Порог совмещения

***

За сорок минут до запуска установка наконец начала вести себя так, будто понимала, чего от нее хотят.

Илья Артемьев стоял у центральной консоли, положив ладонь на край стола, и смотрел не на экран, а сквозь него. Для чужого глаза на мониторах было слишком много цифр, линий, тревожных желтых пометок и мелких графиков, чтобы различить в этом хоть какой-то порядок. Для Ильи порядок там был. Более того — он видел, где порядок держится, где уже начинает пружинить, а где его приходится удерживать не расчетом, а привычкой.

В пультовой было холодно. Система кондиционирования, рассчитанная больше на стойки электроники, чем на людей, гнала сухой воздух вдоль пола и заставляла мерзнуть пальцы. Вентиляторы за стеклом гудели ровно, без надрыва. Где-то в глубине комплекса работали насосы. Свет был белый, жесткий, бессонный. Такой свет не оставлял лицам никакого снисхождения.

— Второй канал опять пополз, — сказал Максим.

Он не повысил голос. В пультовой вообще не любили громких фраз: громкость создавала видимость события там, где событием должен был быть только факт.

Илья перевел взгляд на соседнее окно данных.

— Вижу.

— Удержится?

— Если четвертый не начнет гулять вслед за ним — удержится.

Максим Седов стоял у боковой консоли, чуть склонившись вперед, как человек, который давно привык читать приборы не глазами, а всем телом. Он был шире Ильи в плечах, спокойнее в движениях и внешне выглядел скорее инженером, чем ученым: короткая стрижка, темная кофта без всякой символики, рукава закатаны, на запястье старые часы с поцарапанным стеклом. Он не спорил, когда спор был не нужен, и не соглашался, когда видел, что человек рядом убеждает уже не его, а самого себя.

Поэтому Илья ценил его больше, чем многих блестящих докладчиков, умевших красиво рассказывать о чужой работе.

— Согласование по четвертому обновили? — спросил Максим.

— Да. Пять минут назад.

— Сам смотрел?

Илья не сразу ответил. Он сдвинул одно окно поверх другого, проверил строку статуса, затем вернул схему обратно.

— Сам.

Максим кивнул и больше не стал спрашивать.

В обычный день это было бы почти обидно: «сам смотрел?» звучало как сомнение. Но сегодня Илья был даже благодарен за вопрос. Перед большим запуском сомнение стоило дешевле уверенности. Дороже всего обходилась уверенность, которая возникала потому, что у человека не осталось сил сомневаться.

Эксперимент готовили почти девять месяцев, если считать только прямую подготовку, и несколько лет, если считать все предыдущие споры, расчеты, отказы, ремонты, пересогласования, ночные смены, испорченные датчики, чужие подписи и чужие обещания «дать окно на следующей неделе». Илья не любил слово «уникальный» — им обычно прикрывали плохо оформленную заявку или желание получить дополнительное финансирование. Но этот опыт действительно был не рядовым. Слишком много контуров сходилось в одной точке. Слишком много людей должны были одновременно не ошибиться.

Илья не боялся сложности. Он боялся людей вокруг сложности.

Сама установка была честнее. Если в ней что-то было не так, она в конце концов показывала это. Пусть не сразу. Пусть косвенно. Пусть через дрожание параметра, через запаздывание отклика, через грязный хвост на графике. Но показывала. С людьми было хуже: они могли говорить «да, конечно», имея в виду «я не понял»; могли обещать «готово», пока файл лежал не там; могли исправить одно и забыть сообщить, что сломали другое.

На экране мигнула зеленая метка предварительной готовности.

Илья выдохнул через нос.

— Ну что, — сказал Максим, — почти красиво.

— Не сглазь.

— Я физик. Мне нельзя сглазить.

— Тебе нельзя говорить «почти» за сорок минут до запуска.

Максим коротко усмехнулся.

Эта усмешка была почти роскошью. В последние сутки они спали по два часа, ели то, что приносили из автомата у проходной, и разговаривали так, будто лишние слова могли перегрузить систему не хуже неправильного параметра. Впрочем, с Максимом молчание было удобным. Они давно работали вместе и давно научились понимать, когда надо спросить, а когда лучше просто стоять рядом и не мешать человеку держать в голове слишком много связей.

Дверь пультовой открылась без стука.

Илья даже не повернулся сразу. По тому, как изменился звук помещения, он понял: вошел не техник. Техники входили быстрее и тише, потому что знали, зачем пришли. Этот шаг был административный — осторожный, но без чувства вины.

— Илья Сергеевич?

Илья закрыл глаза на полсекунды.

— Да.

У двери стоял Климов из проектного офиса: высокий, аккуратный, с планшетом в руках и выражением человека, который пришел «всего на минуту». Такие минуты, как правило, оказывались самыми длинными.

— Нужна финальная отметка по акту готовности. Там формальность, но без нее не пропустят закрытие этапа.

— Мы через сорок минут запускаемся.

— Я понимаю. Именно поэтому сейчас и надо.

Максим медленно повернул голову.

— Климов, это точно нельзя после?

— После будет уже поздно по регламенту.

Слово «регламент» повисло в воздухе с той особой тяжестью, какую имеют слова, не имеющие отношения к реальности, но способные ее испортить.

Илья снял очки, потер переносицу.

— Что именно?

Климов подошел ближе, но, к его чести, не полез к центральной консоли. Протянул планшет.

— Подтверждение, что изменения в схеме согласования внесены до запуска. Вот здесь. И здесь.

Илья посмотрел на экран планшета. Две галочки, поле электронной подписи, номер документа, длинная строка с названием этапа. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что перед ним не техническая схема, а бумажный фантом технической схемы. Там была не установка, а ее административное отражение.

— Изменения внесены, — сказал он. — Иначе мы бы сейчас здесь не стояли.

— Я верю. Но нужно подтвердить.

— Вера — плохой инструмент в экспериментальной физике.

Климов моргнул, не поняв, шутка это или предупреждение.

Максим протянул руку:

— Дай я подпишу как ответственный по диагностике.

— Нельзя. Нужен Артемьев.

Илья взял планшет. Большим пальцем пролистал документ вниз, не читая. Подписал.

— Все?

— Почти. Еще уточнение по списку присутствующих в зоне допуска.

Максим тихо сказал:

— Климов.

Тот поднял ладонь.

— Последнее. Правда.

Илья почувствовал, как внутри появляется сухое раздражение. Не вспышка, не злость, а именно сухость, как если бы у мысли отняли смазку. Он уже не находился целиком в конфигурации. Часть внимания ушла в людей, документы, списки, необходимость отвечать спокойным голосом. А чтобы вернуться обратно, нужно было заново пройти внутренний путь от общих допусков к конкретному сопряжению каналов.

Он ненавидел это чувство.

Не потому что был вспыльчивым. Вспыльчивость была бы проще. Он ненавидел сам факт потери непрерывности.

— Максим, — сказал он, не глядя на друга, — проверь пока хвост по второму.

— Уже смотрю.

— И лог по четвертому.

— Угу.

Климов что-то уточнял про фамилию одного из инженеров, который числился в зоне, но фактически находился этажом выше. Илья отвечал, одновременно слушая, как Максим щелкает клавишами у боковой консоли. В другой день он бы отрезал весь этот разговор за десять секунд. Сегодня почему-то терпел. Может быть, потому что до запуска оставалось слишком мало времени, чтобы устраивать войну из-за глупости. А может быть, потому что усталость делает человека не мягче, а экономнее: он выбирает не самый правильный способ, а тот, который быстрее закончится.

Когда Климов наконец ушел, дверь закрылась слишком громко.

В пультовой снова остались только гул, экраны и люди, понимающие цену минуты.

— Ты злой, — сказал Максим.

— Я нормальный.

— Нет. Нормальный ты занудный. Сейчас ты злой.

Илья вернулся к центральной консоли.

— По второму?

— Плывет, но в пределах. Четвертый ровный. Только проверь связку после административного счастья.

Илья кивнул.

Он снова вывел основную конфигурацию. Схема развернулась на экране сетью блоков, линий и числовых полей. Все было знакомо до боли. Он мог бы восстановить этот рисунок по памяти, как маршрут по квартире в темноте. И именно поэтому опасность была не в незнании. Опасность была в том, что знакомое начинало казаться уже проверенным.

Он прошел по первому контуру. Норма.

По второму. Дрейф, но допустимый.

По третьему. Чисто.

Четвертый держался ровнее, чем час назад.

Илья поймал себя на том, что хочет просто подтвердить запуск. Не потому, что все идеально. Идеально не бывает. Потому что система выглядела достаточно хорошей, а еще одна полная проверка съела бы окно, за которое они дрались три месяца.

Он откинул лишнее окно, открыл строку сопряжения и внес малую поправку.

Ничего опасного в ней не было. Отдельно — не было. Поправка возвращала один параметр ближе к расчетному центру, компенсируя тот самый дрейф, который заметил Максим. Такая коррекция выглядела не только допустимой, но и правильной.

Илья задержал палец над подтверждением.

В этот момент за его спиной кто-то из операторов спросил, не надо ли переносить отметку времени в общий лог вручную, потому что сервер синхронизации мигнул желтым.

— Не вручную, — ответил Илья, не оборачиваясь. — Через резервный канал. Максим?

— Сейчас.

Илья нажал подтверждение.

Строка моргнула зеленым.

Он посмотрел на нее еще секунду, потом закрыл окно.

— Потом на прогоне сверю, — сказал он почти беззвучно.

Максим не услышал.

До запуска оставалось двадцать шесть минут.

***

Этого было много, если смотреть на часы, и почти ничего, если смотреть на схему.

Илья снова открыл закрытое окно сопряжения, задержал взгляд на зеленой строке подтверждения и тут же испытал раздражение уже не на Климова, не на регламент, не на людей, которые умели появляться в самый неподходящий момент, а на самого себя. Ему не понравилось, что он вернулся к этому параметру. Не понравилось само движение мысли: раз вернулся — значит, что-то зацепило. А если зацепило, надо было проверять не глазами, а полностью, с разворотом всей связки.

Он вывел зависимые каналы.

Второй держался чуть выше расчетного центра, как и раньше. Третий был чист. Четвертый выглядел ровно. Слишком ровно — сказал бы человек, который хотел найти повод отложить запуск. Но повода не было. Установка не обязана была вести себя плохо только для того, чтобы оправдать усталость экспериментатора.

— Что там? — спросил Максим.

— Ничего.

— “Ничего” каким тоном?

— Нормальным тоном.

— У тебя на “нормальном тоне” три режима. Сейчас какой?

Илья не улыбнулся, но раздражение слегка отступило. Максим умел делать это почти незаметно: не успокаивать, не подбадривать, не произносить тех пустых слов, которые говорят люди, не понимающие процесса, а просто возвращать человека в рабочий ритм.

— Проверяю связку после поправки, — сказал Илья.

— Полной прогонкой?

— Быстрой.

Максим замолчал.

Это молчание было хуже прямого возражения.

Илья повернул голову:

— Что?

— Ничего.

— Максим.

— Полная заняла бы шесть минут.

— Семь с половиной. И мы вылезем из окна.

— Из окна мы вылезем, если потом будем собирать все по кускам.

— У нас нет признака аварийного режима.

— У нас есть усталые люди и поправка в последний час.

Илья посмотрел на него уже прямо.

— Ты предлагаешь переносить запуск?

— Я предлагаю не делать вид, что ты не знаешь, почему я спрашиваю.

Несколько секунд они молчали. За стеклом в соседнем помещении техник что-то говорил в гарнитуру, не слыша их. На одной из нижних панелей шла медленная запись температурного хвоста. Зеленые метки готовности стояли почти везде. Слишком много месяцев работы, слишком много ночей и согласований, слишком много чужого ожидания сходилось сейчас к одному небольшому спору между двумя людьми, которые оба понимали: прав может быть каждый, но решение все равно придется принять одному.

Илья снова посмотрел на экран.

— Быстрая прогонка, — сказал он. — Потом контроль на фазе входа. Если второй уйдет выше, гасим.

Максим не сразу ответил.

— Запиши это в голосовой лог.

— Что именно?

— Условие гашения.

Илья нажал кнопку записи.

— До запуска двадцать пять минут. Условие ручного гашения: уход второго канала выше верхней расчетной границы на фазе входа или несогласованный отклик четвертого контура после первичного сжатия. Ответственный — Артемьев.

Он отпустил кнопку.

— Доволен?

— Нет, — сказал Максим. — Но мне стало спокойнее.

— Это разные вещи?

— Обычно да.

Илья провел быструю прогонку. Схема ответила предсказуемо. Второй канал показал тот же небольшой дрейф, четвертый подтвердил согласование, третий остался чистым. Никаких красных меток. Никакого нештатного предупреждения. Ничего, что можно было бы предъявить себе как основание остановиться.

В этом и заключалась неприятность: опасность редко имела приличие заранее объявляться красным цветом.

В пультовой начали меняться люди. Те, кто до этого еще мог ходить, вставать, переговариваться, теперь занимали места окончательно. Кто-то закрыл бутылку с водой и убрал ее под стол. Кто-то последний раз проверил связь с удаленной диагностикой. Один из операторов попросил подтвердить чистоту временной метки. Максим ответил за него, коротко и спокойно.

Илья слушал все это фоном. Он привык перед запуском разделять внимание на уровни. На верхнем — люди, фразы, команды, счет времени. Ниже — параметры. Еще ниже — собственное тело: холодные пальцы, сухость во рту, напряжение в спине. Тело мешало, но иногда спасало. Если что-то шло не так, оно часто понимало это раньше мысли.

Сейчас тело молчало.

Или Илья просто не хотел его слушать.

— Двадцать минут, — сообщил сменный оператор.

На большом экране появилась общая схема запуска. Не та подробная, с которой работал Илья, а укрупненная, почти красивая: блоки, линии, стрелки, зоны контроля. В таком виде установка выглядела послушной и разумной. Илья не любил эту картинку. Она была сделана для докладов, не для работы. В ней не было ни грязных хвостов, ни температурных запаздываний, ни капризов датчиков, ни того мелкого инженерного зла, из которого на самом деле состояла экспериментальная физика.

Максим, не поворачиваясь, сказал:

— После запуска не геройствуй.

— Это ты себе?

— Тебе. Я геройствую тише.

— Ты просто медленнее.

— Зато меня потом легче чинить.

Илья все-таки усмехнулся.

Эта короткая, почти ненужная шутка вдруг показалась ему странно человеческой среди холодного света и цифр. Через несколько минут они должны были начать опыт, ради которого столько людей столько раз делали вид, что понимают риск. Но на самом деле риск понимали только те, кто сидел сейчас перед экранами и видел не заявку, не этап, не публикацию и не отчет, а живую систему, у которой всегда оставалось право на собственное поведение.

— Пятнадцать минут.

Илья открыл личный блокнот настроек. Не бумажный, конечно, а внутреннюю таблицу, которую вел отдельно от официальных логов. Там были не только параметры, но и замечания, которые нельзя было красиво вставить в отчет: “не нравится хвост”, “после охлаждения ведет себя лучше, чем должна”, “повторить, если дадут время”, “не верю третьему датчику”. Ученые, конечно, должны были доверять измерениям. Но хороший экспериментатор знал: доверие начинается не с показаний, а с понимания того, как именно прибор способен соврать.

Он внес последнюю строку:

Перед входом: второй канал — дрейф в пределах. Четвертый стабилен. Поправка принята. Контроль на фазе входа.

Слово “поправка” ему не понравилось.

Он стер строку и написал иначе:

Компенсация дрейфа принята. Контроль на фазе входа.

Так было точнее. И почему-то спокойнее.

— Ты сейчас редактируешь личный лог? — спросил Максим.

— Да.

— За десять минут до запуска?

— За четырнадцать.

— Это меняет дело.

— Сильно.

— Тогда ладно.

Они снова замолчали.

За следующие десять минут пультовая окончательно перестала быть комнатой и стала продолжением установки. Люди говорили только по делу. Время от времени звучали подтверждения:

— Контур охлаждения — готов.

— Вакуумная группа — готовность подтверждена.

— Диагностика первого ряда — готова.

— Синхронизация — в норме.

— Защиты — активны.

Каждая фраза была маленьким кирпичом в стене, которую они возводили между собой и хаосом. Илья слушал, отмечал, сверял. Система складывалась.

Когда до запуска осталось пять минут, он вдруг понял, что больше не злится.

Раздражение ушло. Осталась пустая, холодная собранность, ради которой он, наверное, и любил такие моменты. В обычной жизни человек распадается на десятки мелких обязанностей, голосов, обещаний, обид, писем, чужих вопросов. Перед запуском все лишнее сгорает. Остается только то, что либо работает, либо нет.

— Максим.

— Да.

— Второй?

— Чуть выше середины. Без ускорения.

— Четвертый?

— Ровный.

— Лог?

— Чистый.

— Резерв?

— Поднят.

Илья кивнул.

На главном экране пошел обратный отсчет. Еще не тот, который произносят вслух для красоты, а внутренний, рабочий: последовательность автоматических подготовительных операций. Установка уже начала двигаться к опыту сама, по заранее утвержденному маршруту. Пока еще можно было остановить все без последствий. Через несколько минут остановка тоже останется возможной, но уже не бесплатной. Потом наступит короткий участок, где любая ошибка станет не решением человека, а свойством процесса.

— Три минуты, — сказал оператор.

Илья положил правую руку на край консоли. Левая осталась у клавиатуры аварийного контроля. Он не думал о том, что делает это почти ритуально. У каждого экспериментатора были свои суеверия, только называли они их рабочими привычками.

Максим взглянул на него боковым зрением.

— Ты опять рукой стол держишь.

— Чтобы не убежал.

— Стол?

— Эксперимент.

— Поздно. Он уже все понял.

Илья хотел ответить, но в этот момент на экране мигнула желтая точка.

Не тревога. Не ошибка. Просто отметка переходного состояния.

Он автоматически открыл подробности. Второй канал. Тот самый. На долю секунды ушел вверх чуть резче, чем в быстрой прогонке, потом вернулся.

— Видел? — спросил Максим.

— Видел.

— Повторится — гасим?

Илья смотрел на хвост графика. Он не нравился ему. Но он не нарушал условия, которое он сам записал в голосовой лог. Он был слишком мал, чтобы стать основанием для остановки. Слишком заметен, чтобы его забыть.

— Повторится выше границы — гасим, — сказал Илья.

Максим ничего не ответил.

— Две минуты.

Теперь комната стала совсем тихой.

Илья слышал, как кто-то за спиной сглотнул. Услышал собственное дыхание. Услышал далекий низкий гул, которого раньше не замечал: не новый звук, а скорее сумма многих уже известных звуков, совпавших в один. Он подумал, что, наверное, это и есть настоящий голос установки — не тот, который пишут датчики, а тот, который возникает в голове у человека, слишком долго сидящего рядом с машиной.

— Одна минута.

На последней минуте ничего не случилось.

Именно это потом будет казаться Максиму особенно невыносимым.

Ни красной тревоги, ни срыва, ни крика, ни явного знака. Все было почти правильно. Чуть не идеально, но достаточно хорошо. Люди потом любят спрашивать, где была точка, в которой все еще можно было остановить. Они представляют себе такую точку как дверь с надписью, рычаг, красную лампу, последнюю ясную возможность. В реальности она чаще выглядит как желтая точка, которая мигнула и погасла, не нарушив инструкции.

— Десять секунд, — сказал оператор.

Илья убрал все лишние окна. Оставил только основные каналы и аварийную панель.

Максим тихо произнес:

— Работаем.

Илья кивнул.

— Пять.

На экране первый контур перешел в активное состояние.

— Четыре.

Второй канал держался.

— Три.

Четвертый оставался ровным.

— Два.

Илья вдруг вспомнил фразу Климова: “формальность, но без нее не пропустят закрытие этапа”. Мысль была нелепой, посторонней, совершенно неуместной. Он тут же вытолкнул ее из головы.

— Один.

Система вошла в фазу запуска.

Первые показания были чистыми.

Даже слишком чистыми.

— Вход штатный, — сказал Максим.

— Вижу.

На графиках пошел рост. Не резкий, не аварийный, а красивый, почти учебный. Первый контур лег в расчетную кривую. Второй немного отставал, потом подтянулся. Четвертый держал согласование. Третий оставался пустым, как и должен был.

Илья почувствовал, как внутри медленно отпускает зажатая пружина.

Не полностью. Полностью он бы себе не позволил. Но на несколько секунд ему стало ясно: запуск они прошли.

— Фаза входа подтверждена, — сказал оператор.

Максим выдохнул.

— Ну вот.

Илья не ответил.

Он смотрел на третий канал.

Там, где должна была быть чистая линия, появилась едва заметная рябь.

Слишком маленькая, чтобы быть событием.

Слишком правильная, чтобы быть шумом.

— Максим, — сказал Илья.

— Вижу.

Рябь исчезла.

Они оба молчали еще секунду.

Потом она появилась снова.

Уже на другом масштабе.

И на этот раз система отметила ее сама.

Желтым. Пока только желтым.

— Это что? — спросил кто-то за спиной.

Илья не ответил.

Он уже открывал подробности третьего канала, чувствуя, как холод из пультовой вдруг становится не температурой воздуха, а свойством происходящего.

На экране возник отклик, которого в этой фазе быть не должно было.

Не могло быть.

И самое плохое было в том, что он был устойчивым.

***

Не дрожь наводки. Не паразитный всплеск от соседнего контура. Не короткая игла, которую потом можно будет вычистить из данных и забыть, ругнувшись на экранировку. Отклик стоял. Тонкий, почти незаметный на общем масштабе, но уже имеющий форму.

У шума формы не бывает.

— Максим, третий на расширение, — сказал Илья.

— Уже.

На соседнем экране окно развернулось до полной ширины. Линия, только что похожая на случайную рябь, вытянулась в плавный изгиб, потом дала второй зубец. Не высокий, не аварийный. Просто невозможный.

Илья ощутил, как мир вокруг сужается до нескольких графиков и двух голосов: своего и Максимова. Остальные в пультовой еще не поняли, что происходит. Для них желтая метка была поводом ждать команды. Для Ильи — нарушением внутренней картины опыта.

— Диагностика третьего ряда? — спросил оператор.

— Не трогать, — резко сказал Илья. — Ничего не перенастраивать.

— Подтвердите: это сбой диагностики?

Илья не ответил сразу.

Сбой диагностики был самым удобным объяснением. Он всегда приходил первым, как плохой, но вежливый гость: «я все объясню, только не задавайте мне лишних вопросов». Слишком ранний отклик. Плавающая земля. Срыв синхронизации. Ошибка временной метки. Наводка. Любая из этих причин была бы неприятной, но понятной.

Только ни одна не давала такой формы.

— Максим?

— Временная метка чистая, — сказал тот. — Земля чистая. Первый ряд не видит ничего похожего. Второй молчит.

— Тогда почему третий видит?

— Я надеялся, ты скажешь.

Илья вывел на экран наложение каналов. Первый контур шел по расчету. Второй держался чуть выше центра, но не критично. Четвертый сохранял согласование. Третий, который должен был оставаться пустым до следующей фазы, показывал слабый, но нарастающий отклик.

Он был не просто преждевременным. Он был как будто ответом на процесс, которого в установке еще не было.

— Стоп, — сказал Илья тихо.

Максим повернул голову.

— Что?

— Он не опережает фазу.

— А что он делает?

Илья увеличил окно и быстро пересчитал задержку по времени. Потом еще раз. На секунду ему показалось, что он ошибся масштабом. Он проверил единицы. Нет.

— Он не раньше приходит, — сказал Илья. — Он приходит от другого условия.