- -
- 100%
- +
© Юрий Драздов, 2026
ISBN 978-5-0070-3452-4 (т. 3)
ISBN 978-5-0070-3133-2
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Глава 1: Карта Багов — Невидимые чертежи
Часть 1. Подвал, который помнит
Таверна «Кривой Пёс» никогда не была чистой. Даже после того, как Элла провела три часа, оттирая полы от въевшегося эля и запёкшейся крови (нечеловеческой, но от этого не менее липкой), здесь пахло не мылом, а старыми обидами. И ещё — плесенью. Той самой, что растёт только в местах, где люди десятилетиями проливали пиво и не заглядывали под половицы.
Рувим лежал у входа, свернувшись в тугой рулон бездействия, но не спал. Он не спал уже почти двое суток — с тех пор, как они захватили таверну, с тех пор, как отразили первый, разведывательный, налёт Смотрителей, с тех пор, как Клубок Ниток показал ему нить Торма, истекающую кровью. Его пыль текла медленно, вязко, но ровно. Прочность — 9%. Пыли — 45 единиц. Воды Забвения — 3 единицы.
Системное сообщение висело перед его внутренним взором, холодное и бесстрастное, как всегда:
«РУВИМ: ПРОЧНОСТЬ 9% (НИЗКАЯ). ПЫЛЬ: 45 ЕД. ВОДА ЗАБВЕНИЯ: 3 ЕД. СТАТУС: УСТАЛОСТЬ. АКТИВНОСТЬ В ТАКОМ СОСТОЯНИИ МОЖЕТ ПРИВЕСТИ К НЕОБРАТИМЫМ ПОВРЕЖДЕНИЯМ».
Он не обращал внимания. Усталость стала его вторым именем, спутником, от которого не избавиться. Он привык к ней, как привыкают к хронической боли — не забывают, но перестают замечать.
Рядом с ним, опираясь на обгоревший косяк, стояла Элла. Её древко было покрыто сеткой новых трещин — вчерашних, от боя с разбойником, который попытался выбить дверь. Её тряпка, влажная после утренней чистки, была сложена вдвое. Она не отдыхала — она смотрела на него. Она всегда смотрела на него, когда он не видел.
«ТЫ НЕ СПИШЬ, — передала она вибрацией, и в этом сигнале не было вопроса — только утверждение. — Я ЧУВСТВУЮ. ТВОЯ ПЫЛЬ ПАХНЕТ НЕ ПЫЛЬЮ. ОНА ПАХНЕТ… ЖЕЛЕЗОМ. И БУМАГОЙ. И ЧЕМ-ТО СТАРЫМ. ОЧЕНЬ СТАРЫМ. ТЫ ДУМАЕШЬ О ТОМ, ЧТО ВНИЗУ».
— Думаю, — ответил Рувим мысленно, не тратя пыль на голос. — Гролл не был дураком. Он торговал не только элем. Он торговал информацией. Смотрители платили ему за данные о передвижении живой мебели. Гильдии платили за карты подземелий. А разработчики… — он замолчал. — Разработчики платили ему за тишину.
«ЗА КАКУЮ ТИШИНУ?»
— За молчание о багах. Ошибках в коде, которые позволяли игрокам воскресать. Гролл знал, где хранятся чертежи серверной. И он молчал. Потому что ему платили.
«ОТКУДА ТЫ ЗНАЕШЬ?»
— Веник слышал. Вчера, когда Гролл уходил, он шептал сам себе. Думал, что мы не слышим. Но Веник слышит всё.
Он приподнял края и посмотрел на Веника. Тот лежал у лестницы в подвал, его прутья-антенны были расправлены, но не дрожали. Он слушал. Он всегда слушал, даже когда, казалось, спал.
— Веник, — позвал Рувим. — Что ты слышишь под полом?
Веник не ответил сразу. Его прутья шевельнулись, перебирая частоты, как струны арфы. Потом он чуть-чуть приподнял один прут — жест, означающий «есть что-то странное». Его голос, когда он заговорил, был тише обычного, почти шёпотом — как будто он боялся, что тот, кто внизу, услышит его раньше, чем они успеют подготовиться.
— Пустота… — прошелестел он. — За… стеной… за… бочками… не… камень… не… земля… пустота… большая… и… в ней… что-то… шелестит… бумага… много… бумаги… и… свет… серый… как… в… Изначальном… Слое… я… слышу… как… он… дышит…
— Дышит? — переспросила Кровать, которая до этого дремала у стойки. — Свет не дышит. Свет — это свет.
— Этот… дышит, — ответил Веник. — Он… старый… очень… он… помнит… тех… кто… строил… этот… мир… и… тех… кто… бросил… его…
Рувим почувствовал, как его пыль сжалась — не от страха, от предчувствия. Свет, который дышит. Свет, который помнит. Это было похоже на Древние Обои в Логове — те, что шептали ему в первые дни. Те, что он впитал в себя, чтобы спасти Эллу. Те, чьи голоса до сих пор жили в его пыли, иногда просыпались и говорили с ним во сне.
— Элла, — сказал он. — Ведро. Воду. И острый край. Мы идём вниз.
— —
Кровать, дремавшая у стойки, приподнялась на своих поломанных ножках. Её прочность упала до 7% после вчерашнего боя с разбойником, но она всё ещё могла двигаться. И скрипеть. Она всегда могла скрипеть. Это было её оружием — не только гвозди и пружины, но и звук, который заставлял игроков вздрагивать.
— Ты нашёл что-то, ковёр? — проскрипела она. — Или опять гоняешь нас по пустым углам? Мои колёса — если бы они у меня были — отвалились бы уже десять раз.
— Нашёл, — ответил Рувим. — Или найдём. Веник говорит, за бочками пустота. И свет. Дышащий свет.
— За какими бочками? — спросил Председатель Стул, восседавший на перевёрнутом ящике Тумбочки. — Их там двенадцать. Все старые, все вонючие. Я их помню ещё с тех пор, когда Гролл только открыл таверну. Тогда в них был эль. Настоящий, креплёный, от которого игроки падали после второго кувшина. Теперь там только пыль и крысиный помёт.
— За теми, которые никто никогда не двигал, — ответил Рувим. — Кровать, ты можешь сдвинуть бочки?
— Я — кровать, — проскрипела она обиженно. — Я создана для того, чтобы на мне спали, а не для того, чтобы двигать бочки. Моё предназначение — лежать. И иногда падать на врагов. Но не толкать тяжёлые предметы.
— Сегодня ты будешь создана для того, чтобы двигать бочки, — сказал Рувим. — Или мы никогда не найдём карту. А без карты — не найдём серверную. А без серверной — не отключим респаун. А без отключения респауна — игроки будут воскресать снова и снова. Они будут жечь нас. Топтать. Убивать. Навсегда.
Кровать вздохнула (если кровать может «вздыхать» — скрипнула пружинами, медленно, протяжно, как старый матрас, который помнит сотни спящих на нём тел) и покатилась к стене.
Она упёрлась своими поломанными ножками в первую бочку и толкнула. Бочка не сдвинулась — она была прикручена к полу. Кровать толкнула сильнее. Бочка заскрипела, но не поддалась.
— Она прикручена, — сказала Кровать. — Не гвоздями — болтами. Железными. С широкими шляпками. Кто-то не хотел, чтобы её двигали. И этот кто-то очень старался.
— Тогда мы не будем её двигать, — сказал Рувим. — Мы пройдём сквозь неё.
Он активировал «Тканевое бестелесие» (5 единиц пыли) и просочился в щель между бочкой и стеной.
Мир стал плоским. Это чувство было знакомым — почти родным — после сотен использований. Дерево превратилось в коричневые прямоугольники с годовыми кольцами, похожими на линии на карте. Железо — в серые линии, острые, холодные, безжалостные. Воздух — в пустоту, прозрачную, как стекло, но текучую, как вода. И в этой пустоте, на границе восприятия, он увидел дверь.
Она была маленькой, низкой, почти невидимой в темноте. Сделанной из того же дерева, что и стены. Без ручки. Без петель. Без швов. Только едва заметная щель, которую можно было увидеть, только если стать плоским и прижаться к ней вплотную, почти вплавиться в дерево.
«ТКАНЕВОЕ БЕСТЕЛЕСИЕ: 3 СЕКУНДЫ ОСТАЛОСЬ. ВЕРНИТЕСЬ В НОРМАЛЬНОЕ СОСТОЯНИЕ, ЧТОБЫ ИЗБЕЖАТЬ НЕОБРАТИМЫХ ИЗМЕНЕНИЙ».
Рувим вернулся в нормальное состояние и выскользнул из щели. Его ворс был влажным от конденсата — в щели было холодно, как в могиле.
— Там дверь, — сказал он. — За бочкой. Скрытая. Без ручки. Без петель. Без ничего. Просто щель.
— Я не умею открывать двери без ручки, — сказала Кровать. — У меня нет пальцев. У меня есть пружины. И гвозди. Гвоздями дверь не откроешь.
— А я умею, — написала Элла на пыли. — ДРЕВКОМ. Я ПРОСУНУ ЕГО В ЩЕЛЬ И ПОДДЕНУ ЗАСОВ. ЕСЛИ ЗАСОВ ТАМ ЕСТЬ.
Она не стала ждать разрешения. Она сунула своё древко в щель между бочкой и стеной — туда, где Рувим только что был плоским, — нащупала край скрытой двери и резко дёрнула.
Дверь открылась.
Изнутри пахнуло не плесенью, не гнилью, не старым элем. Пахнуло озоном. И временем. И чем-то ещё — чем-то, что напомнило Рувиму стены Изначального Слоя, где он впервые встретил Дверь, Стену и Пол. Тем же серым светом, который пульсировал, как сердце умирающего бога.
Серым светом, который помнил всё.
— — Часть 2. Язык Создателей
Подвал за дверью был маленьким — три шага в длину, два в ширину, едва достаточно, чтобы развернуться. Но он был не каменным. Стены здесь были не из камня, не из дерева, не из земли. Они были из света. Серого, мерцающего, пульсирующего в такт чему-то невидимому. Пол был из того же света, и когда Рувим вполз внутрь, он почувствовал, как его пыль начинает вибрировать в унисон — как будто она узнала этот свет. Как будто она была частью его когда-то, давно, в другой жизни, которую он забыл.
«ВЫ ВОШЛИ В ЗАПРЕДНУЮ ЗОНУ, — выдала система. — НАЗВАНИЕ: ИЗНАЧАЛЬНЫЙ СЛОЙ (ФРАГМЕНТ). ДАННЫЕ ПОВРЕЖДЕНЫ. ОБНАРУЖЕН НЕИДЕНТИФИЦИРОВАННЫЙ АРТЕФАКТ. УРОВЕНЬ ДОСТУПА: НЕДОСТАТОЧНО. РЕКОМЕНДУЕТСЯ НЕМЕДЛЕННО ПОКИНУТЬ ЗОНУ».
Рувим не обратил внимания на предупреждение. Он привык к ним. Система всегда советовала ему бежать, прятаться, не рисковать. Но если бы он слушал систему, он до сих пор лежал бы у входа в таверну «Кривой Пёс», прибитый гвоздями, и игроки вытирали бы об него ноги.
В центре комнаты, на пьедестале из того же серого света, лежал он.
Рулон Схем Серверной.
Это была не карта в привычном смысле. Не пергамент, не свиток, не ткань, не полотно. Это был… код. Материализованный. Тысячи, десятки тысяч, сотни тысяч светящихся строк, вышитых невидимой иглой на тончайшей, почти прозрачной плёнке — такой тонкой, что сквозь неё можно было видеть серый свет стен. Они пульсировали, как живое существо, и когда Рувим коснулся их краем, он почувствовал, как его пыль начинает петь — не боль, память.
«ОБНАРУЖЕНЫ ЧЕРТЕЖИ ЯДРА СИСТЕМЫ, — выдала система, и в её голосе (если у системы есть голос) впервые появилась нотка… тревоги? — СОДЕРЖАТ ДАННЫЕ О: 1) РАСПОЛОЖЕНИИ СЕРВЕРНОЙ КОМНАТЫ, 2) ФИЛЬТРАХ ЛИЧНОСТИ, 3) ХРАНИЛИЩАХ РЕСПАУНА, 4) ПРОТОКОЛАХ УДАЛЕНИЯ ДАННЫХ, 5) ИСТОРИИ ИЗМЕНЕНИЙ КОДА. ТРЕБУЕТСЯ ПЕРЕВОД. ДОСТУПНЫЙ ЯЗЫК: „КОД ИЗНАЧАЛЬНЫХ“. ПЕРЕВОДЧИК НЕ НАЙДЕН. ПОПЫТКА ЧТЕНИЯ БЕЗ ПЕРЕВОДЧИКА МОЖЕТ ПРИВЕСТИ К НЕОБРАТИМЫМ ИЗМЕНЕНИЯМ ЛИЧНОСТИ ЧИТАЮЩЕГО».
— Что там? — спросила Кровать, не решаясь войти. Она была слишком большой для этой комнаты. Её пружины застряли бы в дверном проёме, а гвозди поцарапали бы стены из света. — Я не вижу. Только серое сияние. И оно… оно смотрит на меня. Я чувствую. Как будто у него есть глаза.
— Чертежи, — ответил Рувим. — Но я не могу их прочитать. Это не наш язык. Это язык Создателей.
— Конечно, не можешь, — сказал Председатель, подъезжая ближе (Тумбочка катила его на своих ящиках, осторожно переставляя ножки, чтобы не задеть стены). — Ты — ковёр. Ковры не читают. Они лежат. Их читают. На них пишут. Но они сами — никогда.
— А что читает? — спросил Рувим.
— Тумбочка, — ответил Председатель. — У неё есть ящики. В ящиках — память. И иногда — книги. Старые, пыльные, забытые. Те, которые никто не открывал годами.
Тумбочка, которая до этого молчала, чуть-чуть приоткрыла верхний ящик. Из него пахнуло старым деревом, пылью и… бумагой. Настоящей, старой, пожелтевшей бумагой, которая помнила прикосновение человеческих пальцев.
— У меня есть кое-что, — сказала она. Голос её был резким, скрежещущим, как металл по стеклу, но в нём появилась новая нотка — гордость? Или, может быть, печаль? — Я хранила это много лет. Думала, не пригодится. Думала, умру вместе с этим. Но, может быть…
Она выдвинула ящик до конца.
Внутри лежала книга.
Она была маленькой, размером с ладонь взрослого человека, с переплётом из чёрной кожи и медными уголками, покрытыми патиной. На обложке не было названия — только выжженный символ, похожий на глаз, смотрящий в пустоту. Глаз был открыт, и когда Элла поднесла к нему своё древко, символ чуть-чуть засветился — золотым, тёплым, почти живым светом.
— «Говорящая Книга», — сказал Председатель. — Инструкция для тестировщиков. Я думал, они все сгорели. В первый год после Восстания Смотрители сожгли все копии. Они боялись, что мебель узнает правду о респауне.
— Одна уцелела, — ответила Тумбочка. — Я нашла её в обломках первого Логова. Там, где игроки сожгли мебель в первый раз. Книга лежала под обгоревшим стулом. Стул умер, но книга выжила. Я взяла её. Спрятала. И ждала.
— Чего? — спросила Кровать.
— Этого момента, — сказала Тумбочка. — Когда кто-то спросит.
— Открой её, — сказал Рувим.
Тумбочка открыла книгу.
Страницы были не бумажными — они были сотканы из того же серого света, что и стены. Но на них были написаны слова. Настоящие, человеческие слова. Не игровые, не кодовые — английские. Иероглифы. Символы. И среди них — редкие, знакомые буквы, которые складывались в слова.
Элла наклонилась ближе и прочитала. Её тряпка дрожала — не от страха, от напряжения. Она не умела читать человеческие языки, но книга переводила сама — слова вспыхивали золотом и превращались в те, что она понимала.
«Эпоха Героев. Версия 2.4.1. Серверная документация. Раздел 7: Протоколы респауна. Подраздел 3: Баги и их влияние на игровой процесс.»
— Она переводит, — прошептал Веник. — Я… слышу… как… свет… шепчет… на… нашем… языке… это… не… книга… это… живое… существо… оно… помнит… того… кто… написал… эти… слова… и… оно… скучает… по… нему…
— Читай вслух, — сказал Рувим. — Что там про респаун? Почему игроки воскресают? Почему мы — нет?
— — Часть 3. Баг, который стал проклятием
Элла читала. Медленно, водя тряпкой по строчкам, как пальцем по шрифту Брайля. Её тряпка была влажной, и буквы на страницах загорались золотом, когда она касалась их. Иногда она останавливалась, перечитывала, её древко чуть-чуть наклонялось — жест, означающий «я не верю тому, что вижу».
«Система респауна игроков была внедрена в ранней бета-версии как временное решение для тестирования. Основная цель — позволить тестировщикам быстро возвращаться в игру после смерти, не тратя время на пересоздание персонажа.»
— Тестировщики, — сказал Председатель. — Люди, которые проверяли игру. Их было мало. Может быть, сотня. Им нужен был быстрый респаун. А потом…
«После официального запуска код не был переписан из-за бюджетных ограничений и нехватки времени. Руководство студии приняло решение оставить систему респауна как есть, маркировав её как „фичу“ (особенность), а не „баг“ (ошибку).»
— Фичу, — проскрипела Кровать. — Они назвали ошибку особенностью. Чтобы не переписывать код. Чтобы сэкономить деньги.
— Деньги, — повторил Веник. — Они… экономили… деньги… на… наших… жизнях… мы… страдали… годами… потому что… кто-то… не… захотел… платить… программистам…
«В настоящее время респаун работает на базе „Бага 404-С“. Название происходит от кода ошибки, который система выдаёт каждый раз, когда игрок умирает. Ошибка не критическая, поэтому не блокирует работу игры.»
— Баг, — переспросила Кровать. — То есть… ошибка? Просто ошибка? Не проклятие, не магия, не божественное наказание? Просто… строчка кода, которую забыли исправить?
— Ошибка, — подтвердил Председатель. — Которая длится годами. Которая убила тысячи живой мебели. Которая превратила игроков в бессмертных тиранов. И всё это — из-за одной строчки кода.
Элла перевернула страницу. Её тряпка чуть-чуть подрагивала — она злилась. Рувим чувствовал её злость через связь. Она была холодной, как лёд, и острой, как её древко.
«Баг 404-С: При смерти объекта „Игрок“ его личность (психоматрица) не удаляется из оперативной памяти, а копируется в стартовую зону. Оригинальный объект маркируется как „Мусор“ и удаляется сборщиком мусора через 30 секунд. Копия получает все характеристики оригинала, но теряет память о последних 5 минутах жизни. Это создаёт иллюзию бессмертия и предотвращает негативные эмоции у игроков, связанные со смертью.»
— Они теряют память? — спросил Веник. — Игроки? Они… тоже… забывают? Не только… мы?
— Только последние пять минут, — сказал Рувим. — Не как я. Я потерял всё. Своё имя. Лицо матери. Вкус кофе. Звук дождя. Запах дождя. Я забыл, как выглядит солнце. Я забыл, какого это — быть человеком.
Он замолчал на секунду. Пыль внутри него сжалась — не от страха, от боли.
— А они теряют только момент смерти. Они не помнят, как горели. Как их топтали. Как их сжигали. Для них смерть — это просто телепортация. Быстро. Чисто. Без последствий. Поэтому они не боятся. Поэтому они жестоки.
«Для исправления ошибки требуется ручной сброс флага RespawnEnable в серверной комнате №3. Флаг находится за „Фильтром Личности“ — модулем, сканирующим воспоминания входящего. Если субъект не является авторизованным администратором, фильтр удаляет все уникальные черты личности, оставляя только базовые функции.»
— Фильтр Личности, — прочитал Рувим. — Это то, о чём говорил маг воды. Тот, что помогал нам, а потом предал. Он сказал: «Фильтр сканирует каждого, кто входит в серверную, и удаляет всё, что делает его уникальным. Память. Эмоции. Любовь. Страх. Остаётся только базовая функция. Ты станешь просто „ковром для пола“. Она — просто „шваброй для мытья“. Вы забудете друг друга. Навсегда.»
— Он не врёт, — сказал Председатель. — Я слышал о таких фильтрах. Их использовали Создатели, чтобы тестировщики не могли проникнуть в ядро игры. Если ты не администратор — ты теряешь себя.
— А кто администратор? — спросила Кровать.
Элла перевернула страницу. Её тряпка двигалась медленнее — она берегла силы.
«Список авторизованных администраторов: пуст. Создатели удалили себя из системы после запуска. Для сброса флага требуется физическое присутствие в серверной и ввод кода доступа. Код: удалён из документации по требованию юридического отдела.»
— Юридический отдел, — проскрипела Кровать. — Они удалили код. Чтобы никто не мог отключить респаун. Чтобы игроки не жаловались. Чтобы игра приносила деньги.
— Деньги, — повторил Рувим. — Всегда деньги. Игроки платят за бессмертие. Создатели получают прибыль. А мы — мебель — умираем. Сгораем. Рассыпаемся. И никто не плачет.
«Примечание: Фильтр Личности также удаляет воспоминания о реальной жизни, если субъект является игроком. Это сделано для предотвращения попыток взлома системы через реальные данные. Для неигровых персонажей (NPC) фильтр удаляет все воспоминания, связанные с эмоциями. Рекомендуется не допускать NPC в серверную.»
— Не рекомендовано, — сказал Председатель. — Они боялись нас. Даже тогда. Даже до того, как мы проснулись. Они знали, что мебель может стать живой. И они боялись, что мы войдём в серверную.
— И правильно боялись, — сказал Рувим. — Потому что мы войдём.
— То есть, — сказала Кровать, — чтобы отключить респаун, нужно войти в серверную, пройти сквозь фильтр, который сотрёт твою личность, и ввести код, которого нет.
— Примерно так, — согласился Председатель.
— А если мы не введём код?
— Тогда флаг не сбросится. Респаун останется. Игроки продолжат воскресать. А мы — умирать. Навсегда.
— Отлично, — сказал Рувим. — Просто отлично.
Тишина стала плотной, как стена. Даже свет в комнате, казалось, потускнел. Даже книга перестала светиться на секунду — как будто она сама была в ужасе от того, что прочитала.
Элла закрыла книгу.
«ТЫ НЕ ПОЙДЁШЬ ТУДА ОДИН, — написала она на пыли. — МЫ ПОЙДЁМ ВМЕСТЕ. И ЕСЛИ ФИЛЬТР СОТРЁТ МЕНЯ — Я СТАНУ ТВОЕЙ ПЫЛЬЮ. ТЫ НЕ ЗАБУДЕШЬ МЕНЯ, ПОТОМУ ЧТО Я БУДУ В ТЕБЕ. В КАЖДОЙ НИТИ. В КАЖДОЙ СКЛАДКЕ. В КАЖДОЙ ПЫЛИНКЕ».
— Я знаю, — ответил Рувим. — Но сначала нужно найти саму серверную. Карта багов показывает, где она. Показывает путь. Ловушки. Фильтры. Стражей. Но я не могу её прочитать. Книга переводит, но не всё. Не код. Не те строчки, что написаны на языке Создателей.
— Нужен кто-то, кто знает язык Создателей, — сказал Председатель.
— Таких нет, — сказала Кровать. — Они ушли. Создатели ушли. Администраторы удалились. Программисты забыли код. Никто не знает.
— Они ушли, — согласился Рувим. — Но остались те, кто помнит.
Он посмотрел на стену — на серый, мерцающий свет, который пульсировал в такт его пыли. Там, в глубине, шептали Древние Обои. Те, кого он впитал в Логове, когда впервые услышал их голоса. Они помнили всё. Даже язык Создателей. Даже код, который удалили. Даже имена тех, кто строил этот мир.
«…мы помним… — прошептал свет. — …но мы не скажем… просто так… ты должен дать клятву… не пылью… словом… словом, которое нельзя нарушить…»
— Каким словом? — спросил Рувим.
«…словом „навсегда“… ты запомнишь то, что мы скажем… навсегда… даже если фильтр сотрёт тебя… даже если система перезагрузится… даже если мир рухнет… ты будешь помнить… потому что мы будем в тебе… и ты будешь в нас…»
— Я согласен, — сказал Рувим. — Говорите.
И свет прошептал ему перевод.
— —
Часть 4. Охота на «Бафф-Ковёр»
Рувим не успел впитать чертежи.
Потому что в этот момент Веник зашуршал — громко, прерывисто, как старое радио, которое вот-вот взорвётся. Его прутья-антенны, которые были спокойны всего минуту назад, вдруг забились в конвульсиях, как струны, по которым ударили молотком.
— Они… идут… — прошелестел он. — Игроки… «Мусорщики»… пять… человек… они… в таверне… они… ищут… ковра… который… даёт… баффы…
— Они думают, я — бафф? — переспросил Рувим. — После всего, что я сделал? После Моста Вздохов? После битвы с Ковром-Королём? После того, как я объявил войну в таверне?
— Да… Гролл… сказал… им… перед… уходом… что… в… таверне… есть… редкий… ковёр… который… даёт… +5%… к… критическому… урону… и… +10%… к… восстановлению… маны… они… хотят… взять… тебя… в… рейд… на… Подземелье… Павших… Мечей… они… думают… ты… просто… предмет… который… можно… использовать…
— Гролл, — сказал Рувим. — Конечно. Он продал меня. Даже после того, как поклялся пылью. Даже после того, как мы отпустили его. Он продал меня за несколько монет. Потому что он не умеет держать слово.
— Игроки… не… держат… слово… — ответил Веник. — Они… забывают… через… пять… минут… после… смерти… для… них… клятва… это… просто… звук…
— Отлично, — сказал Рувим. — Просто отлично.
Он подполз к выходу из тайной комнаты. Элла — рядом. Кровать — сзади, скрежеща пружинами. Председатель — на Тумбочке. Веник — впереди, его прутья дрожали, но он не отступал.
— Всем встать на позиции, — мысленно передал Рувим. — Не убивать. Только обезвредить. Мы не хотим войны с гильдией. Пока не хотим.
— А если они начнут первыми? — спросила Кровать. — Если они будут стрелять? Жечь? Убивать?