок и камень. Он был стар, очень стар, даже по эльфийским меркам. Волосы, когда-то цвета воронова крыла, теперь отливали серебром, лицо избороздили морщины, а глаза, всё ещё зелёные, как весенняя листва, смотрели на мир с усталой мудростью человека, который слишком многое видел и слишком многому научился не верить.
Фаэлин не любил Запретный дуб.
Он никогда не говорил этого вслух, старейшинам не положено иметь слабости. Но в глубине души всякий раз, когда долг заставлял его приближаться к этому месту, в груди разрастался холодный, липкий страх. Дуб стоял на краю леса, где деревья редели, уступая место пустоши, и корни его уходили не просто в землю. Они уходили в никуда, в ту самую бездну, о которой в старых свитках писали с дрожью в голосе. Говорили, что под этим дубом реальность тоньше, чем паутина на осенней росе. Что где-то там, между корней, мир смыкается сам с собой, оставляя трещину, через которую можно провалиться.
Фаэлин не верил в сказки. Но сегодня он чувствовал эту трещину кожей.
Магия колебалась. Он ощутил это ещё за час до заката, когда сидел в своей башне над древними хрониками. Привычное и ровное течение энергии вдруг дрогнуло, будто кто-то бросил камень в гладь спокойного озера. Всплеск был слабым, почти незаметным, но Фаэлин был стар и знал свой лес так же хорошо, как собственные морщины. Он отложил пергамент и вышел. И сейчас, ступая по мягкому мху, он всё яснее понимал. Трещина становится шире.
— Идёт… — прошептал он одними губами, хотя вокруг никого не было. — Что-то идёт.
Запретный дуб возник из сгущающихся сумерек внезапно, как непрошеный гость. Он был огромен. Ствол в десять обхватов, чёрная кора, изборождённая глубокими шрамами, словно кто-то пытался вырезать на ней письмена, но бросил на полпути. Ветви дуба тянулись к небу, как скрюченные пальцы старого нищего, и на них не было ни единого листа. Только сухие, мёртвые побеги, которые никогда не распускались по весне.
Фаэлин остановился шагах в десяти от дерева, прикрыл глаза и вдохнул.
Магия леса отозвалась ему привычным, тёплым потоком. Эльталир дышал. Он чувствовал биение корней глубоко под землёй, шёпот листьев в кронах, движение соков по стволам. Но рядом с дубом этот поток прерывался, будто натыкался на невидимую стену. Там, у чёрных корней, магия закручивалась воронкой, уходила в пустоту и не возвращалась.
Он сделал ещё шаг. Потом ещё один.
И увидел царапины.
Они были свежими. На чёрной коре дуба зияли три глубокие борозды, словно кто-то с огромной силой провёл по ней когтями. Края коры были обожжены, обуглены, и от них шёл резкий, кисловатый запах, который Фаэлин не мог опознать. Это не магия. Это что-то другое, чужое.
— Что это? — прошептал он, протягивая руку к царапине. Пальцы едва коснулись обожжённой коры, и его пронзила дрожь. Дрожь, которая рождается где-то глубоко в душе, когда она вдруг осознаёт, что перед ней стоит нечто, чему нет названия.
Запах озона стал сильнее. Он висел в воздухе, липкий и горький, как электричество перед грозой. Фаэлин поднял голову к небу. Над кроной дуба, небо чуть заметно мерцало, как разорванная ткань, и сквозь эту разорванную ткань сочился свет, которого не должно было быть. Слишком белый. Не похожий ни на закатное золото, ни на сияние звёзд, ни на отблеск магии.
— Они идут, — сказал он громче. — Из трещины.
Тишина вокруг стала абсолютной. Даже ветер затих, словно лес затаил дыхание. Фаэлин ощутил, как волосы на руках встали дыбом, а по спине пробежал холод, не имеющий отношения к вечерней прохладе. Электромагнитное поле. Он чувствовал его сейчас так же ясно, как раньше чувствовал магию. Чужую, неправильную силу, которая подавляла всё живое.
— Кто здесь? — спросил он в пустоту, поворачиваясь. — Покажись.
Тень выступила из-за ствола дуба. Бесшумно. Фаэлин успел разглядеть только силуэт. Высокий, чуть выше эльфа и неестественно прямой. Лица не было. Только гладкая маска из матового металла, скрывающая черты. Руки, длинные и тонкие, заканчивались не пальцами, а тремя стальными когтями, на которых ещё не остыла кровь, хотя крови Фаэлин не видел. Чёрная, облегающая одежда, из материала, которого он никогда не встречал. Она не шелестела и не переливалась. Просто гасила свет, делая фигуру ещё более бесплотной.
— Ты… — начал Фаэлин, но слова застряли в горле.
Тень сделала шаг. Бесшумно.
Старейшина отступил, выставив руки перед собой. В его ладонях уже зажглась магия. Тусклый, оранжевый свет, который обычно безотказно защищал его от любой опасности. Щит. Старый, проверенный, вплетённый в самую суть леса. Фаэлин влил в него всю свою силу, чувствуя, как корни деревьев откликаются, посылая энергию по жилам земли.
— Во имя Эльталира, — произнёс он твёрже, чем чувствовал себя, — остановись. Это место священно. Тебе здесь не место.
Тень не остановилась.
Она подняла руку, и Фаэлин увидел, как между когтей сверкнула молния. Тонкая, но такая яркая, что у него защипало в глазах. Электромагнитный импульс. Он понял это за мгновение до того, как удар обрушился на его щит.
Свет погас. Магия, которую он так старательно собирал, рассеялась, как дым на ветру. Его собственная сила, всегда такая послушная и привычная, вдруг стала чужой, неподвластной, словно кто-то перерезал нить, связывающую его с лесом. Фаэлин почувствовал, как слабеют ноги, как воздух уходит из лёгких, но он продолжал стоять. Он не мог упасть перед этим существом.
— Ты не человек, — прошептал он, глядя в пустоту маски. — Кто… кто ты?
Ответа не было.
Тень шагнула вперёд. Как будто её заставили. Как будто тот, кто управлял этим телом, не имел ничего общего с тем, кто в нём находился.
Стальные когти пронзили грудь Фаэлина так легко, словно она была не из плоти и костей, а из мокрой бумаги. Он не успел закричать. Даже дышать было уже некогда. Вместо боли он почувствовал странный холод, и в следующее мгновение из его груди вырвался свет. Тёплый, золотистый, пульсирующий магический кристалл, который хранил в себе остатки его жизни, его силы, его памяти.
Тень сжала когти, и кристалл оказался в металлической ладони.
Фаэлин упал на колени. Земля под ним была мокрой от росы, холодной и родной, и он успел подумать, что это, наверное, последнее прикосновение леса, которое он почувствует. Он хотел сказать что-то, предупредить других, позвать на помощь, но из горла вырвался только тихий, умирающий хрип.
— Не… — прошептал он, обращаясь к дубу, к лесу, к тому, кто, возможно, слышит его сейчас. — Не дайте им… оттуда…
Но уже никого не было.
Тень исчезла. Просто растворилась в воздухе, оставив после себя лишь запах озона. И на земле у корней дуба остался лежать маленький металлический обломок. Ровный и гладкий, не похожий ни на что, что создавали руки эльфов или дварфов.
Фаэлин лежал на спине. Его глаза были открыты, смотрели в небо, где между ветвей Запретного дуба уже загорались первые звёзды. Лес молчал. Только лёгкий ветер, внезапно вернувшийся, шелестел листьями, прощально касаясь лица мёртвого старейшины.
2
ГЛАВА 1. «Утро, которое началось с трупа»
Солнце ещё не взошло, но лес уже дышал. Он делал это всегда. С размеренной, чуть насмешливой неторопливостью, которая свойственна только древним местам, перевитым корнями и временем. Эльталир вздыхал влажной прохладой, шевелил листьями, щебетал птицами, которые только начинали просыпаться, и пах грибами, мокрой корой и сладким мёдом из диких цветов. Это был запах дома. Запах, который Аэрин знала с тех пор, как научилась различать запахи, но который сейчас, в предрассветный час, раздражал её до зубного скрежета.
Потому что дом — это прекрасно, если в нём тихо. А в этом доме не было тихо уже целых полчаса.
— Каррр! — разнеслось над ухом оглушительным, пронзительным воплем, который мог бы разбудить даже мёртвого тролля. — КАРРР!
Аэрин застонала и натянула одеяло на голову. Толстая шерстяная ткань пахла мхом и немножко, едва уловимо, яблоками, которые она сушила на печке. Это был хороший запах. Уютный. К сожалению, его начисто перебивал запах ворона, который сидел у неё на подушке и требовал завтрака с настойчивостью, достойной гораздо более крупного и опасного хищника.
— Каррр! — повторил ворон, недовольный тем, что его игнорируют. И для убедительности клюнул её прямо в ухо — не больно, но очень назойливо, как человек, который стучит в дверь и точно знает, что ты внутри.
— Брынза, — простонала Аэрин голосом, который должен был звучать грозно, но звучал как утреннее мычание старого, уставшего лося. — Ещё один клюв — и я сделаю из тебя подушку. И буду спать на тебе до обеда.
Ворон каркнул с искренним возмущением. Мол, как ты смеешь угрожать мне, благородному созданию, который согласился жить с тобой из чистой жалости, и переступил с лапы на лапу, демонстративно зашуршав перьями. Он был чёрным, как сама ночь, с умными, блестящими глазами-бусинками, которые смотрели на хозяйку с выражением, которое можно было описать только как «ну, я жду, и моё терпение не бесконечно, если ты понимаешь, о чём я».
Аэрин не выдержала. Она села на кровати, свесила ноги на холодный деревянный пол и уставилась на ворона взглядом, от которого более пугливые существа, например, молодые следопыты или продавцы магических амулетов, обычно пятились. Брынза даже бровью не повёл (точнее, пером, но это к делу не относится). Он просто взглянул на неё в ответ и выразительно мотнул головой в сторону двери, где на полке лежала миска с остатками вчерашней каши.
— Ты ненормальный, — сказала Аэрин, вставая. — Ты знаешь, что ты ненормальный? Ни один уважающий себя ворон не просыпается в четыре утра, чтобы требовать завтрак. Вороны вообще спят до полудня. Это я где-то читала. Это научный факт.
«Кар», — ответил Брынза и прыгнул с кровати на подоконник, откуда открывался вид на домик Аэрин. А вид, надо сказать, был не ахти.
Дом стоял на самом краю леса, там, где деревья редели, уступая место болотистой низине, которую в народе называли «Трясиной Имени Себя», потому что любое название звучало бы лучше, чем то, что там действительно росло. Стены дома были сложены из серого камня, слегка замшелого, крыша — из дранки, которую каждую осень приходилось чинить, потому что ветер с низины срывал её, как последнюю надежду. Внутри было всего две комнаты. Спальня-кухня-гостиная, совмещённая в одном пространстве, и крошечная кладовка, которую Аэрин использовала для хранения трав и кореньев. На стенах висели пучки сушёных растений, потёртые карты леса, один старый лук, два колчана со стрелами, и, конечно, портрет Брынзы, сделанный ею в пьяном состоянии. Сомнительное художественное достижение, которое ворон каждый раз обходил стороной.
Аэрин натянула на себя вчерашнюю рубашку. Серую, слегка вытянутую, с пятном от смолы на рукаве, которое никак не отстирывалось, и шлёпала босыми ногами по дощатому полу к очагу. Утро было прохладным, но дрова в очаге ещё тлели, и она, чертыхнувшись и обжегшись о трубу, раздула огонь, подбросила пару щепок и повесила над костром закопчённый чайник.
— Завтрак, — пробормотала она, доставая с полки деревянную кружку. — Будет тебе завтрак. Нечестно, что ты требуешь еды, а сам даже не можешь приготовить чай.
«Кар», — подтвердил Брынза, перелетая с подоконника на спинку стула и оттуда на край стола, где обычно лежали вчерашние объедки. Он взирал на процесс приготовления с королевским спокойствием, время от времени склоняя голову набок и внимательно следя за движениями Аэрин. Ему было любопытно всё. И как она достаёт сухие травы из потрепанного мешочка, и как она заваривает их кипятком, и как она морщится, когда пробует готовый отвар, по привычке, потому что на самом деле вкус был терпимым, даже приятным, если не слишком заваривать.
Аэрин вздохнула. Налила чай в кружку, накрошила туда сушёных яблок и мёду, принесённого ещё осенью от старого пасечника, которого она иногда навещала, чтобы купить у него воск для амулетов. Пасечник был сварливым и нелюдимым, как и она сама, но торговаться умел, и это их сближало.
— Так, — сказала она, отпивая глоток горячего, терпкого напитка. — Завтрак. Что у нас на завтрак, Брынза? У нас на завтрак то, что осталось от вчерашнего ужина. И тебе тоже достанется кусок лепёшки.
Ворон выжидающе посмотрел на неё и расправил крыло, указывая на миску. Аэрин разломила лепёшку, одну половину сунула себе в рот, другую — в его миску, попутно плеснув туда же немного тёплой воды, чтобы размочилась. Брынза, оценив старания, одобрительно каркнул и принялся клевать с чувством собственного достоинства, время от времени поглядывая на хозяйку так, словно она была его личным поваром, а он — критиком высшей категории.
— Ты единственный, кто меня слушает, — сказала Аэрин, глядя на ворона и присаживаясь на табуретку. — Прямо сейчас. Ты сидишь, жрёшь и делаешь вид, что тебе не всё равно на мои слова. И при этом ты даже говорить не умеешь. Это такой уровень понимания, до которого большинство моих знакомых не доросли.
«Кар!» — ответил Брынза.
— Вот именно, — кивнула она, делая ещё глоток. — «Кар», а не совет. Мне нужен не твой «кар», а совет. Кто-то, кто скажет мне, что делать. Потому что всё это меня уже достало.
Она поставила кружку на стол и уставилась в окно. За ним, за запотевшим стеклом, виднелись деревья. Мрачные, высокие, с чёрными стволами, покрытыми трещинами. У некоторых стволов у подножия лежала Гниль. Бурая, склизкая, с липким налётом, которая уродовала лес и заставляла старейшин хмуриться. Аэрин ненавидела Гниль. Не потому, что она была опасной, а потому, что она была символом всего, что шло не так в её жизни. Гниль появилась, когда Аэрин ещё училась в школе целительства. И с тех пор только разрасталась, как старое проклятие.
— Брынза, — сказала она ворону, который уже закончил трапезу и теперь чистил перья, — я могла бы сидеть в тепле, в библиотеке старого Талиса, и читать книги о древних травах. Я могла бы стать целительницей — настоящей, уважаемой, такой, у которой в очередь выстраиваются пациенты. Но я вместо этого, я что сделала? Я вырастила хищный цветок, который сожрал архив свитков. Сожрал, Брынза! Архив, который собирали триста лет!
Ворон недовольно каркнул и отвернулся, показывая, что эта история ему знакома до зубной боли.
— И теперь я здесь, — Аэрин обвела рукой комнату. — С тобой. На краю леса. С Гнилью. С плохим чаем и с отсутствием каких-либо перспектив. И старейшины, вместо того чтобы сказать: «Аэрин, ты талантливая, ты умеешь выслеживать и ориентироваться, иди разберись с Гнилью», — они говорят: «Аэрин, ты бездарность, если ты ещё раз вырастишь цветок, мы вышлем тебя в Трясину Имени Себя, и можешь там жить с лягушками».
«Кар», — сказал Брынза и переступил лапками, словно хотел добавить: «Кар, но это правда, ты сама виновата, зачем ты поливала цветок навозом оборотня, если не знала, что из этого выйдет?»
— Не напоминай мне про навоз оборотня, — мрачно ответила Аэрин, прочитав его мысль. — Это был экспериментальный удобритель. Он работал по инструкции. Ну, почти по инструкции. Там была мелкая ошибка: цветок надо было поливать один раз в день, а я поливала два. Ну, я не виновата, что он так быстро вырос. И что у него появились зубы.
Брынза каркнул и взмахнул крыльями, перелетая с подоконника на спинку её стула. Он наклонил голову, внимательно глядя на неё, и в его глазах мелькнула едва заметная искра, которая означала либо «я тебя понимаю», либо «я бы съел твой завтрак, если бы ты не смотрела».
Аэрин допила чай и со стуком поставила кружку на стол.
— Так, — сказала она, хлопая себя по коленям. — Хватит ныть. Мне нужно к старейшинам. Наверное, опять нагоняй за то, что я не выкорчевала Гниль в третьем секторе. Или за то, что я опять не залатала дыру в заборе вокруг святилища. Или — о, счастливый день! — может быть, они наконец решат, что я не справляюсь, и вышлют меня в горы. К дварфам. Которые вообще не понимают, что такое хороший чай.
Она встала, потянулась, разминая затёкшие плечи, и взглянула на ворона.
— Ты идёшь?
«Кар», — согласился Брынза и перелетел на её плечо, удобно устроившись у левого уха. Он любил путешествовать верхом. Это было и удобно, и давало ему обзор, и, главное, давало право каркать на прохожих свысока. С выгодной позиции.
Аэрин вышла на крыльцо. Свежий утренний воздух ударил в лицо влажной прохладой, заставил её прикрыть глаза. Лес просыпался окончательно. Птицы заливались вовсю, в кустах кто-то трещал, а далеко, на горизонте, за верхушками деревьев занимался рассвет.
— Красиво, — признала она нехотя. — Но это не отменяет того, что я встала в четыре утра. И что мне придётся идти к старейшинам. И что у меня нет ни одного хорошего аргумента, чтобы не идти.
Брынза клюнул её в ухо. Мягко, по-дружески.
— Спасибо, — буркнула она, не оборачиваясь. — Ты мне очень помог.
«Кар», — ответил ворон и зевнул, показывая, что, вообще-то, ещё можно было поспать, но раз уж хозяйка такая нервная, то он согласен составить ей компанию.
Аэрин вздохнула, поправила колчан со стрелами и, придерживая рукой ножны кинжала на поясе, шагнула в лес.
---
Тропа к центру поселения вилась между стволами вековых дубов, ныряла в овраги, перебиралась через ручьи и то и дело сворачивала в сторону, заставляя Аэрин чертыхаться сквозь зубы. Она шла по ней уже сотни раз, но сегодня дорога казалась особенно длинной. Может быть, потому, что она не выспалась. А может быть, потому, что в воздухе висело что-то неуловимое, что заставляло птиц замолкать на несколько мгновений, а потом снова взрываться криками, будто они спорили о чём-то важном и не могли прийти к согласию.
Брынза на плече молчал. Это было подозрительно. Обычно он каркал на каждую белку, на каждого зайца, на каждый подозрительный куст. Просто чтобы дать знать лесу, что он здесь, он главный, и все должны быть начеку. Но сегодня он сидел тихо, только чуть поворачивал голову, когда лес вокруг менялся, становясь более живым, более густым, более эльфийским.
— Ты тоже чувствуешь? — спросила Аэрин, замедляя шаг и оглядываясь. — Что-то не так.
«Кар», — ответил Брынза, но в его голосе не было обычной бравады. Скорее настороженность. Как у старого воина, который принюхивается к запаху дыма.
Она пошла дальше, но теперь прислушивалась внимательнее. Лес вокруг поселения всегда был другим. Здесь деревья росли ровнее, будто кто-то специально подстригал их кроны и расправлял корни, чтобы ни одна ветка не выбивалась из общего порядка. Тропа стала шире, вымощенной плоскими камнями, на которых не росло даже мха. Чистота, достойная храма. На ветках висели светящиеся фонарики, тусклые при утреннем солнце, но готовые зажечься с наступлением сумерек.
Поселение эльфов Эльталира не было городом в привычном понимании этого слова. Оно было живым, вросшим в лес, как грибница, которая пронизывает почву. Лёгкие, ажурные дома, построенные из живого дерева, которое продолжало расти и цвести, располагались на разной высоте: некоторые стояли на земле, другие висели на ветках, третьи спускались с холмов, словно водопады из зелени. В центре, на большой поляне, находилось сердце поселения — Круг Совета. Открытая площадка из белого камня, на которой стоял дуб, не такой древний, как Запретный, но всё равно внушительный, с широкой раскидистой кроной, дающей тень на весь Круг.
Аэрин вышла на поляну и остановилась. Сегодня здесь было тихо. Не было обычной суеты. Эльфы не сновали между домами с корзинами и глиняными кувшинами, не было слышно смеха детей, не мелькали силуэты охотников, спешащих к опушке. Только несколько фигур у центрального дуба, напряжённых и неподвижных, как статуи.
— Ну, — пробормотала Аэрин, — это не похоже на обычный выговор.
Брынза чуть сжал когти на её плече, нервный жест. Она потрепала его по голове, успокаивая, и шагнула вперёд.
Старейшины ждали её у дуба. Элианна, высокая и тонкая, с волосами цвета берёзовой коры и глазами, которые могли заморозить лаву. Таллис, старый и сморщенный, похожий на корень дерева, который пережил не один пожар. И Сильван, самый молодой из них, если сто пятьдесят лет можно считать молодым, с живым, подвижным лицом и вечно подозрительным прищуром. Они стояли полукругом, и их позы говорили о том, что сейчас они не будут слушать оправданий. Они будут говорить. А она будет слушать.
«Не нравится мне это, — подумала Аэрин, но вслух сказала: — Вызывали? Я так понимаю, это опять про тот цветок. Я уже объясняла, что это был экспериментальный удобритель, инструкция была на древнем языке, там было написано «один раз», но я, может быть, неправильно прочитала…
— Аэрин, — перебила её Элианна голосом, в котором не было ни капли тепла. — Это не о цветке.
Аэрин замерла. В голосе старейшины не было даже привычного раздражения, которое она так хорошо знала. Только ледяная серьёзность.
— Не о цветке? — переспросила она. — Тогда о чём?
Старейшины переглянулись. Таллис вздохнул, с хрипом, словно в его груди что-то скрипело, и сделал шаг вперёд.
— Ночью был убит старейшина Фаэлин, — сказал он. И замолчал, давая словам осесть в воздухе, как камням, брошенным в воду.
Аэрин не сразу поняла, что услышала. Слово «убит» висело в воздухе. Странное и чужое, не имеющее отношения к лесу. Убит? Фаэлин? Тот Фаэлин, который учил её читать древние руны? Который всегда давал ей яблоки, когда она приходила к нему с вопросами? Который не смеялся над её неудачами, а только качал головой и говорил: «В следующий раз получится, Аэрин, ты просто слишком торопишься»?
— Этого не может быть, — сказала она наконец тихо. — Фаэлин был… он был сильным. Он мог защитить себя.
— Мог, — подтвердил Сильван с горечью. — Но не смог. Его нашли у Запретного дуба на рассвете. Грудь разорвана, кристалл вырван. Убийца — не эльф.
Аэрин почувствовала, как земля качнулась под ногами.
— Кто? — спросила она. — Кто мог это сделать?
— Мы не знаем, — ответила Элианна. — И поэтому мы поручаем это дело тебе.
Наступила пауза. Долгая и тягучая, как разлитая смола. Аэрин моргнула. Потом моргнула снова.
— Мне? — переспросила она, чувствуя, как внутри неё медленно закипает что-то, похожее на возмущение. — Вы поручаете расследование убийства старейшины — мне? Которая вырастила хищный цветок, что сожрал архив? Которую вы сослали на край леса, потому что считаете, что она не способна даже на примитивные заклинания?
— Мы считаем, что ты способна на большее, чем ты показываешь, — сказал Таллис. — И кроме того — все нормальные следопыты заняты. Гниль распространяется, и мы не можем отвлекать их от сдерживания угрозы. Ты — единственная, кто свободна.
Аэрин открыла рот, чтобы сказать что-то резкое, но старейшина уже смотрел на неё с выражением, которое говорило: «не спорь, не надо, мы уже всё решили».
— Я не свободна, — сказала она всё равно, потому что не умела молчать, когда была зла. — Я просто безработная после того цветка. И это не свобода, это наказание. Вы не даёте мне настоящих дел, потому что не доверяете мне. А теперь, когда есть реальное убийство, вы вдруг вспоминаете обо мне?
— Вот и поработай, — сказал Сильван, и в его голосе мелькнула едва заметная усмешка. — Покажи, что ты умеешь.
Аэрин сжала зубы так, что они заскрипели. Она чувствовала, как Брынза на её плече напрягся, готовый каркнуть или клюнуть кого-то из старейшин, если понадобится. Но ворон был умён, он молчал.
— Я не хочу это расследовать, — сказала она твёрдо. — Это не моё дело. Я следопыт, а не сыщик. Я выслеживаю зверей, а не убийц. И кроме того, у меня головная боль.
— Головная боль не освобождает тебя от долга, — холодно ответила Элианна. — Фаэлин был нашим учителем и наставником. Он заслуживает того, чтобы его убийца был найден. И ты — сейчас единственная, кто может это сделать. Ты пойдёшь, Аэрин. И это не просьба. Это приказ.
Она смотрела на неё ледяным взглядом, и в этом взгляде читалось: «ты — изгой, ты — никто, но мы даём тебе шанс, и ты не имеешь права отказаться, потому что если ты откажешься, ты действительно станешь никем». Аэрин чувствовала, как гнев пульсирует у неё в висках, как хочется развернуться и уйти, хлопнув дверью. Но она не могла. Потому что в глубине души она понимала: они правы. У неё нет других дел. И если она сейчас уйдёт, то никогда не сможет ничего доказать ни им, ни себе.