- -
- 100%
- +
— Я хочу, чтобы она была в безопасности, — жёстко ответил он. — Лера — снайпер. Она умеет стрелять. Её нейро-спинальный комплекс даёт ей преимущество в скорости реакции и точности. Если она займёт позицию на возвышении, она сможет прикрывать нас огнём, не подставляясь под удар. А ты — ты будешь на передовой, как обычно, но теперь ты будешь не атакующим, а танком. Ты будешь принимать на себя весь урон. Потому что ты можешь регенерировать, а она — нет.
Я смотрел на схему, и в моей голове крутились цифры, проценты, сценарии. То, что предлагал Аякс, было логично. Более чем логично. Это было единственно возможным решением в сложившейся ситуации. Лера действительно была самым уязвимым звеном — не потому что она была слабее, а потому что её ранение имело удвоенный эффект. Если я буду прикрывать её ценой собственных ран, это сохранит боеспособность Улья в целом. Мои раны заживали быстрее. Моя регенерация работала на полную мощность. Я был спроектирован для того, чтобы принимать урон и продолжать функционировать.
Но одна мысль не давала мне покоя.
— Ты говоришь о ней как о ресурсе, — произнёс я. — Как о снайперской винтовке, которую нужно беречь. Но она — человек.
— Она — боец, — возразил Аякс. — И как любой боец, она должна использоваться там, где она наиболее эффективна и наименее уязвима. Это не вопрос человечности. Это вопрос тактики. Ты сам учил меня этому. Помнишь? «Функционируй эффективно. Не рискуй без необходимости. Используй ресурсы рационально».
— Это было до того, как ресурсом стала моя жена.
Аякс долго смотрел на меня. Затем медленно кивнул.
— Понимаю. Но именно потому что она твоя жена, ты должен беречь её. Не бросаться с ней в атаку. Не рисковать ею. Ты должен быть её щитом — в буквальном смысле. А она должна быть твоим глазом. Твоим прикрытием. Твоей поддержкой. Разве не в этом смысл вашей связи? Вы — одно целое. Так действуйте как одно целое. Но пусть каждая часть этого целого делает то, что у неё получается лучше.
Я молчал. Слова Аякса были жестокими, но справедливыми. Как всегда. За месяцы, что мы воевали вместе, он ни разу не ошибся в тактических оценках. И сейчас он не ошибался. Мы действительно должны были перестроить нашу боевую тактику с учётом новой уязвимости. Лера действительно должна была стать снайпером, а я — щитом. Это было не принижением её роли. Это было оптимизацией.
— Я должен обсудить это с ней, — сказал я наконец.
— Конечно. Но я уже знаю, что она ответит.
— И что же?
— Она скажет то же, что и всегда. «Я не прячусь. Я не слабая. Я могу сражаться». — Аякс слабо усмехнулся своей грубой, солдатской усмешкой. — Она упрямая. Как и ты.
\-\ —
Лера действительно ответила именно так.
— Я не прячусь! — её голос звенел от гнева. Мы стояли за складом, вдали от остальных, и она смотрела на меня с выражением, которое я слишком хорошо знал. Так она смотрела, когда я предлагал ей остаться в бункере, а сам шёл на опасную вылазку. Так она смотрела, когда я пытался оградить её от участия в сложных операциях. Так она смотрела всегда, когда я, сам того не замечая, относился к ней как к слабой. — Я не инвалид! Я не балласт! Я — боец, и я доказала это сотни раз!
— Я знаю. — Мой голос был спокойным, но я чувствовал, как внутри нарастает напряжение. Её гнев транслировался через сеть, и он резонировал с моим собственным гневом — не на неё, а на ситуацию. — Но вчера ты получила лёгкую рану, и я вышел из строя на несколько минут. Если бы тварей было больше, я не смог бы защитить ни тебя, ни себя. Ты понимаешь это?
— Понимаю. — Она скрестила руки на груди — жест, который я знал сотни раз. — Но это не значит, что я должна прятаться в тылу как трус!
— Это не трусость. Это тактика. — Я шагнул к ней. — Аякс прав. Если ты будешь снайпером на возвышении, ты сможешь контролировать поле боя, не подставляясь под удар. Твои рефлексы быстрее моих. Твоя точность выше. Ты сможешь снимать врагов одного за другим, пока я буду отвлекать их на себя. Это не слабость. Это эффективность. Ты станешь нашим глазом. Нашим прицелом. Нашим ангелом-хранителем.
— А ты станешь живой мишенью, — отрезала она. — Ты будешь стоять под огнём и принимать на себя удары, которые должны были достаться мне. Ты будешь истекать ихором, а я буду сидеть на холме и смотреть на это через оптический прицел. Ты понимаешь, каково это — видеть, как тебя ранят, и не иметь возможности помочь? Я прошла через это в лесу, когда ты пытал «Чистого». Я лежала в кататонии и смотрела, как ты умираешь, отдавая мне энергию. Я больше не хочу этого!
Её голос сорвался на крик, и я почувствовал через сеть то, что она чувствовала. Это был не просто гнев. Это был страх. Тот самый страх, который она прятала за холодной, хищной внешностью. Страх потерять меня. Страх снова оказаться беспомощной. Страх, который был таким же реальным, как её рана на бедре, и который так же транслировался в моё сознание.
— Я понимаю, — тихо сказал я. — Я тоже боюсь. Каждый раз, когда тебя ранят, я чувствую это. И не только физически. Я чувствую твой страх. Твою боль. Твою ярость. Всё, что чувствуешь ты, чувствую и я. Это цена нашей связи. Но именно эта связь делает нас сильнее. Если ты будешь снайпером, а я — щитом, мы будем функционировать как единый организм. Ты будешь моими глазами, а я — твоей бронёй. Мы не разделимся. Мы просто… перераспределим роли.
Лера долго смотрела на меня. Её чёрные глаза — те самые, которые были такими холодными после кататонии, а теперь горели сдерживаемым гневом, — постепенно смягчались. Она всё ещё злилась, но теперь к злости примешивалось что-то ещё. Принятие? Понимание? Или просто усталость от спора, который она знала, что проиграет?
— Хорошо, — произнесла она наконец. Её голос был спокойным, но в нём была сталь. — Я согласна попробовать. Но с одним условием.
— Каким?
— Если тебя тяжело ранят — по-настоящему тяжело, — я не буду сидеть и смотреть. Я спущусь с холма и приду к тебе. Не как снайпер. Как жена. Как пара. И ты не остановишь меня.
— Не остановлю, — пообещал я.
— Тогда договорились. — Она протянула мне руку — ту самую, со шрамом от свадебного надреза. Я взял её, и наши ладони сомкнулись. Через прикосновение поток данных между модулями «Альфа» и «Омега» усилился, и я почувствовал то, что она чувствовала в этот момент: облегчение, смешанное с тревогой. Решимость, смешанную со страхом. Любовь — ту самую, которую она выражала не словами, а действиями.
— Мы справимся, — сказал я.
— Мы всегда справляемся, — ответила она.
\-\ —
Мы тренировались весь следующий день.
Аякс нашёл подходящее место — развалины многоэтажного паркинга на окраине промышленной зоны. Отсюда открывался отличный обзор на несколько километров вокруг: заброшенные заводы, склады, пустыри, заросшие мутировавшей растительностью. Лера заняла позицию на верхнем уровне паркинга — там, где уцелевшие бетонные колонны давали укрытие от возможного огня, а проломы в стенах служили отличными амбразурами. Я остался внизу, на земле, вместе с Пульсом и двумя конструктами-Санитарами (Бегуна мы потеряли, но двое других, собранных из тел погибших солдат «Бионикой», были ещё функциональны).
Майя и Аякс играли роль врагов. Они использовали учебные боеприпасы (которые Аякс тщательно берёг для тренировок) и двигались по территории паркинга, изображая патруль мутантов. Их задача была — пробраться ко мне и поразить меня условным огнём. Моя задача была — не дать им этого сделать. Задача Леры была — «снять» их до того, как они приблизятся.
Первая попытка провалилась.
Лера открыла огонь слишком рано. Её выстрел поразил Майю (учебной пулей, разумеется) в плечо — хороший, точный выстрел, — но в тот же миг я отвлёкся на вспышку боли, которую почувствовал через связь. Не реальной боли — рана была учебной, — но той самой фантомной, которую транслировала сеть. Мой мозг на долю секунды «увидел» попадание, «почувствовал» удар пули, и за эту долю секунды Аякс обошёл меня с фланга и условно «застрелил» в упор.
— Плохо! — рявкнул Аякс, выходя из укрытия. — Ты отвлёкся! На что?
— На боль, — ответил я. — Я почувствовал выстрел Леры как свой. Это была фантомная боль, но она всё равно дезориентировала меня.
— Значит, нужно научиться игнорировать её. — Аякс посмотрел на Леру, которая спускалась с верхнего уровня. — И тебе нужно научиться стрелять без предупреждения. Он не должен знать, когда ты стреляешь. Он должен чувствовать только результат — когда цель уже поражена. Иначе ты будешь не поддержкой, а помехой.
— Я поняла, — кивнула Лера. В её голосе не было обиды. Только анализ. Только холодная, клиническая оценка собственных ошибок.
Вторая попытка была лучше.
Лера открыла огонь позже, когда Аякс и Майя были ближе ко мне. Её первый выстрел поразил Аякса в грудь — «смертельное» ранение, учебная пуля оставила красную отметину на его бронежилете. Я почувствовал этот выстрел через связь — всё ту же фантомную боль, — но теперь я был готов к ней. Я сжал зубы и продолжил движение, не отвлекаясь. Лера «сняла» Майю вторым выстрелом, а затем перевела огонь на движущиеся мишени, которые мы расставили вокруг паркинга. К концу тренировки я не получил ни одного «ранения», а Лера поразила все цели.
— Лучше, — резюмировал Аякс. — Но недостаточно. В реальном бою всё будет быстрее. И больнее. Он, — он указал на меня, — должен привыкнуть к фантомной боли настолько, чтобы не замечать её. А ты, — он указал на Леру, — должна научиться стрелять так, чтобы он не предугадывал твои выстрелы. Вы — одно целое, так используйте это. Пусть твои выстрелы будут для него такой же неожиданностью, как для врагов.
Мы тренировались до заката. Лера стреляла, я уклонялся, Майя и Аякс снова и снова играли роли врагов. С каждой попыткой наша синхронизация становилась лучше. Я учился отфильтровывать фантомную боль, воспринимая её не как угрозу, а как информацию — «цель поражена, противник нейтрализован». Лера училась сжимать эмоциональный фон выстрела в минимальный импульс, который не отвлекал меня, а лишь информировал. Мы были как музыканты, настраивающие инструменты перед концертом. Мы были как два полушария одного мозга, которые наконец учились работать вместе.
И где-то на пятом часу тренировок случилось то, что я позже назвал «пробуждением Улья». Я бежал по открытому пространству паркинга — учебные мишени вспыхивали вокруг меня, имитируя атаку мутантов. Я не знал, где они появятся. Я не знал, куда мне двигаться. Но Лера знала. И через нашу связь она направляла меня — не словами, а импульсами, образами, интуитивными толчками. Я поворачивал налево за секунду до того, как там появлялась мишень. Я уклонялся от выстрела, который ещё не прозвучал. Я действовал не на основе своих сенсоров, а на основе её — её глаз, её реакции, её расчётов.
И это работало. Абсолютно, пугающе, великолепно работало.
— Стоп! — крикнул Аякс, когда последняя мишень упала. Он подошёл ко мне, тяжело дыша (в отличие от меня, он всё ещё нуждался в кислороде). — Что это было? Ты двигался так, как будто видел всё вокруг. Как будто у тебя глаза на затылке.
— У меня глаза на крыше, — ответил я, указывая на Леру, которая спускалась с верхнего уровня паркинга. — Она видела всё поле боя и направляла меня через связь. Я не думал, куда бежать. Я просто бежал. А она думала за нас обоих.
Аякс долго смотрел на меня. Затем перевёл взгляд на Леру. И в его глазах было что-то, что я редко видел — уважение, смешанное с благоговейным ужасом. Так солдат смотрит на оружие, которое он не до конца понимает, но которое уже доказало свою эффективность.
— Хорошо, — произнёс он наконец. — Теперь вы — оружие. Настоящее оружие.
\-\ —
На следующий день мы проверили это в реальном бою.
Мы вышли к сектору одиннадцать-бета — бывшей военной базе, которая теперь была ничьей территорией. Здесь гнездилась стая «костоломов» — мутантов с бронированными черепами, способными пробивать бетонные стены. Они не были разумными, но были опасными — их стая насчитывала около дюжины особей, и они охраняли свою территорию с тупой, животной яростью.
Аякс предложил обойти базу. Я решил проверить нашу новую тактику в реальном бою.
Лера заняла позицию на водонапорной башне в двухстах метрах от базы. Я вошёл в ворота базы один (Пульс и конструкты остались в резерве). Майя и Аякс прикрывали фланги, но их основной задачей было наблюдение. Главным действующим лицом был я — живая приманка, магнит для атак, щит, который должен был принять на себя всю ярость стаи.
«Костоломы» атаковали через тридцать секунд после того, как я пересёк периметр.
Их было восемь — больше, чем мы ожидали. Они выскочили из руин казармы и бросились на меня, лязгая костяными наростами, которые заменяли им когти. Их рёв был оглушительным — низкочастотный, резонирующий, способный вызвать панику у неподготовленного человека. Но я не был человеком. Я был Некромантом. Я был Ульем. И я был готов.
Первого я встретил когтем. Мой левый клинок рассёк его бронированный череп, как консервную банку, и брызнул ихором на бетон. Второго я отбросил ударом плаща — того самого, который когда-то служил носилками для Леры, а теперь был усилен хитиновыми вставками. Третий обошёл меня с фланга — и тут же упал с пулей в глазу. Лера. Четвёртый попытался атаковать меня сзади — и тоже упал. Пятый. Шестой.
Я чувствовал каждый выстрел Леры через связь. Не как боль — теперь я научился иначе интерпретировать эти сигналы. Каждый выстрел был как удар сердца — короткий, резкий импульс, который сообщал: «Цель поражена. Продолжай движение». Я больше не вздрагивал от фантомной боли. Я использовал её как тактическую информацию. И это работало.
Седьмой «костолом» всё же достал меня. Его коготь рассёк моё правое плечо — глубоко, до кости. Я почувствовал боль — реальную, свою собственную, не фантомную, — и она смешалась с болью Леры, которая через сеть почувствовала моё ранение. На мгновение наша связь превратилась в замкнутый круг: её боль от моей боли наложилась на мою боль от её боли, и этот резонанс усилил ощущения до невыносимого уровня.
Я закричал. Лера, на своей башне, тоже закричала. Это был синхронный крик — два голоса, слившиеся в один, — и он прозвучал так неестественно, что «костоломы» на мгновение замерли.
Этого мгновения хватило. Я активировал все резервы паразитической сети. Ихор запульсировал в сосудах с утроенной скоростью. Модуль «Омега» перенаправил энергию в мышцы, и я стал быстрее — намного быстрее, чем раньше. За долю секунды я рассёк когтем ещё двоих «костоломов» и добил восьмого ударом в основание черепа. Последний попытался бежать, но пуля Леры настигла его на бегу — точный выстрел в позвоночник, между хитиновыми пластинами.
Бой закончился. Я стоял посреди базы, тяжело дыша (рефлекторно — мои лёгкие не нуждались в кислороде), и смотрел на поле боя. Восемь мёртвых «костоломов». Одна рана на моём плече. Ни одной царапины на Лере. Ни одной потери среди наших.
— Ты ранен, — произнесла Лера, спускаясь с башни. Она подошла ко мне и коснулась плеча — туда, где из раны сочился ихор. Её пальцы были холодными, но прикосновение было осторожным, почти нежным. — Я чувствовала это. Боль. Твою и свою. Она смешалась, и я…
— Ты закричала, — закончил я за неё. — Я знаю. Я тоже.
— Это был болевой резонанс, — тихо произнесла она. — Когда нас ранят одновременно — тебя физически, а меня через связь, — боль удваивается. Отражается от одного к другому и обратно. Это… опасно.
— Но мы справились. — Я положил свою правую руку поверх её ладони, всё ещё лежащей на моём плече. — Мы адаптировались. Мы научились использовать связь, а не бороться с ней. Твои выстрелы больше не дезориентируют меня. Мои раны больше не парализуют тебя. Мы функционируем. Как единый организм. Как Улей.
— Восемь целей, — произнёс Аякс, подходя к нам. Он осмотрел поле боя с выражением, которое я мог бы назвать профессиональным удовлетворением. — Ты убил четверых. Лера — четверых. Ни одного промаха. Ни одной потери. Это лучший результат из всех, что я видел.
— Это не я и не она, — ответил я. — Это мы. Вместе. Улей.
Аякс кивнул. Он всё ещё не до конца понимал, что мы такое, но он принимал это. Как солдат, он видел результат. А результат был впечатляющим.
\-\ —
Вечером мы снова сидели у костра. Того самого костра, который развели в бывшей казарме военной базы — теперь очищенной от мутантов и безопасной для ночлега. Майя обрабатывала мою рану (хотя она уже начала затягиваться благодаря регенерации), а Лера сидела рядом и смотрела на огонь. Её лицо было спокойным, но я знал, что внутри неё происходит сложная работа — анализ, оценка, переосмысление всего, что случилось за день.
— Знаешь, — произнесла она наконец, — когда я потребовала имплантировать мне ядро улья, я думала только об одном: о силе. О том, чтобы стать сильнее настолько, чтобы никто больше не мог сломать меня. Чтобы я больше никогда не была обузой. Чтобы я могла защищать тебя так же, как ты защищал меня.
— И ты стала сильнее, — ответил я. — Намного сильнее.
— Да. Но я стала и уязвимее. — Она повернулась ко мне, и в её чёрных глазах отражался свет костра. — Сегодня, когда ты был ранен, я не просто почувствовала твою боль. Я почувствовала твой страх. Твою ярость. Твою решимость. Всё, что ты чувствовал в бою, прошло через меня. И это было… ошеломляюще. Раньше я сражалась одна, даже когда мы были рядом. Теперь я сражаюсь как часть тебя. И это не просто изменение тактики. Это изменение сущности.
— Ты жалеешь? — спросил я. Этот вопрос висел между нами с момента операции, но я не решался задать его. Теперь он прозвучал сам собой.
— Нет, — твёрдо ответила она. — Я не жалею. Потому что теперь я знаю точно: что бы ни случилось, мы встретим это вместе. Твоя боль — это моя боль. Твоя победа — это моя победа. Твой страх — это мой страх. Но и моя решимость — это твоя решимость. И пока мы вместе, нас не сломать. Ни поодиночке. Ни вместе. Мы — Улей. И мы функционируем.
— Функционируем, — согласился я.
Я взял её руку и прижал к своей груди — туда, где под слоями шрамов, хитиновых пластин и импланта «Омега» пульсировали два моих сердца. Через прикосновение я почувствовал её сердце — то самое, которое когда-то было только её, а теперь стало частью нашей общей сети. Три сердца. Один ритм. Один Улей.
И это было правильно.
Пульс подошёл и сел рядом с нами. Его жёлтые глаза смотрели на огонь, но я знал, что он прислушивается — не к звукам, а к сигналам нашей сети. Его собственное сердце (точнее, три его сердца) бились в унисон с нашим ритмом, как будто он тоже был частью Улья. Что, в сущности, так и было. Он был создан моими руками. Он был подключён к паразитической сети. Он был частью стаи. Частью семьи.
Где-то на востоке, за сотни километров отсюда, ждал «Прометей». Финальная битва. Последний рубеж. Но сейчас это было неважно. Сейчас важны были только мы — четверо у костра, в разрушенной казарме посреди Пустоши. Мы, стая, семья, Улей. Мы, которые прошли через боль, потери, кататонию, операции, смерть — и всё ещё функционировали. Всё ещё жили. Всё ещё были вместе.
Завтра нас ждал новый день. Новые бои. Новые испытания. Но я знал, что мы готовы. Потому что теперь мы были не просто группой выживших. Мы были единым организмом, распределённым между несколькими телами. И пока бились наши сердца — все наши сердца, человеческие и некро-механические, — мы были непобедимы.
\-\ —
Конец сорок первой главы
Глава 2: Осада «Мёртвого города»
Хирургия учит нас, что массовая травма отличается от индивидуальной не количественно, а качественно. Когда раненых — сотни, сортировка становится не медицинской процедурой, а философским упражнением. Кого спасать первым? Того, у кого больше шансов выжить? Или того, кто важнее для выживания группы? В ординатуре нас учили: спасай по степени тяжести. В реальном мире — в мире, где я стал Некромантом, а моя жена превратилась в половину единого организма, — я понял: спасай тех, кто может спасти других. Это не этика. Это математика войны.
И эта математика привела нас в «Мёртвый город».
— —
Часть 1: Предвестие бури
Мы стояли на границе разрушенного мегаполиса, и я чувствовал запах гниющей плоти. Не той, что разлагается в Пустоши после боя — этот запах я знал слишком хорошо, он стал для меня почти привычным, почти родным, — а другой. Более старый. Более концентрированный. Запах города, который умер не вчера и не месяц назад, а в первые дни катастрофы, когда вирус «Гнев Божий» вырвался из лабораторий «Бионикой» и за несколько недель превратил цветущий мегаполис в братскую могилу на несколько миллионов тел.
Теперь эти тела — или то, во что они превратились, — лежали под завалами, в запечатанных квартирах, в затопленных тоннелях метро. Они больше не представляли биологической опасности — вирус давно отпировал и ушёл, оставив после себя только пустые оболочки. Но они источали этот запах. Вечный, неизбывный, как напоминание о том, что мир, который мы знали, закончился.
«Мёртвый город». Так мы назвали его на тактической карте. Официально он когда-то назывался Новосибирском — одним из последних оплотов цивилизации за Уралом, местом, куда эвакуировали выживших из европейской части континента. Но эвакуация не помогла. Вирус добрался и сюда. И теперь от города остались только остовы небоскрёбов, торчащие из серого смога, как рёбра мертвеца из разложившейся грудной клетки.
— Красиво, — произнесла Лера, стоя рядом со мной на возвышении. В её голосе была ирония — та самая, которую я не слышал со времён свадьбы в морге. — В извращённом, патологоанатомическом смысле.
— Ты читаешь мои мысли, — ответил я. И это не было метафорой. Через модули «Альфа» и «Омега» её сознание действительно улавливало мои образы. Она видела рёбра мертвеца, которые видел я. Она чувствовала запах гниющей плоти, который чувствовал я. Мы были единым организмом, разделённым на два тела, и «Мёртвый город» расстилался перед нами как операционный стол, на котором лежал пациент, ожидающий вскрытия.
Лера слабо улыбнулась и взяла меня за руку. Её пальцы — холодные, как всегда, но живые, сильные, — сжали мою ладонь. Через прикосновение поток данных между нашими модулями усилился, и я почувствовал то, что чувствовала она. Не страх. Не тревогу. А холодную, расчётливую готовность. Ту самую готовность, с которой хищник выходит на охоту.
— Ты чувствуешь их? — спросила она.
Я закрыл глаза и расширил восприятие. Паразитическая сеть, усиленная модулем «Омега», улавливала биосигналы в радиусе нескольких километров. И сейчас эти сигналы были повсюду. Сотни тепловых сигнатур. Сотни сердечных ритмов. Сотни дыхательных циклов, синхронизированных в странном, неестественном унисоне, как будто все эти люди — или не люди — дышали по команде.
Они ждали нас. Они знали, что мы придём.
— Триста, — произнёс я, открывая глаза. — Плюс-минус двадцать. Система насчитала триста двенадцать индивидуальных сигнатур.
— Триста двенадцать, — повторила Лера. — Против нас четверых. И Пульса. И двух конструктов.
— Ты забыла про Майю и Аякса. Нас пятеро.
— Я не забыла. Я не считаю их. Они — не Улей.