- -
- 100%
- +
© Юрий Гринько, 2026
ISBN 978-5-0070-3624-5
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Предисловие
Эта книга — не просто история болезни. Это история о том, как за один день может рухнуть привычный мир, построенный на логике и уверенности в завтрашнем дне. В апреле 2018 года я шёл на обычную, «рутинную» операцию, а очнулся в мире, где каждый вдох и каждый глоток воды стали битвой.
На этих страницах — честный рассказ о реанимации, о потере речи и зрения. Это история о долгом пути к принятию боли, которая осталась со мной навсегда. Это книга о врачах — тех, кто калечит, и тех, кто спасает.
Если вы когда-нибудь чувствовали себя беспомощным перед лицом обстоятельств, если вам говорили, что ваши страдания — это лишь ваша «неправильная» реакция, эта книга для вас.
***
Все права защищены. Ни одна часть этой книги не может быть воспроизведена, передана, опубликована или сохранена в любой форме без письменного разрешения автора, за исключением кратких цитат в рамках закона.
Написано на реальных событиях. Имена людей изменены. Лишь малая часть текста является художественным вымыслом, но исключительно из-за того, что за прошедшие годы часть фактов выпала из памяти.
Глава 1 — Жизнь (Автор)
Середина ноября 2017 года.
В коридоре было немноголюдно. Возле каждой двери стоял обитый кожей диванчик, рассчитанный на троих, но сейчас большинство из них пустовало. Лишь кое-где сидели редкие посетители.
Попытки найти удобное положение не приносили успеха — горло не давало расслабиться. Ноющая боль при глотании стала постоянным фоном, будто кто-то невидимый сжимал шею изнутри. Каждый непроизвольный глоток отзывался резкой волной, заставляя морщиться. Температура держалась третий день: не критичная, но выматывающая, превращающая тело в тяжелый, разбитый механизм. Взгляд блуждал по сторонам в попытке отвлечься, но дискомфорт раз за разом возвращал в реальность.
Стояло холодное утро, но в помещении, где явно недавно был сделан ремонт, было комфортно. После слякоти улицы вынужденное ожидание в тепле лишь заставляло улыбнуться, представляя какие, должно быть, очереди сейчас к участковому терапевту в моей поликлинике.
Когда я заглядывал туда в последний раз? Наверное, вынужденно посещал при подготовке водительской справки года три назад, а может, военкомат вызывал меня уже после этого.
Визиты в государственные медучреждения всегда вызывали внутреннее сопротивление: бесконечные очереди и сомнительное качество помощи внушали опасение. Прием в частном центре стоил не так уж дорого, к тому же лечащий врач был знакомым. Сегодня я был особо спокоен — компания, где я работал, оформила на меня медицинскую страховку, а значит, платить и вовсе не придется.
Кто-то когда-то посоветовал специалиста, и вот я здесь снова. В десятый раз за последние пять лет.
Причина не менялась…
Горло беспокоило меня с детства. В девяностые родители вместе с врачами решили, что нужно пройти процедуру — удаление аденоидов. Не помню, сколько мне было лет — лишь то, что тогда меня ремнями привязали к креслу и резали без какой-либо анестезии. Врач обманывала меня, требуя открыть рот: «Я просто приложу холодненькое, и всё пройдёт», — говорила она, а потом начинала резать снова. Металлический запах крови заполнял рот, было больно и страшно. Мне очень не хотелось повторять этот опыт. Вместе с аденоидами в тот день мне частично удалили миндалины «для прохождения инструмента». Медсёстры жаловались, что я во время процедуры порвал ремни фиксации.
Поэтому я годами откладывал операцию, надеясь, что антибиотики и лечение помогут. Но они помогали лишь на время, а потом всё возвращалось снова.
Мои мысли прервали — дверь кабинета, у которого я сидел, открылась, и из него вышла молодая девушка. Ничего удивительного. Пенсия такие визиты не оплатит — старики сейчас явно сидели где-то в переполненной больными и кашляющими людьми поликлинике.
Она прошла мимо, одарив меня легкой улыбкой, и я шагнул внутрь.
Кабинет врача в частном медицинском центре разительно отличался от тех, что я помнил из детства. Здесь не было запаха хлорки и старой краски, смешанных в один удушливый коктейль. Вместо этого воздух был чистым, почти стерильным, с едва уловимым ароматом чего-то сладкого. Стены были окрашены в спокойные пастельные тона, а на одной из них висели сертификаты и дипломы в аккуратных рамках.
Огромные окна занимали почти всю стену напротив входа, и утреннее солнце заглядывало внутрь, разливаясь по полу теплыми лучами. За окном виднелись верхушки деревьев и серое небо, но здесь, в тепле и уюте, это не имело значения. На столе врача стоял современный компьютер с большим монитором, рядом лежали инструменты в закрытых упаковках, а сам стол был идеально чистым — ни пылинки, ни лишних бумаг. Всё говорило о порядке, профессионализме и заботе о комфорте пациента. Здесь не было места хаосу и безнадежности, которые я ассоциировал с государственной медициной.
— Садитесь, Юрий, — врач в безупречно белом халате приветливо указала на стул напротив.
Пока я устраивался, она углубилась в чтение моей электронной медкарты.
— Дайте угадаю: тонзиллит второй раз за год? — в её голосе прозвучал легкий укор, будто я был виноват в собственной болезни.
— Похоже на то… — начал я и принялся описывать симптомы. Тон врача мне был знаком. Я уже не первый раз слышал от неё, да и от других, что все мои проблемы решит простая операция, на которую я никак не решался.
— Я не буду придумывать ничего нового — лечение в прошлый раз ведь помогло? Назначу те же препараты. Но я в очередной раз посоветую вам двустороннюю тонзиллэктомию, — тон смягчился, и она продолжила: — Это простейшая операция. Вам удалят миндалины, и вы пойдете домой уже на следующий день…
«Простейшая операция», — эхом отозвалось в голове. Я знал, что она права, что современная медицина не имеет ничего общего с тем, что было в девяностые. Но детский страх сидел глубоко, и каждый раз, когда речь заходила об операции, перед глазами вставало то кресло и ремни.
Она продолжила говорить, но я уже не слушал. Выпасть из работы даже на пару дней казалось невозможным. Кто-то думает, что работа программиста — это кофе и разговоры у кулера, но обычно это переработки и необходимость заканчивать глубокой ночью.
Но и постоянно болеть не хотелось. Жена уже устала от моего больного горла. Тем более что на больничный с нашим законодательством ходить очень невыгодно. По сути, полноценно уйти на больничный можно было лишь раз в год, и я эту возможность давно потратил. Через час я должен был быть в офисе, и всем было глубоко плевать, что у меня там болит — я просто подведу команду. Команда зависела от меня. Мою работу никто другой вовремя сделать бы не смог.
Ладно. Пора с этим заканчивать. Весной возьму остаток отпуска и тогда…
Знай я тогда, чем всё обернется, я бы никогда не согласился на эту операцию…
Глава 2 — Он знал, что делает (Жена)
Он часто болел. Болело горло, температурил. Врачи, год за годом выписывая антибиотики, твердили одно — удаление миндалин поможет.
Я видела, как он мучился. Каждый раз, когда начиналась очередная ангина, он становился раздражительным, плохо спал, не мог нормально есть. Температура выбивала его из колеи на несколько дней, а потом ещё неделю он приходил в себя. Я устала от этого. Устала видеть его страдающим, от постоянных походов в аптеку, от того, что он снова и снова болеет.
В тридцать лет болеть по несколько раз в год — это казалось неправильным. Как-то не по возрасту. Все вокруг были здоровы, а он с температурой, с больным горлом. Хотя муж и проходил полное обследование раз в полгода, эти ангины сводили на нет все его усилия. Это должно было как-то решиться.
Все врачи говорили, что нужно удалять гланды. Он собирал документы для госпитализации. Анализы, заключения врачей — и, наконец, на руках у него был полный комплект. Дело было за главным — найти врача, который бы сделал операцию.
Кто-то из его бывших коллег посоветовал хирурга — новую заведующую ЛОР-отделением четвёртой больницы города Минска. Вспоминали, что заведующей она стала совсем недавно.
Ходили слухи, что прежнее руководство и часть врачей покинули отделение после громкого случая — смерти пациента. Это была нелепая, трагическая случайность: человек пришёл в себя на каталке после наркоза, попытался встать и упал. Видео этого момента тогда крутили на всех новостных порталах страны. Жуткие кадры, которые обсуждали в каждом офисе.
Но ведь с нами такого произойти не могло… Это была обычная операция, которую делают тысячам людей каждый год. Ничего сложного. Просто удаление миндалин — рутинная процедура.
Муж встретился с заведующей, и они быстро договорились о дате госпитализации. Шла ранняя весна 2018 года.
Я не волновалась. Вообще никто не волновался. Жизнь была слишком плотно забита делами, чтобы оставлять место для тревоги. Я работала в университете, график был сумасшедшим. Утром — садик, потом работа, после работы — снова садик, магазины, готовка, домашние дела. Муж по вечерам возил ребёнка на кружок по подготовке к школе. Выходные пролетали в попытках хоть как-то переключиться: торговые центры, парки, детские площадки. Свободного времени не было.
Операция виделась нам просто ещё одним пунктом в бесконечном списке дел: сделать и забыть.
Наконец, после всех предварительных анализов, он лёг в больницу.
Взял отпуск на неделю, собрал небольшую сумку и просто уехал. Никто не устраивал долгих проводов — к чему они перед рядовой процедурой? Утром он просто поцеловал меня, сказал, что вернётся через пару дней. Я даже не запомнила его последних слов — что-то будничное, про то, что скоро всё это закончится и он наконец перестанет болеть.
Его родители, я, друзья — все воспринимали это как досадную, но необходимую формальность. Обычная больница, стандартная манипуляция. Ничего особенного.
Тогда никто из нас не мог даже представить, что произойдёт…
Глава 3 — Палата (Автор)
Четверг, 26.04.2018.
Всё началось как-то неправильно. После частных центров больница выделялась очередью в плановой регистратуре и долгими попытками найти ключ от кабинета, где новым пациентам нужно было оставлять верхнюю одежду.
Запах хлорки и старой краски, который я так хорошо помнил с детства, ударил в нос сразу же, как только я переступил порог. Здесь не было вышколенности частных центров — здесь был другой мир, мир государственной медицины с её вечными очередями и бюрократией.
Нас было несколько десятков человек, и мы стояли в ожидании, пока женщина в белом халате закончит ругаться с санитаркой. Голоса перекрывали друг друга, кто-то кашлял, кто-то пытался что-то выяснить у персонала. Я стоял и думал: вот оно, то самое, чего я так долго избегал.
Наконец я избавился от куртки, но меня ждала новая проблема: в регистратуре женщина-регистратор заявила, что во втором отделении нет мест, и не стала слушать мои доводы.
— Первое отделение, — бросила она мне бумаги, слегка повысив голос и позвав следующего.
Все мои договорённости рассыпались в прах. Возможно, сама вселенная давала мне знак, и я должен был тогда просто принять это решение. Всё бы сложилось иначе…
Я принялся названивать на мобильный телефон заведующей, которая долгое время меня игнорировала. После часа ожидания я всё же поймал её у кабинета.
— Ничего страшного, иди в палату номер четыре. Я разберусь, — спокойно заявила она.
Что ж, одно дело было сделано. Мне на мгновение стало интересно, что будет предпринимать медперсонал первого ЛОР-отделения, у которого «пропал» пациент, но это была уже не моя проблема.
Четвёртая палата была обычной, на четверых. Если вы когда-нибудь видели помещение, где четыре кровати занимают почти всё свободное место, то вы сразу поймёте, куда я попал.
Убранство меня не удивило: железные кровати с неудобными панцирными сетками прямиком из СССР, голые стены, окрашенные потрескавшейся от времени краской. Воздух был спёртым, с примесью лекарств и чего-то ещё, что я не мог определить. Тумбочек всего две на четверых — вещи положить было некуда. Розеток тоже всего две, и обе на противоположной от меня стене. Заряжать телефоны нам придётся по очереди. Интересно, такие неудобства планировались заранее или изначально здесь должны были находиться лишь двое? На мой мысленный вопрос некому было ответить.
Я вспомнил палату, где лежал ребёнком — тогда нас в ней было шестеро, но она была намного больше. Там была раковина, и у каждого была тумбочка. Здесь же не было места комфорту — только функциональность и утилитарность советской медицины.
А вот соседи были интересными. Мы с ещё одним молодым парнем, прямиком из воинской части, ожидали операции, а двое других уже прошли через неё.
Молодой солдатик был лет восемнадцати. Коротко стриженный, черноволосый. Ему как будто было неудобно здесь. Как будто он мешал нам самим фактом своего присутствия.
Вторым был мужчина за шестьдесят, который уже два месяца мучился от постоянных носовых кровотечений после операции.
Последний послеоперационный больной был плох. За сутки его осмотрели лишь раз. Зашедший на обходе врач лишь сочувственно спросил: «Совсем плохо?» — и на этом осмотр закончился.
Мужчине было лет сорок. Он хрипел и часто сплёвывал на пол, куда его жена постелила пелёнку. Он не разговаривал, и было понятно, что его состояние не позволит вести беседы. Его жена, которая целый день провела у кровати, по сути, была единственной, кто за ним наблюдал.
Во время обхода зашёл врач — молодой, черноволосый, подтянутый мужчина. Основная его эмоция, бросающаяся в глаза, — желание поскорее от нас уйти. Когда мужчина с кровотечением попытался объяснить, что тампоны ему ставили несколько раз, но после их снятия кровь начинала идти вновь, врач даже не пытался сдерживаться: вопросы пациента его раздражали. Он сказал, что нос просто нужно тампонировать, махнул рукой и был таков. В этот момент в глазах больного я видел лишь обречённость. Он явно не первый раз сталкивался с таким отношением.
Когда врач подошёл к тяжёлому больному, его жена пыталась задавать вопросы. Врач отвечал односложно и общими фразами: «Нужно время», «Всё будет хорошо». Женщина выглядела взволнованной, но за время моего пребывания она ответов так и не получила. Ушла она лишь ночью, и, как мне кажется, персоналу отделения так было даже удобнее. Следить за тяжёлым пациентом никто желания не изъявлял.
Я видел, как врач раздражается на вопросы пациентов, и думал: неужели это нормально? Но я был здесь не для того, чтобы судить. Я был здесь, чтобы решить свою проблему.
Я смотрел на моих соседей и думал: что с ними не так? Почему одному из них так плохо? Какие именно операции им делали? Но быстро отогнал эти мысли — со мной такого точно не будет. Я ведь тут только ради этих несчастных миндалин. Операция была назначена на завтра, пятницу, а в следующий вторник я уже должен был выйти на работу.
Находиться в палате было тяжело. Я чувствовал эмпатическую боль от созерцания их состояния.
Я вышел в коридор и направился к кабинету заведующей. Коридор был длинным и полутёмным, с редкими лампами, которые мигали и гудели. У стены стояли каталки, на одной из которых лежал человек, до подбородка прикрытый простынёй.
Заведующая была лет тридцати пяти, с длинными чёрными волосами. Удивляло огромное количество косметики на лице: ресницы, брови, помада, тени. В её облике угадывалось желание внушить уверенность в её профессионализме. Я отчасти её понимал, зная, что она на этой должности лишь месяц. Врач оказалась на месте и приняла меня тепло.
Разговор с заведующей ничего, по сути, не значил. Мы вновь проговорили, что завтра утром я буду первым в очереди на операцию и что наркоз будет общим. На том и разошлись.
Во второй половине дня ко мне зашла анестезиолог — приветливая женщина. Я опять отвечал на вопросы о своём весе и отсутствии аллергии на анестетики. Всё это я уже рассказывал заведующей, но повторить было не лишним. Чтобы ничего не перепутали.
Дело шло к концу рабочего дня, когда за молодым солдатиком пришли. Завтра его ожидал перевод в военный госпиталь вместо лечения в этой больнице.
Позже, анализируя происходящее со мной и моими соседями по палате, я понял, что ему, скорее всего, повезло.
Вечером я позвонил жене и матери. Обе были спокойны. Обсудили сегодняшний день. Выслушал жалобы на погоду и на усталость.
— Завтра отстреляешься, и в это же время мы созвонимся, — произнесла мать в конце разговора.
Ночь прошла тяжело. Заснуть в помещении с мучающимся от боли соседом было невозможно. Его хрипы и стоны раздавались в темноте, перемешиваясь с шагами и разговорами в коридоре. Злиться тоже было не на кого. Ранее я пытался оформить себе отдельную палату, но мне сказали, что мест нет. Что ж, ещё пару дней, и меня здесь не будет. Я вернусь к себе домой и навсегда забуду о больном горле и больничных тяготах.
Так я думал. Ведь я здоровый, сильный, подготовленный…
Глава 4 — Не тот стол (Автор)
Пятница, 27.04.2018.
Поспать удалось лишь пару часов. Стоны с соседней койки прекратились только под утро — тогда забылся сном и я.
Утро началось с поисков сестры-хозяйки, которая должна была выдать мне одежду для операции. Завтрак мне не полагался, поэтому я бродил у закрытого кабинета и выспрашивал у проходящего медперсонала, не знают ли они, где его хозяйка.
До операции оставалось минут двадцать, и я начал всерьёз волноваться. Опоздать на собственную операцию из-за несчастной робы — чем это могло грозить? Я не представлял.
Наконец встреченная мной женщина в белом халате оказалась именно той, кто был нужен. Я схватил рубашку и штаны и бросился переодеваться. У палаты уже ждала недовольная медсестра.
— Где вы ходите? Нас уже ждут! — раздражённо бросила она.
Я не стал тратить слова на объяснения и проскочил мимо неё в палату. Тут всё было по-прежнему: боль и уныние. Солдат уже собирал вещи, готовясь к переводу. Жена тяжёлого больного снова заняла свой пост у койки мужа. Я было подумал попросить её выйти, но не решился. Ей сейчас было точно не до меня, да и мне было уже не до стеснения. Быстро облачившись в больничную одежду и поставив телефон на зарядку, я выскочил в коридор.
Медсестра быстрым шагом направилась к лифтам, я едва поспевал за ней. Каждый шаг приближал меня к моменту, которого я так долго избегал. Вокруг бурлила обычная больничная жизнь: пациенты медленно выходили из столовой, разбредаясь по палатам, медсёстры и санитарки привычно сновали туда-сюда.
В предоперационной медсестра велела мне ждать. Это была маленькая комнатка с несколькими стульями, пропахшая антисептиком и чем-то ещё, неуловимо-медицинским. Я сидел в тишине, прислушиваясь к звукам из-за дверей операционной: там играло радио и слышался женский смех.
Не худший аккомпанемент для моих мыслей. Я не ждал ничего плохого. Общий наркоз давал иллюзию того, что всё самое страшное я просто просплю.
Вошла операционная сестра и пригласила меня внутрь.
Операционная оказалась просторной, с огромными окнами почти во всю стену. Сегодня было солнечно, и яркий свет, заливавший помещение, резко контрастировал с полутёмными коридорами. Белые стены, часы, шкафы с приборами, таблицы и схемы — всё выглядело стерильным и функциональным.
Пол был покрыт бесшовным, легко моющимся материалом. В центре стояли два операционных стола, расположенных друг за другом. Вокруг теснились инструментальные столики на колёсиках. Несмотря на простор, наличие двух столов в одной комнате создавало ощущение тесноты. Два пациента одновременно — это казалось странным.
Из приёмника громко и навязчиво звучала какая-то русская попса. Казалось, персонал специально прибавил громкость, чтобы заглушить тишину и напряжение ожидания.
Я замер у входа, не зная, к какому столу идти.
Пять человек в медицинских костюмах двигались по комнате, готовя оборудование. Они переговаривались, смеялись — для них это был обычный рабочий день, рутина. Молодая девушка жестом пригласила меня к креслу, расположенному так, что, улегшись, я видел улицу. Заведующей, которая должна была оперировать, пока не было. Я старался успокоить мысли, разглядывая прохожих за окном.
Детский опыт снова вытащил из подсознания старые страхи. Перед глазами возникли ремни, стягивающие тело, острая боль и тошнотворный запах крови. Я зажмурился, пытаясь отогнать видения. Это было другое время, другая страна. Прошло больше двадцати лет, медицина шагнула вперёд. Нужно просто довериться.
Пока я под «Русское радио» вспоминал своё детство, привели второго пациента. Я слышал шаги и голоса за спиной, но не видел, кто это. Впрочем, мне было всё равно. Я ждал только одного — чтобы меня наконец усыпили. Чем быстрее всё начнётся, тем быстрее закончится. Так я думал.
За окном текла обычная жизнь. Люди шли по своим делам, не подозревая, что происходит здесь, за стеклом. Для них это был просто весенний день.
Наконец сзади раздался знакомый голос заведующей. Она поздоровалась с коллегами, а затем произнесла фразу, которая заставила меня напрячься:
— Вы неправильно их разместили. Не тот стол…
Не тот стол? Что это значило? Мне нужно перелечь? Или они перепутали пациентов?
— Ладно, давайте уже так, — бросила у меня за спиной заведующая.
В поле моего зрения она так и не появилась. Вокруг задвигались люди, в вену ввели анестезию. Мне велели считать от одного до ста.
— Один, два, три… — начал я, не чувствуя ровным счётом ничего. Мне казалось, что наркоз не действует и я спокойно дойду до сотни. — Десять, одиннадцать…
Я отключился.
Глава 5 — Проснулся. Слеп. Без голоса (Автор)
Боль. Почему же так больно?
Что со мной?
Я понял, что очнулся, но физически не мог дышать. Каждый вдох давался с огромным трудом — какая-то жидкость, разъедающая горло, перекрывала путь воздуху. Кислый вкус во рту, ощущение, что я тону в собственной слюне или крови. Я понимал: одно неосторожное движение, и я захлебнусь.
Стоило мне закашляться, и жидкость окончательно перекрыла бы доступ кислорода. Нужно было успокоиться. Медленный вдох, выдох. Вдох, выдох…
Болело сразу в нескольких местах: горло, суставы челюсти и где-то в основании языка. Почему?
Я не сразу осознал, что вокруг абсолютно темно — слишком сильно был сконцентрирован на том, чтобы не задохнуться, лёжа на спине. Сейчас дыхание было важнее всего.
Сколько я так пролежал? Пять минут? Час? Я не представлял. Нужно было просто вдохнуть и выдохнуть. А потом повторить это снова.
Жидкость — скорее всего, это был желудочный сок, жгущий гортань — не позволяла мне ничего лишнего: ни позвать на помощь, ни даже застонать.
Какой-то отточенный тысячелетиями эволюции механизм внутри меня сломался, и теперь я просто мучился от боли.
Время тянулось бесконечно. Наконец я услышал шаги, а затем и мужской голос. Мужчина что-то спросил, и я вновь открыл глаза. Вокруг по-прежнему была темнота.
Внезапная догадка, будто бомба, взорвалась внутри мозга: я был слеп. Дело было не в том, что кто-то позаботился обо мне и выключил свет. Я просто не видел. Я попытался моргнуть, пошевелить веками, но ничего не изменилось. Мои глаза больше не работали.
Я попытался сказать об этом, попросить о помощи, но не смог. Из горла вырывалось лишь невнятное шипение. Язык и нёбо не слушались.
Каждое из этих открытий само по себе стало бы страшным ударом, если бы не необходимость контролировать каждый вдох. Сейчас было не время паниковать или изводить себя вопросами.