Избранное

Всякая человеческая деятельность, заполняющая наше время и занимающая наш мозг, не даёт ему слишком далеко и глубоко мыслить, ограничивает его возможности, ставит железный щит на его пути, чтобы он не сумел достать до самого дна. Все религии и учения, культура и искусство, пути Гурджиева – в этом плане не исключение. Они лишь уводят в сторону от декларируемой цели, в то время как настоящий путь к ней предельно прост: нужно только остановиться и задуматься.

Однако именно этого мы больше всего и боимся. Если в прежние времена почти всё время человеческой жизни уходило на добывание пищи и поддержание быта, то по ходу прогресса мозг всё больше освобождается – но вместе с этим человек придумывает всё больше способов его занять. Интернет, дающий небывалые возможности для развития мышления, в то же время даёт и небывалые возможности для пустого убийства времени, которые становятся всё более многочисленны и всё более примитивны.

В античной философии было понятие horror vacui, дословно – страх пустоты: природа не терпит вакуума, если он возникает, материя немедленно стремится его заполнить. Вот и наш мозг, освобождённый от прочих занятий, поскольку ему нечего больше делать, неизбежно достигает предела мышления – того самого, от которого всячески пытался себя уберечь, поскольку нет ничего страшнее. И эта открывшаяся ему истина ужасает, обездвиживает, парализует сознание.

Но из этого состояния никогда уже нельзя выйти, потому что истину, как бы она ни была страшна, однажды познав – невозможно забыть, однажды увидев – невозможно развидеть. Как невозможно не думать о белом медведе, если тебе сказали: «Не думай о белом медведе».

Таким образом, человеческое мышление как эволюционный механизм по-своему уникально: полезно лишь тогда, когда работает не в полную силу. Выходит, главное достижение эволюции – в то же время её тупик. Потому что, достигнув дна, человек становится беспомощен перед величием открывшейся ему истины. В этом есть даже какая-то нелепость: лучшее, на что мы способны – осознать свою беспомощность, но сделать с ней ничего не можем. Так что, пожалуй, самое лучшее определение человека – это: существо на двух ногах и нелепое.

Иными словами, все наши устремления, благородные или нет, направлены прежде всего на то, чтобы забыть о том, насколько мы ничтожны, не замечать этого, каким угодно способом внушить себе, что мы прекрасны, и любыми путями поддерживать в себе это заблуждение. Как сказал один писатель: «Смысл жизни – во всём, что помогает забыть о её бессмысленности». И только наедине с собой, лишённое бесконечных заслонок, которые мы ставим на его пути, наше мышление неизбежно приходит к выводу, что мы ни хрена в этой жизни не знаем и не понимаем.

Подлинное знание подобно числу π: где-то между 3,1 и 3,2, но точное его место на шкале установить невозможно. Каждая цифра после запятой сдвигает его вправо или влево, а цифры эти, как известно, бесконечны, и никакой закономерности в них не смог найти даже герой Аронофски. Так и факты, на которых основаны наши выводы, бесконечны, и никакой ум не способен вместить целиком даже жалкий их процент. А ведь каждый из них так или иначе должен влиять на конечный вывод и двигать чашу весов в ту или иную сторону.

Солженицын в «Красном колесе», по его же словам, ставил себе задачу собрать все известные факты о революционных событиях, чтобы во всей густоте этих фактов некуда было вставить чьё-либо субъективное ви́дение – однако и сам не преминул вставить своё, даром что потратил тысячи страниц на описание нескольких дней Февральской революции. И это семнадцатый год, когда не то что интернета, даже радио почти не было. В наши дни можно выбрать одну любую минуту и поставить себе задачу собрать всю существующую информацию о том, что в эту минуту происходило в мире – всю жизнь будешь заниматься только этим.

Мы можем быть совершенно уверены в том, что дважды два четыре, а Земля круглая и вращается вокруг Солнца. Всё, что хоть немного сложнее этих школьных прописных истин, лежит в области неизведанного. Однако мы убеждаем себя, что всё знаем, и всячески давим в себе сомнения, поскольку жить в непознаваемом мире невыносимо страшно. Как сказал герой одного рассказа: «Если все люди на земле вдруг перестанут утверждать то, чего на самом деле не знают – мир погрузится в тишину».

Мы живём на одной из миллиардов планет в одной из миллиардов галактик в одно из миллиардов столетий её истории – на фоне этой основополагающей истины кажется ничтожной деятельность даже таких гигантов, как Наполеон и Ленин. Однако мы, будучи столь очевидно жалкими песчинками, невероятно изобретательны в придумывании причин не замечать, что мы жалкие песчинки, а ещё лучше – не считать себя таковыми.

Столь же ничтожна и вероятность появления на свет каждого из нас: сколько наших предков со времён обезьяны должны были выжить в жестоком мире природы, чтобы в конце концов мама случайно встретилась с папой, а потом из миллионов сперматозоидов в каждой папиной эякуляции именно этот первым достиг маминой яйцеклетки. Мы живём в царстве тотальной случайности, но столь же изобретательны в умении убеждать себя, что хоть что-то контролируем.

Наконец, мы могли бы родиться в фашистской Германии – и так же страстно верили бы в гитлеровскую идеологию, как сегодня верим в демократию и права человека, громогласно осуждая нацизм. Правильно это или нет, мы думаем так лишь потому, что так принято думать в обществе. Все наши взгляды и убеждения мы позаимствовали у окружающих, а если и породили сами, то по шаблонам, которые навязаны другими. Однако мы склонны преувеличивать самостоятельность своего мышления и недооценивать его зависимость – и в этом наша изобретательность также не знает меры.

А чтобы нашему мозгу было ещё комфортнее, мы стараемся игнорировать всё, что противоречит нашим взглядам, и замечать лишь то, что их подтверждает. Все это знают, но ведь каждый думает, что этой болезни подвержены лишь его оппоненты. Интернет как никогда помогает развивать свой интеллект и приближаться к истине, но он же как никогда помогает всё глубже закапываться в своих заблуждениях: ведь в какую бы бредовую чушь ты ни верил – там можно найти столько доказательств её верности, подтверждающих её фактов и авторитетов, сколько не разгребёшь за целую жизнь.

Словно дети, мы отрицаем всякое сомнение и достраиваем свою картину реальности бесконечными домыслами и допущениями – а потом верим в них так же свято, как в самые точные научные данные. Один писатель сказал: «Нужно жить лет триста, чтобы не умереть таким же дураком, каким родился». Я же думаю, можно прожить, как Мафусаил, почти целое тысячелетие – и стать ещё глупее.

IV

В «Волшебной горе» есть интересное рассуждение о парадоксальности нашего восприятия времени: короткие его отрезки, минуты и даже секунды, порой длятся бесконечно долго – при этом годы проносятся, как дуновение ветра.

Вот и наш Александр порой тщетно пытался убить минуты и секунды, шагающие тяжёлой поступью, считал мгновения до прихода Толстяка, несущего хоть какое-то развлечение – а потом и сам не заметил, как провёл в этой комнате целый год.

Зимой усилился ветер, участились дожди и грозы. Батарея почти не грела, и в комнате было холодно. Александр почти всё время лежал, закутавшись в одеяло и стуча зубами. Однако температура едва ли хоть раз опустилась ниже нуля, и снега не было, что породило ещё больше вопросов о его местоположении.

Но всё это не слишком его волновало, поскольку он уже был другим человеком – постигшим всю глубину своей ничтожности и бессмысленности своего бытия. Он уже не боялся ареста, как не боялся умереть в этой комнате. Он просто не видел для себя места в прежней жизни, не мог придавать значения ничему из того, что было значимо для него прежде. Никто не поймёт и не примет нового Александра. Подобно герою «Олдбоя», он рано или поздно вернётся сюда, потому что только здесь его место.

На себя прежнего он взирал теперь как на чужого человека, совсем на него не похожего и жившего очень давно, в другую эпоху. Он был чудовищно глуп и самоуверен, мнил из себя невесть что, а сам, словно лабораторная крыса, верил лишь в то, что ему внушало окружение, и выдавал на всё предсказуемые, запрограммированные реакции.

Однако это не было высокомерным взглядом свысока, а скорее чем-то противоположным: «Я ничем не лучше тебя, просто осознал, что́ я есть. Но это моя трагедия, а не преимущество. И нет в мире большей трагедии, чем правда о человеке. Ты был слеп, но хоть как-то мог жить, к чему-то стремиться, на что-то надеяться – для меня же ни в чём нет смысла и ничто не имеет значения. С точки зрения общества, я тяжело и неизлечимо болен, хотя у меня всего лишь открылись глаза».

Он больше не чесался, не ходил по комнате и не считал свои волосы. Целыми днями он лежал на кровати и смотрел в пустоту. Это стало его естественным состоянием, даже единственно возможным. Ему уже не было скучно, его не мучило бесконечное вынужденное бездействие, он не искал, чем себя занять, лишь бы скорее бежало время. Он сожалел лишь о том, что согласился сюда приехать – любые мучения, любую каторгу, даже самую жестокую смерть он предпочёл бы, лишь бы забыть то, что ему открылось. Но это было невозможно. Пути назад не было.

«Боже! – хотелось ему взывать к небесам. – Забери у меня это величайшее проклятие – разум! Более страшной пытки Ты не мог придумать для человека, нежели способность мыслить!»

«Я мыслю – значит, существую», – сказал философ. «Потому что жизнью это не назовёшь», – добавил один умный человек.

Толстяк теперь заходил, ставил на пол пакет с едой и уходил, не сказав ни слова. При этом снисходительно улыбался: мол, наконец-то и этот дошёл до той стадии, когда не нужно больше увиливать от разговора с ним. Александр даже не смотрел в его сторону. Не то чтобы он совсем больше не нуждался в общении, просто осознал бесплодность попыток разговорить этого странного человека и смирился с тем, что ничего от него не добьётся.

И всё же что-то внутри нашего героя ещё цеплялось за жизнь, сколь бы бессмысленной она ни казалась. Он понимал, что долго так не протянет. Ему даже не нужно было и не хотелось совершить самоубийство как таковое – он понимал, что и так скоро умрёт. Просто потому, что перестал есть и даже не чувствует голода. Перестал двигаться и не замечает, как деревенеют мышцы, а на спине растут пролежни. Перестал мыться и выбрасывать мусор, но не чувствует вони, заполнившей комнату. Жизнь сама потихоньку уходила из него, словно просачивалась сквозь пальцы, а ему просто было плевать.

Никто не мог помочь ему, кроме него самого. Чтобы выбраться из этой ямы, вытащить себя за волосы из болота, он должен был как-то обмануть себя, прикинуться, внушить самому себе, что для него ещё что-то важно и он ещё способен к чему-то стремиться. Ему необходима была хоть какая-то цель, хоть какое-то действие, хоть какая-то работа мысли.

И он видел лишь один путь: попробовать разобраться и понять, что здесь происходит, где он находится, как и почему здесь оказался. А главное – за этими стенами, в этих одинаковых серых домиках вокруг него должны быть такие же, как он. Они тоже прячутся, их привёз сюда такой же Толстяк, и они наверняка пережили то же самое – а значит, только они способны его понять.

Жизнь без действий и событий, которую так трудно описывать, рано или поздно должна была кончиться. Даже в «Волшебной горе» есть любовный треугольник, смертельная дуэль и окопы Первой мировой. А наш герой наконец додумался хотя бы взять свою чашку и приложить к стене кухни, а своё ухо – к донышку. Там, за стеной, должна быть такая же кухня – и, если там тоже кто-то прячется, он непременно услышит хоть что-то, когда тот будет кипятить воду, мыть посуду, открывать консервы или просто повернёт кран, чтобы попить.

Долгие часы сидел он на столешнице кухни и вслушивался в тишину соседней квартиры. Ему всё равно было нечего больше делать, он не чувствовал усталости и не замечал течения времени. Дожидался ясной и безветренной погоды, чтобы ухо ловило малейший шорох. Весь обратился в слух, стараясь даже дышать беззвучно.

И наконец стал что-то слышать: журчание воды в душе, смыв унитаза, лязг консервной банки, скрип пола под ногами, шорох мусора, летящего по мусоропроводу, звон чайной ложки, размешивающей чай – там определённо жил его собрат по несчастью, который тоже старался вести себя тихо и ничем не выдавать своего присутствия.

Нужно было проверить ещё одну догадку. Когда в следующий раз явился Толстяк, Александр, как обычно, сидел на кровати и молча смотрел в пустоту. Но стоило тому выйти за порог – моментально бросился к своему наблюдательному пункту. Острый слух подтвердил гипотезу: Толстяк точно так же зашёл в соседнюю квартиру, поставил на пол пакет и молча ушёл.

И тогда Александр, наоборот, дождался шумной погоды: разгул ветра, ливень, гром и молнии. Протиснулся за трубу мусоропровода, наклонился к самому полу и постучал по стене. Убедился, что она тонкая и хрупкая, и начал потихоньку ковырять её консервным ножом. Скорее всего, там такой же мусоропровод, и дыра в этом месте не будет заметна, а он сможет увидеть соседа, когда тот подойдёт к окну. Ему некуда было спешить, он ковырял аккуратно, чтобы шорох не был слышен за грохотом стихии.

Ещё пара таких же грозных ночей – и между соседними квартирами наконец образовалось отверстие толщиной в палец. Теперь он часами лежал на полу и глядел в эту дырку, почти не моргая. Звуки из той квартиры стали слышны и без чашки. Сам он старался издавать их поменьше, чтобы не выдать себя. Затыкал отверстие простынёй, когда нужно было включить воду или сходить в туалет.

Там действительно была такая же труба мусоропровода, и под определённым углом между ней и стеной открывался хороший обзор на пространство в непосредственной близости от окна. Александр подолгу лежал на полу в неудобной, неестественной позе. Болели руки, спина, шея, глаза от напряжённого всматривания. Но он не столько терпел, сколько вовсе не замечал этих неприятных ощущений, поскольку в этом наблюдении за загадочным соседом была хоть какая-то цель и хоть какой-то смысл.

И наконец он увидел её. Как и он в своё время, она подошла к краю окна и одним пальцем чуть сдвинула край шторы, чтобы незаметно выглянуть наружу. Это была девушка. Молодая и красивая. Высокая и стройная. Полностью обнажённая, как и он. Но в этот долгожданный момент он даже не почувствовал возбуждения, хотя уже год не видел женщин, никаких, даже одетых, даже старых и уродливых, даже на фотографии или экране смартфона. Это просто было не важно, его волновало сейчас лишь одно: как долго она здесь и до какой стадии дошла?

Он пытался вспомнить этапы своего пребывания в заточении. В какой момент он перестал вот так подходить к окну и интересоваться происходящим на улице? В какой момент догадался ходить голышом? А главное – когда прекратил попытки заговорить с Толстяком? Александр и раньше не слышал звуков из той квартиры, пока не додумался приложить чашку к стене – но, может быть, там и вправду никого не было? Или жил до неё кто-то другой? Может, она там недавно? А может, наоборот, ещё дольше, чем он? Всё это теряет смысл, если он не даст ей о себе знать и не попробует начать общение. Но как она это воспримет? Был лишь один способ проверить.

Он посмотрел на себя в зеркало: в таком виде знакомиться с девушкой нельзя даже в том мире, где ничто не имеет значения. Никакой возможности побриться – зарос жиденькой сальной бородёнкой до самой груди. Ни бритвы, ни шампуня, ни даже расчёски, лишь неудобные ножнички, в кольца которых не пролезал даже мизинец. Кое-как он всё же подстриг ими бороду. Затем воскресил в памяти зарядку, чтобы хоть немного привести тело в приличный вид, вымыл голову мылом, оделся и подошёл к двери.

Ещё больше времени ушло на то, чтобы собраться с мыслями и решиться. Дело вовсе не в смущении от грядущей встречи с юной красоткой. Не та ситуация, чтобы краснеть, как подросток. Он готовился впервые за год выйти из квартиры! Пугало даже не то, что он мог выдать себя и отправиться на зону. Пугал сам факт лишения себя привычной среды обитания, как бы отвратительна она ни была. Пугала необратимость этого шага. Страшно было покидать место, где его оставили в покое и не трогали. Прежняя жизнь и работа сейчас казались ему немногим лучше тюрьмы – пугало любое взаимодействие с обществом, в котором он всегда теперь будет чужаком и изгоем.

Простой поворот ручки двери был словно смертный приговор. Всего один невинный жест – и не будет пути назад. Он был похож на пацана, который готовится на спор прыгнуть с десятиметровой скалы в море, не зная, какая там глубина и не торчат ли из дна острые камни.

Однако нужно было что-то менять и куда-то двигаться. Наконец он набрался решимости и вышел наружу.

Впервые увидел коридор – такой же серый и унылый, без окон, слабо освещённый одной голой лампочкой. Предельно узкий, не развернуться. Лестница с высокими ступенями и без перил. Четыре одинаковых двери без номеров.

Тихо постучал в соседнюю и произнёс хриплым от долгого молчания голосом:

– Я знаю, ты там прячешься, как и я.

Ждал ответа не дольше минуты, но длилась она бесконечно. В коридоре никого не было и царила полная тишина, однако в любой момент кто-то мог появиться. Он не был уверен, что она вообще откроет дверь. Сколько ещё ждать? Конечно, ей тоже нужно время, чтобы решиться. И хоть что-то на себя накинуть.

Наконец ручка боязливо, почти беззвучно опустилась, и дверь приоткрылась на узкую щель. Вблизи девушка казалась старше и ещё выше, чем он думал, почти с него ростом. Синие глаза полны страха перед неизведанным. Волосы давно не мыты и спутаны, но она всё равно довольно привлекательна.

– Привет. Я Александр.

Она открыла дверь шире, впустила его и ответила голосом, более низким, чем он ожидал, но всё же мягким и приятным:

– Привет. Я Мария.

V

Её жилище было точной копией его. Точнее, зеркальным отражением. Вплоть до посуды, штор, приоткрытой форточки и даже марки туалетной бумаги – всё было пугающе идентично.

Однако ему сразу же бросились в глаза разрисованные стены. Он даже не сразу понял, каким образом она смогла такое сделать. Подошёл ближе и разглядел, что рисунки сделаны бороздками, процарапанными, вероятно, маникюрными ножничками.

Вот стоит посреди поля огромный дуб, покрывая всё вокруг тенью от своей раскидистой листвы. Растущие рядом цветы будто хотят убежать, защититься от этой зловещей тени, которая так и норовит их поглотить. Вот выглядывает из моря отвесная скала, о которую бьются штормовые волны, словно пытаются, да никак не могут её расколоть. Вот гора угрожающе нависла над мегаполисом, который со всеми своими небоскрёбами кажется крохотным и беззащитным перед этой мощной стихией, готовой обрушить на него снежную лавину и за минуту сровнять с землёй.

Все эти картины, заполнившие стены до последнего сантиметра, были пронизаны чувством тотального одиночества, ужаса перед слепой и безжалостной силой природы. Александра потрясло, как тонко и изящно она передала все эти оттенки эмоций такими скромными средствами.

– Правда, мне теперь нечем подстригать ногти и волосы, – посетовала Мария.

– Я поделюсь своими ножницами, – предложил Александр.

Рассмотрев ещё ближе эту невероятную настенную живопись, он заметил кое-где неожиданные вкрапления красного цвета.

– Ты рисовала это… кровью? Неужели резала себя?

– Женщине нет нужды себя резать. Раз в месяц из неё и так вытекает кровь.

– Поразительно! – не уставал восхищаться он. – Сколько времени ты, вероятно, потратила на все эти шедевры без особой надежды, что их кто-то оценит!

– Только теперь у меня и нашлось на это время.

– А я тратил целые дни на почёсывание и собирание своей кожи в консервные банки.

– Всегда мечтала стать художницей, – призналась Мария. – Но, как и большинство тех, кто об этом мечтает, стала дизайнером. Рисовала интерьеры богатых домов. А потом оказалось, что один из заказчиков, с которым работала даже не я, а моя коллега, был крупным чиновником. Его судили за коррупцию, и он оплатил нашу работу ворованными деньгами. Казалось бы, при чём тут мы? И в чём наша вина, если мы даже не знали, что деньги краденые? Может, это было лишь поводом, а реальная причина – оппозиционные посты нашего директора. Однако все начали пропадать один за другим.

– Постой-постой… – забеспокоился вдруг Александр. – Дай угадаю. Тебе позвонила подруга прямо из камеры и сказала: «Маша, беги, за тобой уже едут»?

– Да, слово в слово! С тобой было так же?

– Кажется, я начинаю что-то понимать… – Он задумчиво прошёлся по комнате и лёг на кровать. – Я где-то читал, что Ленин в последний год жизни, уже будучи прикован к постели, получал газету «Правда», которую печатали специально для него в единственном экземпляре. Чтобы не волновать и не расстраивать его истинным положением дел в стране, ему впаривали радужную версию событий, сочинённую для него персонально.

– Думаешь, с нами было так же?

– Технологии с тех времён значительно продвинулись. Кто-то мог взломать наши смартфоны и кормить нас новостями, которых на самом деле не было. А потом хакнуть телефон твоей подруги и сымитировать её голос с помощью искусственного интеллекта.

– Но кому и зачем это нужно?

– Скажи, твои родители живы? – решил он проверить ещё одну гипотезу. – У тебя есть братья, сёстры?

– Я сирота, выросла в детском доме.

– Ну вот! – всплеснул он руками. – Всё это не может быть совпадением! Оглянись вокруг: все эти дома абсолютно новые, в них явно никто не жил, но они будто и не приспособлены для этого.

– Думаешь, их построили специально для нас?

– И собрали здесь молодых представителей интеллигенции, людей искусства и науки, умных и начитанных, но в то же время тех, кого не будут искать. Может, никаких политических преследований, от которых мы здесь спасаемся, вовсе не было. Нас привезли сюда обманом!

– Всё это смахивает на какую-то теорию заговора, – засомневалась Мария. – Ради чего? Чтобы украсть наши деньги? Зачем тогда нас кормить целый год?

– То, что мы пережили здесь, навсегда изменило нас – полагаю, это и было целью тех, кто нас сюда поместил. Пожалуй, это единственное логичное объяснение.

– По-твоему, это что, какой-то социальный эксперимент? А мы типа подопытные крысы? Изучают воздействие скуки на людей?

Александр пожал плечами. А потом снова вскочил с кровати и зашагал по комнате – так ему легче думалось.

– Знаешь, – сказал он спустя минуту, – если бы в мире было больше таких людей, как мы, жизнь стала бы намного спокойнее. Человек, переживший подобный опыт, явно не станет разжигать конфликты, развязывать войны, устраивать теракты, сражаться за свои убеждения или навязывать кому-то свой образ жизни – для него просто ничто не является настолько важным, чтобы стоило ради этого умирать или убивать. Нас с тобой уже едва ли получится раскрутить даже на банальную ссору.

– Верно, – согласилась Мария. – Но столь же верно и то, что мы, по сути, уже мертвы, бесплодны, ни на что не способны, никогда больше не сможем ничего создать. Эти картины я нацарапала в первые дни, чтобы убить время, а теперь ни за что не смогла бы это повторить, потому что теперь для меня ничто не имеет смысла – и эта живопись сто́ит не дороже твоей чесотки.

– Ты права. Энергия, что побуждает людей развязывать войны – та же самая, что и творит шедевры, покоряет космос, побеждает неизлечимые болезни: это энергия уверенности в своей правоте. Теперь мы знаем, что любая уверенность – это ложь самому себе. Но какая польза от этого знания? Вреда тоже нет, но и движения вперёд никакого. Может, люди, устроившие всё это, ожидали, что мы превратимся в гумилёвских пассионариев? Вместо этого они сделали из нас живых мертвецов.

Теперь Мария легла на свою кровать – ей легче думалось лёжа. Помолчав какое-то время, вдруг спросила:

– Какое разочарование в себе из всех, что тебя здесь настигли, ты назвал бы самым болезненным?

Александр снова побродил взад-вперёд по комнате, поразмышлял пару минут, затем подошёл к окну и, задумчиво глядя на пустынную улицу, ответил:

– Я всегда любил историю, особенно нашу, отечественную. Добрую сотню книг прочёл о революции, Гражданской, Великой Отечественной – ничего не было для меня интереснее. Казалось, прекрасно в этом разбираюсь, всё знаю и понимаю, выстроил ясную и логичную систему, разложил всё по полочкам, всем расставил оценки и осудил виновных. А если кто-то пришёл к другим выводам – он либо лжец, либо просто дурак. С такой яростью спорил и отстаивал свою картину мира, единственно правильную и очевидную, не просто за кем-то повторенную, а свою, оригинальную, добытую путём долгих и мучительных раздумий, беспристрастного анализа несметного множества фактов!