На той далёкой, на гражданской.

Предупреждение.

Представленное вашему вниманию творчество не относится к документальному, исторически достоверному. Всё, здесь написанное, является авторским вымыслом, от первой до последней буквы. Упомянутые в тексте исторические личности никогда ничем подобным не занимались и заниматься не могли. Названия населённых пунктов, учреждений, адреса - суть совпадения и выдумки и упомянуты исключительно в рамках художественного вымысла. Никаких вторых смыслов в произведение заложено не было. Автор с глубоким уважением относится к чувствам возможных родственников упомянутых в книге личностей и никоим образом не имеет умысла на оскорбление этих чувств. Автор с глубоким уважением относится к представителям любых рас, религий и приверженцам любых политических и философских воззрений.

ПЕРВАЯ КНИГА ЦИКЛА "Я ПРИШЁЛ ДАТЬ ВАМ ПОБЕДУ"здесь: https://www.litres.ru/73493373/

Внимание!

Присутствует ненормативная лексика!

Выражаю искреннюю признательность Рэму Хроносу за помощь в оформлении обложки!

Глава 1. Год 1918.

"Кто-то должен остаться в гражданской войнеВне закона, вне закона".

Дождь плакал с утра и до полудня. Нудно, лениво.

На восходе, робкими лучами, зарождаясь, смеялось и танцевало по капелькам на траве нежное росистое утро. Солнышко ещё не встало, и по стебелькам цветоносов безмятежно, умиротворяюще расползалась предрассветная дымка. Ничто не предвещало изменения в настроениях погоды.

Нежно-розовый рассвет обещал тёплый, ясный, как обычно, день. Но уже часам к семи со стороны реки неожиданно потянуло прохладой. Потом, словно нарождаясь в тёмных пятнах рощ, выползли первые тяжёлые свинцовые облака. Они тихо, без грома, подкрадывались к станице, устрашая молчаливой мрачностью.

Дремавший в глубинах леса на ветках деревьев ветер внезапно встрепенулся и круговертью, как вестник чего-то разгульного, впереди хмурых туч, кувырком пронёсся по улицам, закручивая пыльный смерч. Тревожно залопотала на ветвях листва, потом резко, над самыми крышами куреней, раскатисто разорвался заряд грома, и на землю неуверенно осыпались первые капли дождя. Вскоре подтянулось всё чёрное кудлатое воинство ливневых облаков, и дождевые слёзы с яростью брызнули по затихшему вдруг юрту.

Постепенно в углублениях дорожной колеи, низинках, начали скапливаться лужи. По их поверхности мурашками заплясали пузыри.

Капля была прохладной. Именно прохладной, не холодной, не тёплой, а приятно холодящей. Она на секунду задержалась, а затем, нерешительно, не дожидаясь подружек, скатилась с века на щеку. Вдогонку за ней, не успев удариться о глаз, покатились вторая, третья.

Василий инстинктивно попытался ладонью смахнуть влагу с лица, но обнаружил, что руки заведены за спину и крепко связаны. Мотнув головой, он стряхнул капли и открыл глаза. Над ним, завораживая поблёскивающими цепочками падающих капель дождя, нависала камышовая крыша сарая.

В помещении мерно колыхался, словно дышал, полумрак. Он распространялся повсюду, сгущаясь к дальней от входа стене. В той стороне царила таинственность. В воздухе выписывали кренделя мириады пылинок, сорвавшихся с камыша от ударов дождевых капель, и тянулись в сторону ворот, в надежде вырваться сквозь щели на простор, даже не задумываясь о том, что за створками дверей ливень их просто-напросто прибьёт к земле, и их разудалая жизнь на этом обретёт свой конец. Если только солнце не высушит их, и разгульный ветер, резвясь, не зазовёт их вновь на танцы.

Шилов повернулся на бок и осмотрелся. Судя по всему, сарай был подъездным, со сквозным проездом. В одном углу неясными очертаниями просматривались сани и полевые орудия: лобогрейка [1], косилка, конные грабли. Вторая половина была завалена оставшимся с зимы сеном. Пол усыпан небольшим слоем соломы, на которой, в затемнённом углу, спиной к Василию, лежал, так же со связанными за спиной руками как и он сам, крупного телосложения мужчина. Он не стонал, не ворочался. Дыхание его было ровным, едва различимым. По всей видимости, он находился в бессознательном состоянии и довольно длительное время. Разглядеть его основательно не удалось. Во-первых, мешал полумрак, а во-вторых...

Снаружи заскрипел дверной засов, створки распахнулись и на фоне дождевых струй материализовались две фигуры, примерно одного размера. Два молодца из одного ларца.

— Ба-а! Гля-кась, очухался, краснопузый. Живушшой, зараза. Матри, Хфилипп, буркалы как оно тарашшит. Каков хупавый [2]. Стяс [3]я яму присмачу [4], штоб не зыркал! Зараз журным [5] станет, —засунув руки в карманы шаровар, произнёс один из вошедших.

— Оставь, Сипеток! И так сердешного эвон как об земельку приложило, — урезонивая приятеля, ответил другой.

Первый раздосадованно крякнул и подошёл к лежавшему без движения человеку. Ткнул носком сапога в каблук арестанта. Мужчина никак не отреагировал. Даже лёгким стоном не ответил.

— Этот ещё не оклемался, — сделал вывод второй.

— Айда отседа, — и, не дожидаясь первого, повернулся и пошагал к выходу.

Воинственный казачок, сдвинув фуражку на лоб, почесал в задумчивости затылок, махнул рукой и последовал за товарищем.

Василий дождался, когда парочка запрёт снаружи на засов сарай, и прислушался к своему организму. Самочувствие, можно сказать, было неплохим. Правда, монотонно, сплошным неприятным, обволакивающим шумом гудела голова, но этот растянутый шум постепенно перешёл в пульсирующий, затухающий. Стоило Шилову пошевелиться, как вновь возобновилось сплошное гудение, однако моментально шум как-то захлопнулся и навалилась тишина. Саднило ненавязчиво левое плечо, да ощущалась тупая боль в левом боку. Безудержно чесалась левая щека. Шилов попытался сесть, и ему это удалось. Послушал голову. Нормально. Следующим движением стала попытка встать. Он сначала встал на колени, а затем, к своему удивлению, легко поднялся на ноги. По икрам и ступням побежали колючие мурашки. Отлежал. Присев раз пять, согнув и распрямив на весу то одну, то другую ногу, убедился, что онемение прошло и подошёл к прицепной косилке. Хозяин, судя по всему, был из зажиточных. Не всякий мог позволить себе иметь подобный агрегат на конной тяге. Основным орудием сенозаготовителей была литовка и серп для жатвы зерновых культур. На табличке прочитал: «Товарищество механического завода В.Г Столль и К».

«Отечественная, стало быть», — отметил про себя Василий.

«Ну что, согражданка, поможешь земляку избавиться от пут вражеских?»

Пристроившись поудобнее спиной к режущему аппарату и, нащупав сегмент-нож, стал аккуратно разрезать перевязь.

— Непуганое племя. Так безответственно оставлять без присмотра связанного пленника в соседстве с острыми предметами. Но я не в обиде! Благодарствую за то, — с иронией прошептал Шилов и кинул мимолётный взгляд на находящегося до сих пор без сознания мужчину.

— Сейчас, братишка, скину оковы и поглядим, что там с тобой.

Освободив затёкшие руки и, разминая следы от верёвок, Василий прислушался к звукам во дворе.

Хлопнула входная дверь в хате, по крыльцу пробухали кованные сапоги, и, хлюпающие в грязи, шаги стали приближаться к сараю. Шилов опрометью метнулся на то место, где лежал до этого момента. Завёл руки за спину и лёг в прежнем положении. Створка отворилась.

— Эй, служивые! — не заходя в сарай, бросил в сумрак, без какой-то явной злобы, человек. — Как вы тута? Потерпите маненько. Его благородие скоро пригласят для беседы. Ну и нужду тогда справить, поди уж дозволят. А может и чего поснедать отломится. Я бы и сам вам принёс, дак накажут же.

Дверь неспешно закрыли, и шаги удалились.

Шилов прикрыл глаза. Подумал, что надо бы проверить, как обстоят дела с самочувствием у лежавшего рядом мужчины, но решил, что помочь ему всё равно сейчас ничем не сможет и тревожить его, приводя в чувства, вероятно, лучше не стоит. Пусть в отключке сил набирается. Согласившись со своими мыслями Василий попытался вспомнить, каким образом его, лучшего диверсанта страны Советов, мастера японских единоборств и прошедшего нехилую подготовку в училище воздушно-десантных войск, угораздило попасть в плен к белогвардейцам. В том, что он находится в плену и именно у казаков сомнений не было. Привести бы ещё голову в порядок. А то, что-то с памятью моей стало. Тут помню, тут не очень.

-------------------------------------------------

[1] Лобогрейка — простейшая жатвенная машина для уборки основных зерновых культур (ржи, пшеницы, овса, ячменя).

[2] Хупавый — гордый.

[3] «Стяс» — так в разговорной речи яицких казаков произносят слово «сейчас». Это связано с особенностью разговорной речи казаков — сокращениями слов за счёт пропуска гласных или согласных

[4] Присмачи́ть — ударить по лицу.

[5] Журно́й — печальный.

-------------------------------------------------

Глава 2. 1916.

Заключительный аккорд завершившегося Съезда прозвучал поздно вечером, и для Василия он ознаменовался важным, в личном плане, событием.

Как неистово ни противились предложению Шилова Сталин и Ленин, тем не менее Василию удалось переубедить вождей и настоять на небольшом торжественном ужине, дабы отметить кончину многовековой монархии и рождение нового государства. Первый этап в череде намеченных планов по становлению Советской власти, строительству счастливой жизни всего народа страны, был завершён. И завершён он был, как и следовало ожидать, триумфально. Конечно, надо признаться, что изначально Василия терзали опасения, что самодержец всея Руси и прочая и прочая, Николай Второй, не насмелится принять решение о своём отречении, но всё равно, вне зависимости от результатов общения Шилова с царём, общий настрой соратников на неминуемую, закономерную победу был оптимистичным, и это его одновременно радовало и беспокоило. Шапкозакидательские настроения до добра никогда и никого не доводили... Но... случилось, как случилось. Теперь Василий с товарищами на коне. Осталось этого коня объездить, усмирить, чтобы не встал на дыбы и не скинул седоков одним резким движением под копыта, да не растоптал.

Особо мудрствовать не стали. Чтобы не обременять милейшую Евдокию Николаевну приготовлениями праздничного стола, Василий и Шляпников заглянули в привычный им ресторан Соколова на Гороховой, восемь. Здесь они закупили готовые блюда и, оставив небольшой залог за пищевые туеса, клятвенно заверив метрдотеля вернуть их не позднее чем к завтрашнему вечеру, отправились на извозчике в Кушелёвку.

Шилов сидел чем-то озабоченный и беспрестанно теребил меховую полсть [1], покрывавшую ноги пассажиров выше колен.

— Дружище, — неожиданно окликнул он кучера. — Притормози.

Пролётка остановилась. Шляпников в недоумении повернулся к Василию.

— Что случилось?

— Не случилось, успокойся. Нам надо с тобой заскочить в одно место. Просто необходимо это сделать, — пояснил Шилов и наклонился к извозчику.

— Илья, давай-ка правь в Виленский переулок, пятнадцать. К казармам «волынцев».

Илья был из активных сочувствующих и уже несколько дней находился на извозе у большевиков. Конечно, труд его оплачивали, но самое главное, что устраивало товарищей, он всегда был под рукой.

Запасной батальон лейб-гвардии Волынского полка размещался в казармах восемнадцатого сапёрного батальона. Шилова в данный момент интересовала учебная команда запасного батальона.

Доехали быстро. В казарменном дворе, гулко рубя плац подошвами сапог, «гусиным шагом» отбывали наказание с десяток солдат. Пятеро бегали по кругу и вопили, стараясь переорать других:

- Я дурак! Я дурак! Я балда!

Василий вспомнил, что Волынский полк считался самым дисциплинированным в русской армии и выделялся на фоне других полков поистине «каторжной» дисциплиной и образцовым внешним видом солдат. Вбивая соблюдение аккуратности в мелочах, словно дрессируемое зверьё, заставляя делать лишь то, что положено, и только тогда, когда положено, доводя всё буквально до автоматизма, офицерский состав добивался от служащих подчинения их воли чужой. Правила были установлены жесточайшие. Почувствовал надобность посещения уборной — беги к отделенному с рапортом. Не надраил перед поверкой пуговицы, и они, по мнению офицера, тусклые — получай наряд вне очереди. Не почистил не недоступную взгляду под бляхой скобу поясного ремня — вперёд, тренируйся «гусиным шагом».

Понаблюдав минуту сочувственным взглядом за происходящим во дворе и поняв, что в части отбой ещё, естественно, не играли, Василий, решительно открыв дверь, вошёл в здание. Дневальный, услышав звук открывающейся двери, весь подобрался, готовый ринуться на встречу командиру роты, так как дежурный по роте отлучился по естественным надобностям в сортир, но, завидев незнакомого прапорщика, остался на месте и гаркнул:

— Смирно! Дежурный по роте на выход!

Василий отдал честь знамени и окинул взглядом коридор казармы, который был пуст. Со второго этажа, по лестнице, оправляясь на ходу, спешно спускался унтер-офицер. Он пропечатал три шага перед Шиловым и, демонстрируя особую отчётливость в отдании чести, кинул руку особым отмахом — назад до отказа, по которому Император узнавал своих «волынцев» даже тогда, когда они, волею случая, служили уже в других полках, доложился:

— Господин прапорщик, дежурный по роте младший унтер-офицер Марков. Разрешите узнать цель Вашего прибытия?

Шилов ответно, без лихости, козырнул унтеру.

— Мне необходимо увидеть старшего унтер-офицера Кирпичникова.

Бравого вида, с некой неприкрытой дерзостью в глазах, старший унтер-офицер молодцевато сбежал по ступенькам и вытянулся перед Василием.

— Старший унтер-офицер Кирпичников, Ваше благородие.

Шилов оценивающим взглядом окинул будущего «первого солдата революции», поддержавшего впоследствии Временное правительство за погоны подпрапорщика и переметнувшегося в дальнейшем к белогвардейцам для борьбы с большевиками за свободу народа. Но это было потом, а на данный момент Кирпичников был нужен Василию для претворения в жизнь намеченных планов. Проснувшиеся у него, на пике славы после вхождения в состав Петроградского Совета от Волынского полка, безмерная наглость и развязность, сейчас дремали где-то в глубине душевных закромов.

— Господин старший унтер-офицер, мне бы с Вами поговорить без лишних ушей с десяток минут.

Тимофей осмотрелся по сторонам.

— Давайте просто отойдём. Нам никто не помешает. Состав команды сейчас на втором этаже.

— Как скажете, Тимофей Иванович, — начал спокойным голосом Василий, — Вам виднее. Я, собственно, вот что хотел с Вами обсудить. Меня уполномочили именно Вас, Тимофей Иванович, первым из солдатской среды ознакомить с информацией, которая, возможно, я это допускаю, уже достигла и казарм волынского полка. Сегодня царь Николай официально отрёкся от престола. Вы что-либо слышали об этом?

Шилов отметил, как вытянулось от удивления далеко не исхудавшего вида лицо Кирпичникова. Он зачем-то, вероятно, инстинктивно, обернулся в сторону лестницы на второй этаж, кинул взгляд на дневального и только тогда вернулся глазами к Василию.

— Н-н-ет, нам таких сведений не поступало. Мы сегодня не покидали расположение, а сторонних никого не было. И господа офицеры новостью не делились. Так, ненароком прапорщик Горбатенко обмолвился, что в городе волнения непонятные, слухи разные ходят об каком-то ещё неизвестном решении Государя. А может и они не в курсе?

— Всё может быть, всё может быть. Ну, главное, что теперь Вы об этом знаете и узнали Вы самым первым в своей части. Так вот... Сегодня же сформировано народное советское правительство. Мне известны Ваша личная решительность и Ваш настрой больше не участвовать в расстрелах мирного населения. Я знаю о Вашем решении лучше умереть с честью, чем позорить себя народной кровью. Нам импонируют Ваши дерзость и непоколебимость. Я знаю о Вашем намерении с Марковым и взводными, а также с командирами отделений, не участвовать в карательных операциях и о вашей готовности поднять бунт среди солдат.

— Погодите, Ваше благородие! — перебил Шилова Кирпичников. — Я, конечно, человек стойкий к разным неожиданностям и непоняткам, но не соблаговолите ли Вы объясниться по поводу Ваших знаний?

Василий ухмыльнулся. Он понимал состояние простого парня из старообрядческой крестьянской семьи, которому вот так вот на гора выдают сокровенные его мысли.

— Конечно, конечно. Непременно. Только, давайте я вначале закончу, а Вы послушайте. Так на чём я остановился? Ах, да! Вами принято решение не выходить из казарм для усмирения рабочих. Что же Вы так нервничаете, Тимофей Иванович? Не тушуйтесь, пожалуйста, я не провокатор, который, как самоубийца пришёл в расположение части и пытается вывести на чистую воду бунтаря. Признайтесь, всё, что я сказал, это же правда?

Кирпичников, сглотнув комок слюны, нервно кивнул.

— Поймите правильно, Тимофей Иванович, ситуация кардинально поменялась. Уже нет необходимости кого-то усмирять. Теперь власть перешла к народу. Всё,она уже народная. Вот только эту власть надо защищать и укреплять. И поэтому я предлагаю Вам, как Вы и планировали с Марковым, поднять команду на один час раньше и побеседовать с рядовым составом. Объяснить им, что они присягали воевать с врагом, а не стрелять в свой народ. Сейчас на защиту новой власти встают и дружины рабочих, и примкнувшие уже к народу части некоторых полков, казачьих сотен. Нам бы очень не хотелось бы, чтобы в разговоре Вы оправдали своё прозвище «Мордобой», а провели беседу в команде спокойно, но убедительно. Подчинённые Вас уважают и, я уверен, что они поддержат Ваше предложение. Убедительная просьба, не расстреливайте офицеров. Даже вашего командира — штабс-капитана Лашкевича. Лучше произведите арест всех офицеров, заприте их в каком-нибудь помещении, потом разберёмся с каждым из них по отдельности. Что же ещё я хотел сказать? Вот... Каптенармуса Носкова, в четвёртую роту фронтовиков, посылать не имеет смысла. На сегодняшний день у них сформировалось глубокое недоверие к вашей части и они питают вражду к учебной роте, за участие вашего подразделения в подавлении революционного движения. Они не пойдут на доверительное общение с Носковым.

Василий отметил, как у Кирпичникова глаза полезли от удивления на лоб, а челюсть поползла вниз.

— Откуда... Как... Я только с Марковым переговорил...

— Не волнуйтесь, — улыбнулся Шилов, наслаждаясь произведённым эффектом своих знаний.

— Вы же понимаете, что вас подслушать никто не мог, а Марков, после вашей беседы, практически от Вас не отлучался и что-то передать никому не мог. Это у меня такие способности имеются — видеть.

Василий выдержал паузу, давая возможность Кирпичникову обрести способность воспринимать информацию.

— Младшему унтер-офицеру Дреничеву прикажите с утра в цейхгаузе взять не предписанный, а весь запас патронов,— продолжил Шилов, заметив, что Тимофей смотрит уже боле-менее осмысленным взглядом.

— Подготовьте патронные двуколки. Один из пулемётов отрядите в моё распоряжение. За ним утром прибудут казаки. Второй останется у вас.

— Извините, — перебил унтер-офицер, — а Вы, собственно, кто? Вы всё время говорите «я», а вот я до сих пор не знаю, с кем вообще имею честь разговаривать.

Василий споткнулся на полуслове.

— Блин! Я разве не представился? Упустил. Специальный представитель председателя Совета народных комиссаров Чепаев.

Оценив, что информация о важности его должности зашла Кирпичникову, и то, что по своему статусу он имеет полномочия разговаривать в подобном тоне, Шилов продолжил:

— Батальонный цейхгауз взломайте и вооружите четвёртую роту фронтовиков. Я от вас направлюсь к ним в казарму. Они примкнут к вам, это я Вам обещаю. Не поддержат вас лишь две подготовительные команды. Тут даже я бессилен... Таким образом, с тысячей фронтовиков у Вас будет уже внушительная сила почти в полторы тысячи штыков. Дальше задачей вашего соединения станет продвижение в сторону Парадной улицы. Там вы поднимете расквартированные в Таврических казармах батальоны «литовцев», «преображенцев», сапёров, ну и далее по остальным казармам. У «преображенцев» в четвёртой роте фронтовиков выйдите на связь со старшим унтер-офицером Фёдором Кругловым. Он поднимет своих. Только прошу лично Вас, удержитесь от практики «повязать кровью». Старайтесь быть предельно миролюбивыми. У «преображенцев» остерегитесь от убийства заведующего мастерскими подполковника Богданова. В любых частях действует единая установка — никакого самосуда. Исключительно арест офицеров без смертей. Вообще, получив новость об отречении царя все части вольются в ваши ряды. Ни к чему лишнюю кровь на себя вешать.

— Звучат Ваши речи, конечно, обнадёживающе, но однако всё это очень странно. Не думайте, я не трус...

— Я и не думаю, — не давая закончить Кирпичникову произнёс Шилов. — Напротив, я определённо знаю насколько Вы смелы. Я точно знаю, что Вы с армейскими товарищами, не кривя душой, прямо смотрите на своё будущее и понимаете, что в случае поражения, вас ожидает смерть. Но вы готовы идти на риск. Сразу же успокою Вас, а Вы уже успокойте своих однополчан, - поражения не будет. Монархия кончилась. Будет тяжело отстраивать власть народа, но правда на стороне народа, а потому победа народа неизбежна.

Василий обговорил ещё мельчайшие детали действий на завтрашний день, согласовал по времени выступление «волынцев» и распрощались с Кирпичниковым, как старые приятели.

Разговор в четвёртой роте фронтовиков вначале не клеился. Встретил Шилова подпрапорщик Смоляк, который даже слушать не пожелал, с какими намерениями казарму посетил незнакомый прапорщик. Он попытался поднять дежурную команду, чтобы выпроводить непрошеного гостя из помещения, но унтер-офицеры роты ослушались приказа и вежливо выжали самого Смоляка из коридора. Увидев решительный настрой своих подчинённых, Смоляк выпрыгнул в окно и рванул в батальонную канцелярию докладывать о произошедшем.

К Василию подошёл старший унтер-офицер с Георгиевским крестом на гимнастёрке.

— Старший унтер-офицер Буряк. Надеюсь, Ваше благородие, причина Вашего появления в расположении действительно серьёзная, и оно того стоит, что мы пошли на конфликт со своим командиром. Сами понимаете, чем это может для нас обернуться. Говорите, я Вас слушаю.

Шилов расстегнул шинель, обнажая свои награды. Буряк отметил это движение и ухмыльнулся.

— Ну а чего? — улыбнулся Василий, — Как я ещё докажу, что не тыловая крыса, а ваш брат окопник?

Шилов протянул руку унтер-офицеру. Тот не рядясь ответил.

— А чего же, брат фронтовик от продажных шкурок, которые выслуживаются перед офицерами ради унтерских нашивок, вышел? — мотнув головой в сторону казарм учебной роты, поинтересовался Буряк, подозрительно прищурясь.

— Вас как по батюшке?

— Александр Васильевич.

— Меня зовут Василий Иванович. Может быть, раньше и были в учебной команде стремления выслужиться до лычки, но всё уже в прошлом. Сегодня они приняли сторону рабочего класса. Встали на защиту новой власти, народной. И потому я пришёл к вам с просьбой, чтобы вы поддержали их. В роте у них всего около четырёхсот штыков. С вашей тысячей — это уже сила. Можно серьёзный отпор дать в случае каких-нибудь неприятностей.

— Какая такая новая народная власть? О чём речь?

Шилов вкратце рассказал унтер-офицеру о событиях минувших двух дней. Буряк озадаченно почесал затылок.

— В сам деле? Не брешешь?

— Нет, ну ты погляди на него. Брешешь... Такими вещами, брат, шутить грешно.

Василий достал из планшета фотографию царского Манифеста об отречении. Какой же он всё-таки умничка, что догадался озадачить фотографа скоренько отпечатать несколько экземпляров с важнейшего документа. Не будешь же повсюду таскать с собой оригинал исторического документа. Унтер бегло пробежал глазами по тексту, посмотрел на Шилова, прочитал ещё раз и вернул фотографию хозяину.

— Ну коли так, то конечно... Думаю, что наши фронтовики поддержат. Только проблемка имеется. Ты ведь, наверное, в курсе, что четвёртые роты запасных батальонов считаются самыми неблагонадёжными, к карательным акциям нас не привлекают и оружия у нас нет. Как быть? С кулаками в бою добывать у возможного противника?

— Я уже распорядился — «учебники» вскроют батальонный цейхгауз и вас вооружат.

На все разговоры у Василия ушло около получаса.

Шляпников, дожидавшийся Шилова в пролётке за воротами казарменного двора, заметив его выходящим из четвёртой роты, подпрыгивая на месте, энергично замахал руками, стараясь привлечь внимание. Василий огляделся с опаской по сторонам. Провинившиеся уже закончили курс «воспитания» и удалились с плаца в казарму.