Избранное

Теперь я вижу, что история – это бездонный океан событий, из которых даже самый продвинутый эксперт знает в лучшем случае жалкий процент. Воистину знания порой обратно пропорциональны пониманию: чем больше в голове информации – тем прочнее укореняешься в своих заблуждениях. Теперь я вижу, что из всей бесконечности фактов выбирал лишь те, которые подходили под готовый шаблон, а те, что не подходили, старался трактовать в свою пользу, насколько они это позволяли, или же попросту игнорировал. Теперь я вижу, что ничем не лучше любого из своих оппонентов и не имел никакого права что-либо утверждать. Я был жалок в своих нападках на исторических деятелей, словно муравей, бесстрашно атакующий мёртвого льва.

А как бы ты ответила на свой вопрос?

– Я всегда была убеждённой атеисткой, даже позволяла себе грубые насмешки над религией. Мне казалось, наука в XXI веке даёт вполне убедительную модель зарождения Вселенной, Земли и жизни на ней. Да, модель неполную и несовершенную, иначе и быть не может, но уж точно более правдоподобную, нежели бородатый дядька, сидящий на облаке и карающий грешников. Я считала религию каким-то пережитком Средневековья, которому подвержены тупые и отсталые люди.

Но здесь, в этой комнате, моему мозгу просто некуда было спрятаться от неудобных вопросов. Более того, я вдруг поняла, что вся проблема заключается в неверной их постановке. Если я ставлю вопрос так: теория Дарвина или бородатый дядька – ответ в нём уже содержится. А попробуй вернуться к изначальной сути: Вселенная создана неким разумом или возникла из пустоты сама собой? Дальше у обеих сторон начинаются миллионы томов объяснений и дополнений, но эта глубинная основа дискуссии не меняется тысячи лет. Пресловутая эволюция – лишь один из множества конкретных аргументов, но ведь и она объясняет механизм, не объясняя, откуда он взялся и почему он именно такой. Очевидно, что никакой бородатый дядька на облаке не сидит, но не менее очевидно, что из пустоты само собой ничего не возникает.

Если я зашла за угол и увидела там инопланетянина – мне никто не поверит, но сама-то я твёрдо знаю, что́ видела, и никаких доказательств мне не надо. Многие, в том числе умнейшие люди из самых разных народов и слоёв населения в самые разные эпохи утверждали, что так или иначе общались с Богом и ощущали Его присутствие – я могу им не верить, но могу ли считать доказанным фактом, что это враньё? Теперь я вижу, что доказанный факт лишь один: мы не знаем, есть ли Бог, и не имеем права утверждать, что знаем это. Глупые люди, слепо верящие по национальной традиции, ничуть не хуже и не лучше советских старух, столь же слепо твердящих: «Гагарин в космос летал, а Бога не видел».

– Знаешь, мы с тобой как на собрании анонимных алкоголиков, – пошутил Александр, укладываясь на кровать рядом с Марией. – Впрочем, если нас соберётся много и каждый таким же образом выскажется – может, из суммы этих высказываний и получится извлечь некое новое знание, от которого будет польза для будущих гумилёвских пассионариев.

– Думаешь, все эти дома полны такими же, как мы?

– Думаю, в своё время мы это выясним.

VI

Секс между ними был неизбежен, как нечто само собой разумеющееся. В обычной жизни они бы не обратили друг на друга внимания: она была не в его вкусе, он её вовсе не привлекал. Это нельзя было назвать отношениями: пережитый опыт лишил обоих способности любить, ведь любовь – тоже своего рода добровольное заблуждение. Они даже не получали особого наслаждения от соития и не сочли бы его изменой, если бы имели постоянных партнёров. Это было просто сиюминутное утоление похоти, своего рода совместная мастурбация.

Как пережившие схожий опыт, они понимали друг друга без слов и узнали бы в толпе по одному взгляду. Им не нужно было, как обычным людям, тем более малознакомым, постоянно что-то говорить во избежание зудящего чувства неловкости. Они могли подолгу быть вместе в молчании и с первой же секунды знакомства не испытывали ни малейшего смущения.

Но поначалу им, конечно, интересно было пообщаться и получше узнать друг друга. А что ещё делать? Не трахаться же с утра до ночи! Случайному встречному – скажем, попутчику в поезде – порой даже охотнее рассказываешь о себе интимные подробности, поскольку больше его не увидишь. Эти двое могли провести здесь остаток дней, но чувствовали себя примерно так же: без малейшего стеснения делились самым сокровенным, чем не рискнули бы поделиться даже с самыми близкими. Тем более что Александр и Мария из прошлого были словно какими-то чужими людьми, а в новой жизни пока не о чем было рассказывать.

– Однажды ехала в купе поезда. Поначалу села и подумала: как повезло – похоже, всю дорогу буду одна. Но в последнюю минуту перед отправлением забегает мужик. Худший вариант для девушки: всю ночь в закрытом купе с незнакомым мужчиной. Наверняка начнёт приставать. Такая мерзкая улыбочка, раздевающий взгляд. К тому же вынул флягу и стал выпивать. Сейчас смелости наберётся и будет лапать, а мне и деваться некуда. Всю ночь не могла уснуть, хотя он напился и сразу вырубился, храпел и пердел на весь поезд.

Утром заметила на своей простыне красное пятно: у меня были обильные месячные, и я здорово так протекла. Как ни пыталась спрятать, он, очевидно, заметил и глядел на меня, ехидно посмеиваясь. А я от стыда была готова сквозь землю провалиться, аж руки дрожали.

Налила себе кофе, начинаю пить – и понимаю, что от нервов вместо сахара сыпанула соли. Пью этот солёный кофе, противно до жути, аж блевать хочется, но делаю вид, что всё нормально. Однако и это, видимо, не ускользнуло от его внимания – ещё шире рот растянул в своей противной ухмылочке.

За всю дорогу мы оба не произнесли ни слова и он ни разу меня не коснулся, но я себя чувствовала так, будто меня изнасиловали. Наверное, худший день в моей жизни, так стыдно, что никому никогда не рассказывала об этом. А теперь сама над собой смеюсь: попади я сейчас в такую ситуацию – и бровью не повела бы, а наутро забыла.

– А я как-то раз тусил в парке с компанией коллег. Решили продолжить дома у одного из них. А мне вдруг срочно приспичило по большой нужде, вот прям не могу терпеть. Только зашли в его квартиру – я сразу бегом в туалет. Облегчился, а сам думаю: вот сейчас все по очереди пойдут сюда руки мыть – а тут после меня вонища. Причём первой пошла девушка, которая мне нравилась. Вот я тогда тоже чуть не провалился от стыда!

А потом сидим на кухне, выпиваем. Я мрачный как туча, всё настроение коту под хвост. Девушка покидает застолье первой, а один парень после её ухода давай шептать: мол, она вся из себя такая красотка, а он зашёл после неё в туалет – там дышать невозможно, вот и рухнул весь образ прекрасной леди. И все ему поддакивают: оказывается, вот кто там навонял. В общем, подумали на неё, и я не стал их разубеждать.

За такими историями весело и незаметно прошла неделя, и наступил день прихода Толстяка.

– Как думаешь, может, поговорить с ним, спросить, что здесь творится? – предложила Мария. – Выскажем наши догадки – и пусть выкручивается. Авось что-нибудь из него вытянем.

– Вряд ли он что-то знает, – засомневался Александр. – Скорее всего, просто наняли, чтобы еду приносил, и велели поменьше с нами общаться. Сколько ни пытался его раскрутить на беседу, он вечно увиливал, слова лишнего не вытянешь.

Решили, что Александр пока вернётся к себе и они будут помалкивать о том, что нашли друг друга и стали жить вместе. Он лёг на свою привычную кровать и начал ждать своего тюремщика с привычным пакетом еды.

У Александра не было часов, он не знал точного времени, но, насколько он мог судить, Толстяк всегда приходил примерно в один и тот же час и никогда не опаздывал. Но вот Александр провалялся в постели до вечера – а тот не явился. Может, в беседах с Марией потерялся счёт дней – и Толстяк должен прийти завтра?

У обоих в холодильнике были припрятаны небольшие остатки еды. Они поделили её поровну и распределили ещё на неделю – получалась настоящая блокадная порция, но кое-как можно было протянуть ещё несколько дней. Мало ли что могло случиться, не сегодня так завтра, не завтра так на следующей неделе он должен прийти. И они снова залегли по своим норам и стали ждать.

Да, Александр нарушил главный запрет – вышел из комнаты. Но откуда, чёрт побери, Толстяк мог об этом узнать? Мысль о том, что он больше не придёт и им предстоит умереть от голода, была пока ещё слишком страшна, чтобы её допустить.

Однако и через неделю Толстяк не пришёл. Еда кончилась, они страдали от лютого голода и стали похожи на обтянутые кожей скелеты. Некогда прекрасная девушка превращалась в старуху с торчащими ключицами и обвисшими грудями. У них не было сил помыться, и они стали противны друг другу и сами себе.

Сейчас они рады были бы вернуться в те минуты, о которых рассказывали как о худших своих воспоминаниях. Жизнь сама по себе больше не была для них значима, но они предпочли бы менее мучительную смерть. И стали подумывать о том, как можно было бы сделать это наиболее быстро, просто и безболезненно.

Как-то раз Александра посетила одна догадка. Он вышел в коридор и внимательно вгляделся в полутьму. Когда постоял так с минуту и глаза привыкли к темноте, заметил на стене камеру. Так и есть: всё это время Толстяк наблюдал за ними. Видел, как Александр вышел из квартиры, и моментально исполнил свою угрозу: «Больше меня не увидите». Не оставив ни малейшего шанса хоть как-то объясниться и обсудить случившееся, просто исчез и обрёк их на голодную смерть.

Но в этом доме наверняка прячется кто-то ещё. Неужели все лишатся еды по вине Александра?

Он спустился на первый этаж и сел на ступеньку у входа в дом. Сел под камерой, чтобы та не могла его видеть. Если здесь ещё кто-то живёт, Толстяк рано или поздно придёт и принесёт им еду.

Александр сам не знал, сколько уже так сидит. Голод погрузил его в состояние полузабытья, потихоньку разрывал его связь с реальностью. В какой-то момент ему просто стало всё равно, войдёт ли кто-то в эту дверь или он так и умрёт прямо здесь, сидя на этой лестнице. У него не было больше сил двигаться, ещё куда-то идти или даже о чём-то думать. Он просто сидел и безразлично наблюдал, словно со стороны, как жизнь постепенно уходит из него.

Но в какой-то момент вдруг услышал незнакомый голос:

– Вы тоже ждёте его? Не ждите, он не придёт.

VII

Александр сам не помнил, как у него в руках оказались две банки тушёнки. Кто-то додумался весь год их откладывать, так что теперь у всего дома был запас продовольствия.

Когда они с Марией поели и немного пришли в себя, их пригласили вечером в квартиру на первом этаже. Там собралась куча народа, так что всем едва хватало места.

– Две квартиры почему-то пустуют, остальные жители дома в сборе, – объявил хозяин. – Всего восемнадцать человек.

В глаза сразу бросились стены, обклеенные белыми нотами. Подойдя ближе, Александр заметил, что они выложены из обрезков туалетной бумаги, но не понимал, каким образом они держатся на стене.

– Меня зовут Семён, – представился хозяин. – Я был композитором и не нашёл лучшего способа сохранить хотя бы самые удачные свои мелодии, сочинённые здесь, пока они не улетучились из памяти. Туалетной бумагой вовсе не пользуюсь, подмываюсь в душе. А то, что ею обычно подтирают, послужило неплохим клеящим веществом. Когда оно подсыхает, то перестаёт издавать неприятный запах. По крайней мере, если не подходить, не трогать и не принюхиваться.

Семёну было на вид лет сорок. По крайней мере, выглядел он старше всех присутствующих. Невысокий, полноватый, с длинной рыжей бородой, которую он постоянно причёсывал вилкой, отчего она оставалась гладкой, ровной и опрятной.

– Я был классическим русским либералом: Россия – сплошное воровство и пьянство, отсталость и невежество. Народ – безликая серая масса, вечно обманутая тиранами и пресмыкающаяся перед грубой силой. Коррупцией пронизано всё сверху донизу, полицейские страшнее преступников, судьи подкуплены, уровень жизни хуже, чем в Африке, зато – православие, духовные скрепы и загнивающий Запад, который только и думает, как нас развалить и поработить.

Теперь вижу, что Россия – обыкновенная страна, не хуже и не лучше прочих. Как и любая другая, со своими особенностями, которые обусловлены её историей, географией, менталитетом народа. И, как и любая другая, с кучей проблем, которых всегда полно, но которые всегда решаемы. В чём-то, конечно, мы отстаём от крупнейших мировых держав, но невозможно всегда и во всём быть первыми. Быть вторыми или третьими, да хоть десятыми – это норма. Почему дискуссия вечно крутится только вокруг первого и последнего места? Почему мы непременно должны быть либо самыми великими, либо самыми ничтожными? И чем либералы лучше ватников, если страдают тем же подростковым максимализмом?

Взглянем правде в глаза: мы живём лучше, чем большинство населения земли, и похожи на владельца трёхкомнатной квартиры в Москве, который вдруг заметил, что у соседа – четырёхкомнатная, и орёт во всю глотку: «Стыд! Позор! Я нищеброд и ничтожество, не достоин жить, не способен обеспечить семью!» Когда мы преувеличиваем до безобразия каждый наш недостаток, раздуваем его до масштабов мировой катастрофы – мы ведь ничем не лучше ура-патриотов, которые этих недостатков не замечают и считают, будто у нас всё идеально. Мы ведь делаем, по сути, то же самое, только с обратным знаком. Как в любых спорах, демонизируем оппонентов, считаем их тупыми пропагандистами, а сами несём такую же однобокую, пристрастную чепуху.

Нас учили, что Запад – это индивидуализм, а Россия – коллективизм. Но ведь искусство всегда воспевает то, чего народу не хватает, его недостижимый идеал. Если Запад и живёт в чём-то лучше, то лишь потому, что люди там научились договариваться. Причём научились в результате долгих, кровавых, опустошительных войн между собой. А у нас каждый идиот уверен, что лучше всех знает, как лучше для всех. Но ведь это и есть свобода, её оборотная сторона!

Мы сами вечно провоцируем власть на репрессии, потому что лезем к ней не с попыткой мирного диалога, а с криками: «Ну-ка, сволочь, сейчас же делай так, как мы считаем правильным!» А когда на тебя прут с дубиной, остаётся лишь бить в ответ. Да и правители наши не из космоса прилетают, они такие же, как и мы, откуда другим-то взяться?

– Совершенно с вами согласен, – вклинился долговязый парень с огромными ручищами и глубоко посаженными глазами. – И добавил бы от себя, что индивидуализм и коллективизм, равно как новаторство и консерватизм, национализм и космополитизм – все они хороши, когда между ними царит здоровый баланс, и плохи, когда любая из этих сил выходит из-под контроля и начинает довлеть над своей вечной соперницей.

Однако баланс этот весьма хрупок и неуловим. Никогда нельзя остановиться и сказать: «Всё, я нашёл его, теперь могу почивать на лаврах». Он требует непрерывного интеллектуального усилия, чтобы вечно гнаться за ним, но никогда его не настигать. Он всегда ускользает от нас, утекает сквозь пальцы, как только нам кажется, будто мы к нему хоть на шаг приблизились.

– Вот именно, – согласился Семён. – Как и нет идеального государственного устройства, которое подошло бы всем и всегда. Общество постоянно меняется и требует поиска новых форм и принципов его организации. Жизнь слишком сложна, чтобы дать простой и однозначный ответ хоть на один вопрос. Она не позволяет ни на минуту остановиться на достигнутом и расслабиться, требует бесконечного движения: либо вперёд, либо назад. Ты либо развиваешься, либо деградируешь – третьего не дано. А развитие – это всегда разочарование, сомнение и боль.

– Постойте! – закричал вдруг из угла странноватый юноша, который выглядел моложе остальных, совсем как подросток: мелкий, тощий, с хаотично торчащими кверху светлыми кудряшками и безумными, ярко-синими, чуть косыми и очень близко посаженными глазами. – Постойте, всё это бесполезная болтовня, мы так никогда ни к чему не придём!

– Это Лаврентий, – представил его Семён. – Мой непосредственный сосед. Мы уже давно общаемся. Полагаю, сейчас он и с вами поделится своей безумной теорией.

Лаврентий вышел вперёд, словно на сцену, и заговорил – громко, экзальтированно, энергично размахивая руками:

– Вы правильно сказали: во всём должен быть баланс. И в природе всегда всё идеально уравновешено: если есть минус, то есть и такой же силы плюс. Но чем уравновесить тот всеобъемлющий, уничтожающий минус, который мы нашли здесь? Что может компенсировать всю глубину нашей ничтожности и нелепости, которая была нам явлена? Я долго думал над этим и нашёл единственное возможное решение этого уравнения, единственный логичный вывод, необходимый и неизбежный, потому что иначе всё бессмысленно: я совершенно убеждён в том, что Вселенная сотворена человеком!

– У вас проблемы с причинно-следственными связями, – засмеялась Мария. – Как же мы могли создать сами себя?

– Знаете рассказ Роберта Хайнлайна «Все мы зомби»? Там герой был сначала женщиной, а потом превратился в мужчину.

– Модная ныне повесточка? – пошутил кто-то.

– Дело не в этом, а в том, что он, уже будучи мужчиной, вернулся назад во времени и трахнул самого себя в образе женщины. В результате родился ребёнок, а потом выяснилось, что этот ребёнок – и есть наш герой! Сам себя трахнул, сам себя зачал, сам себя родил – сам себе и отец, и мать, и сын, и дочь в одном лице!

– Но ведь это фантастическая проза, – вновь возразила Мария. – И в ней тоже не всё гладко с причинно-следственными связями.

– Сто лет назад такой же фантастикой казались полёты в космос, интернет, искусственный интеллект… Конечно, не мы, а люди далёкого будущего, через сотни или даже тысячи лет развития – как технического, так и духовного – смогут научиться существовать в пяти измерениях, двигаться во времени как в пространстве! Помните финал «Интерстеллара»? Даже там герой предполагает, что всё это создали люди!

– И это тоже фантастика, – стояла на своём Мария.

– Моя главная мысль заключается в том, что если мы осознали и приняли свою ничтожность, то должны осознать и принять своё величие – столь же безграничное, сколь и ничтожность. Иначе ничто не имеет смысла! Творческий акт человека в потенциале способен творить и разрушать целые миры. В бесконечном споре о том, создал ли Бог человека или человек – Бога, неверны оба варианта: на самом деле человек – и есть Бог!

И я далеко не первый, кого посетила эта мысль. Семён, вы ведь музыкант, вспомните: к чему-то подобному подступался Скрябин – человек просвещённый и не так давно живший. А ещё раньше – Николай Фёдоров. И для них это были не какие-то абстрактные фантазии, они видели конкретные пути реализации своих грандиозных замыслов!

– В этом что-то есть, – признал Александр.

– Безусловно, – согласился Семён. – Но уже третий час ночи. Что-то мы с вами заболтались. Думаю, нам всем стоит выспаться, а наутро снова собраться и решить, что мы будем делать дальше. Способны мы создавать миры или нет – для начала нам нужно что-то кушать.

VIII

Александр и Мария лежали в обнимку на кровати, но сон почему-то не шёл к обоим.

– Меня вдохновила речь этого мальчика, – призналась она.

– Меня тоже, – улыбнулся он.

Мария встала и подошла к окну.

– Смотри, какая луна!

Он присоединился к ней и тоже поразился красоте огромной полной луны, которая горела на небе ярко, словно гигантский фонарь, и, казалось, так близко, что можно дотянуться.

– Хочу на улицу! – вдруг сказала Мария. – Первой выйду из этого дома. Впервые за год. Просто постою там и подышу свежим воздухом. Ты со мной?

– Лучше посмотрю на тебя отсюда. Хоть раз увижу человека снаружи.

Она пошла босиком, но в этой всеобъемлющей тишине он слышал шлепки её ступней сначала по лестнице, а потом и по асфальту, когда она обходила дом. Наконец её изящный вытянутый силуэт, освещённый луной, показался внизу. Она медленно попятилась до середины улицы и помахала ему рукой.

Он и сам не мог понять, почему его это так взволновало. Давно отвык от эмоций, думал, никогда больше не сможет их испытать – а тут прямо слёзы подступили к горлу. Как правило, сначала возникают эмоции, а потом уже мы придумываем причину их возникновения. Но Александр, сколько ни думал, не мог понять сам себя.

И вдруг тишину пронзил оглушительный звук – такой громкий, что чуть не лопнули барабанные перепонки. Александр уже год не слышал ничего более громкого и даже не понял, что это было. От внезапного грохота голова закружилась, в глазах потемнело, в ушах зазвенело, и он растерянно закрыл их руками.

Когда сознание наконец прояснилось, он увидел, что Мария в неестественной позе лежит на земле. В свете луны разглядел дыру у неё во лбу и лужу крови под головой. Глаза были широко раскрыты, а на лице застыла безмятежная улыбка: она погибла мгновенно, не успев ничего осознать.

Александр тут же кинулся вниз, в квартиру Семёна, где уже собирались и другие жители дома, разбуженные выстрелом.

– Что произошло? – спрашивали все друг у друга, недоумённо пожимая плечами.

Александр подошёл к окну, открыл штору и указал на тело:

– Она вышла на улицу, и её застрелили!

– Значит, нам нельзя выходить? – спросил долговязый. – Получается, они следят за нами и убивают любого, кто попытается?

– Боятся, что мы их выдадим, – предположил кто-то. – Лучше будем торчать тут и медленно дохнуть от голода!

– Да нет же, смотрите внимательно! – перекричал всех Александр. – У неё дырка прямо во лбу! Она стояла лицом сюда, глядела на меня и махала мне рукой!

– Хотите сказать, стреляли отсюда, из нашего дома? – догадался Семён.

– Господа, позвольте! – вдруг подал голос экстатичный Лаврентий. – Я, кажется, понял, что случилось. Один момент…

Он спешно вышел из квартиры, забежал в свою, соседнюю, и через минуту вернулся с пистолетом, который брезгливо держал в вытянутой руке за дуло, рукояткой вперёд.

– Позвольте объяснить, это сделал… как бы не совсем я.

Александр выхватил у него пистолет и нацелил на него.

– Что вы хотите сказать, молодой человек? – спросил Семён.

– В последнее время я стал замечать кое-какие странности, – начал Лаврентий, всё так же бурно жестикулируя и словно не замечая направленный на него пистолет. – Иногда я вдруг отключаюсь, исчезаю куда-то, будто засыпаю. Целые часы, иногда дни выпадают из памяти. А потом вещи оказываются не там, где я их оставил. Думаю, это своеобразная реакция моей психики.

– У вас что, раздвоение личности?

– Полагаю, что так. И моя альтернативная личность, видимо, посчитала угрозой то, что Мария вышла на улицу. Думаю, этот другой я считает важным, чтобы мы оставались в доме.

– Откуда у тебя пистолет? – спросил Александр.

– Прихватил тайком, ещё когда ехал сюда… Вы мне верите?

– Допустим, – ответил Семён. – Но вы сами-то себя слышите? Понимаете, что всё это значит? Вы сейчас сами признали, что какую-то часть себя не можете контролировать, не отвечаете за её поступки. А значит, представляете опасность для всех нас.

– Что вы предлагаете? – спросил долговязый.

– Думаю, нам придётся его убить.

Все сперва ахнули, а потом призадумались. Александр опустил пистолет. Лаврентий был поразительно спокоен, словно говорили не о нём.

– Что вы удивляетесь? – продолжал Семён. – Мы здесь существуем в условиях борьбы за существование, в самом буквальном смысле этого слова. Сегодня он застрелил Марию, завтра убьёт кого-то ещё, любого из нас! У нас просто нет другого выхода!

– Я согласен! – вдруг воскликнул Лаврентий. – Вы совершенно правы. И я не стану противиться. Так тому и быть.

– Вы так безропотно принимаете свою участь? – удивился долговязый. – Вы осознаёте, что ваши великие идеи прямо сейчас умрут вместе с вами?

– Но ведь это закономерно! – ответил Лаврентий. – Когда человек раньше времени подбирается слишком близко к величайшим тайнам Вселенной, она умело расставляет преграды на его пути. Помните «Миллиард лет до конца света»? Поэтому Скрябин умер в сорок три года из-за долбаного прыща! Пуля – куда более быстрый и надёжный способ. По мне – лучше, чем медленная смерть от старости. Один поэт сказал: «Если вам представится возможность легко умереть – не упускайте её».

– И кто же должен привести приговор в исполнение? – спросил долговязый.