СТРОЙБЛАТ

Глава

«Вот золото, что нас манит всё боле.

С людьми борьбу ведёт оно, доколе

Людей в борьбе совсем не побеждает,

Само ж от нас бесследно исчезает».

Дж. Чосер, «Кентерберийские рассказы»

Часть первая

Джинн из сапога

Воронёный «майбах», ещё несколько минут назад сливавшийся с ноябрьской теменью, ныряя с забулыженных холмов, теперь, на асфальте, предстал во всей красе. Оставив на полуосвещённой брусчатке мизерные частички протектора, точно зверь феромоны, автомобиль разогнавшейся за добычей пантерой понёсся по центральному проспекту. Стометровка до оперного театра, казалось, саккумулировала большую часть энергии города: десятки тысяч люксов создавали иллюзию дня. Будто взятые напрокат в заокеанском мегаполисе, неоновые огни магазинов удваивали силу света магистральных фонарей. Отблески с одетых в кумач зданий алым полотнищем трепыхались на влажной дороге.

«Майбах» шёл мягко; проспект – словно стекло: ни кочки, ни выбоины. Медали на парадном кителе полковника, сидящего рядом с шофёром, звякнули лишь после того, как он обернулся к пассажиру:

– Постарались, ничего не скажешь. Красота…

– Так ведь праздник-то какой, Николай Антонович! – оторвав спину от кожаной обивки, откликнулся сухощавый, похожий на командарма Уборевича, подполковник. – Для этого ничего не пожалеешь.

Машина затормозила у массивных колонн оперного театра, на котором был прикреплён гигантский транспарант с надписью белым по красному: «Да здравствует 35-я годовщина Великой Октябрьской социалистической революции!» Выше него, заслоняя скульптурные фигуры, взгромоздились цифры, ещё более крупные, – 1917 и 1952.

Офицеры вошли в гудящее пчелиным роем фойе. Ветераны КПСС, заслуженные люди областного центра, военнослужащие поздравляли друг друга, оживлённо разговаривали.

– Долго здесь не будем, Юлик. На концерте отметимся и поедем, а то гости заждутся, – блеснул круглыми линзами в тонкой золочёной оправе полковник и тут же был взят в кольцо красногалстучной детворой.

Большеглазая девчушка с косичками, нервно теребя белую лямку на школьной форме, чеканила слова:

– От имени пионерской организации Железнодорожного района поздравляем вас, Николай Антонович…

Полковник не дал договорить – приобнял пионерку, поцеловал в пшеничную голову, принял протянутые революционные цветы; было заметно, что он растроган:

– Спасибо, ребята… Достойная смена у нас растёт.

Вынул из бокового кармана вчетверо свёрнутый носовой платок, дважды просунул под очки.

Резанул по нервам театральный звонок. Нарядный люд через массивные двери хлынул в зал, где уже больше половины кресел было занято.

– Вам, Николай Антонович, не туда, – легонько взял полковника за локоть заместитель председателя облисполкома. – Пойдёмте в президиум.

Докладчик – первый секретарь обкома партии – говорил о неиссякаемой движущей силе Великого Октября, об источниках побед Советского государства. Зал взрывался аплодисментами, когда звучала информация о выдающихся свершениях предприятий и отдельных людей.

– …Отрадно отметить, что достойный вклад в процветание нашей области вносят воины доблестной Советской Армии. Оказав большую помощь в восстановлении промышленных объектов, разрушенных гитлеровской Германией, они теперь обустраивают города и посёлки, вместе с тружениками села собирают урожай. А некоторые их тех, кто носит на плечах погоны, непосредственно работают на предприятиях, участках и решают задачи, поставленные партией на пятую пятилетку. Среди них – воины управления военного строительства, возглавляемого полковником Беленко Николаем Антоновичем. Этот дружный, слаженный коллектив работает действительно по-стахановски: план десяти месяцев текущего года он выполнил на сто семьдесят шесть процентов!

Участники торжественного заседания ладошек не жалели. Овация, устроенная ударнику труда, смутила его: он опустил лысеющую голову с седоватыми висками, подтянул к широкой груди припухшую кисть руки, будто стремясь скрыть от присутствующих четыре боевых ордена и полтора десятка медалей.

После доклада полковник Беленко скромно переместился из президиума на крайнее кресло первого ряда – не всегда же в центре мозолить глаза людям. Как только стоящий на празднично украшенной сцене чтец – артист местной филармонии – дошёл до слов: «Гвозди бы делать из этих людей», офицер на цыпочках покинул затемнённый зал. Следом за ширму нырнул его спутник.

Путь до дома был недолгим. Офицеры поднялись на второй этаж новёхонькой «сталинки». Беленко толстым пальцем накрыл кнопку звонка. Дверь отворила жена Николая Антоновича – моложавая, улыбчивая, в свои тридцать пять не лишившаяся детских ямочек на щеках. Накрученные каштановые кудри гармонировали с пурпурным бархатным платьем.

– Здравствуйте, Ксения Михайловна, высунулся из-за грузноватой фигуры Беленко подполковник. – С праздничком!

– Здравствуйте, Юлий Абрамович. Проходите.

– Не с праздничком, а с праздником! – поправил Беленко. Усмехнулся. – Ну что, не повяли ещё гвоздички от перегара?

– Что ты, Коля, разве ж мы когда без тебя начинали, – засмеялась жена.

Появление двух руководителей вызвало в стане гостей одобрительные возгласы. Пять офицеров – в парадной форме с наградами – вытянулись в струнку.

– Вольно! – улыбнулся Беленко. – К столу шагом марш!..

Натёртый мастикой паркет стойко стерпел движения лакированных стульев. Гости, рассаживаясь, окидывали взглядам стол. Закрывая орнамент тарелок, в три слоя лежали колечки сырокопчёной колбасы и треугольнички твёрдого сыра, дразнила обоняние нарезка карбоната, корейки и буженины. До десятка овощных закусок и салатов, в том числе из свежих помидоров, разноцветными горками возвышались над накрахмаленной скатертью.

– Как говорится, чем бог послал, – точно царевна-лягушка взмахнула рукой над столом хозяйка дома и предупредила: – Ещё три горячих блюда будет.

– Ну, о Боге в такой день… – Николай Антонович взял охлаждённую на балконе бутылку водки. – Мы сами, своими руками и умом добились всего этого. Открывайте дамам вино. Мужчинам советую на водку не налегать. Завтра утром, если кто забыл, построение в части. Потом – хоть на все четыре стороны…

Полковник налил в семь рюмок «Столичную», не садясь, произнёс тост:

– Я хочу выпить за советскую власть. Не будь её, разве смогли бы мы, дети рабочих и крестьян, достичь того, что имеем? Тридцать пять лет наша страна строит социализм. Она даёт много возможностей, и у кого есть мозги, уже сейчас ощущает коммунистическое завтра. – Николай Антонович покрякал, борясь с подступившей мокротой. – Что-то я слишком высокопарно… Видимо, переслушался торжественного доклада.

Гости засмеялись.

– За наши большие возможности! – завершил спич хозяин. Почокался с гостями. Выпив, офицеры и их жёны навалились на закуски.

– Насчёт коммунизма Николай Антонович не преувеличил, – улыбаясь, заговорила чернявая женщина, сидящая с Юлием Абрамовичем. – У нас всё есть. А самое главное – жильё. Семь квартир в новом доме – это не шутки.

Полковник воспринял комплимент как аванс:

– Роза, это только начало. Нашему увээсу всего-то четыре года. Так что у нас всё будет. Всё.

– …Товарищ полковник! Часть для зачитки приказа военного министра построена! Заместитель командира подполковник Шульман, – Юлий Абрамович, не отрывая руки от околыша фуражки, сделал дугообразное движение и встал чуть позади командира.

– Вольно! – скомандовал полковник Беленко. Бережно, будто музейную реликвию, подал Шульману распечатку телетайпа. – Зачитайте приказ.

– Есть! – опять вскинул руку к голове подполковник. – Ча-а-асть, равняйсь! Смирно! – голос заместителя командира наполнился каким-то величавым звучанием; в нём одновременно появились оттенки стали и фанфар. – Слушай приказ… Приказ военного министра Союза эсэсэр от седьмого ноября тысяча девятьсот пятьдесят второго года номер сто восемнадцать, город Москва. Товарищи солдаты и сержанты! Товарищи офицеры и генералы! Сегодня советский народ и его армия празднуют тридцать пятую годовщину Великой Октябрьской социалистической революции. Тридцать пять лет тому назад трудящиеся нашей страны под руководством Великой партии Ленина-Сталина свергли гнёт помещиков и капиталистов и установили советскую власть. За минувшие годы советский народ построил социализм, превратил свою Родину в могущественную державу и в жестоких схватках с врагами отстоял её свободу и независимость, – подполковник читал всё увереннее, твёрже. – Советский народ бдительно следит за происками поджигателей войны, неустанно укрепляет оборонную мощь Советского государства и повышает готовность нашей страны к сокрушительному отпору любым агрессорам…

За спиной Шульмана, в пятидесяти метрах от него, раздался непонятный шум. Офицер инстинктивно оглянулся. Ошарашенный странной, неуместной для этого торжественного момента вознёй у контрольно-пропускного пункта, замолчал, застыл в недоумении. Со всех сторон, сыплясь горохом с бетонного забора, заметались юркие фигурки.

Вот они, враги, не на бумаге… С оружием, сильные и уверенные в том, что сейчас одним махом захватят советскую воинскую часть. Офицер словно вернулся на десять лет назад, в грозный сорок второй. Эх… автоматы… В штабе, в ружейной комнате.

«К сокрушительному отпору любым агрессорам…»

Шульман бросил встревоженный взгляд на отца-командира: полковник внешне спокойный, только румянец со щёк сошёл. Сейчас среагирует. И точно – штормовым ветром разлетелась по плацу команда:

– Ча-а-сть, к бою!

2.

Лето 1928 года на Киевщине выдалось урожайным. Нажин был такой, что даже старики дивились. Обозы с зерном двигались к немногочисленным мельницам скачкообразно, в основном в тёмное время суток. Крестьяне спешили: громадной молотилкой катилась по сёлам Украины коллективизация.

Пока в артелях и коммунах только беднота. Но один Бог знает, что будет завтра. У колхозов вон и кредиты, и льготы по налогам. Да ещё машинно-тракторные станции обещают. А крепких мужиков принуждают за бесценок продавать дорогущие жатки, не дают в аренду земли столько, сколько хочется.

Но это ещё что… Если в прошлом году заготовители хлеба из города ездили с деньгами, то теперь – с винтовками. Бойцы продотрядов, помня о пустых закромах, рьяно выполняли решения Объединённого пленума ЦК и ЦКК – наносили удар по кулакам и скупщикам-спекулянтам.

Конечно, хотелось продать урожай подороже: иначе не одеть, не обуть детей, коих в каждой семье от трёх до десяти душ. А мука-то на базаре лучше пшеницы ценится. И сновали у припорошенных хлебной пудрой млынов повозки с мешками в пять слоёв.

– Мыколка, вставай, – ватное одеяло под рукой матери стремительным селем сползло с плеч. Николай открыл глаза. За окном – седая августовская темень:

– Мамо, куда такую рань? Опять подводы?

– Опять. Отцу одному не справиться.

Парубок с завистью взглянул на сопящих младших братьев и сестёр, позёвывая, вышел во двор. Вернулся, проглотил с десяток вареников и – на мельницу.

У млына царила рабочая суета. Мужики стягивали с повозок четырёхпудовые кули, приседая и кряхтя, набрасывали на плечи. Пошатываясь, точно пьяные, несли зерно к жерновам.

Николай вошёл в знакомое с детства, выложенное из камня строение, поздоровался.

– А вот и мельничонок, – оглушил басистостью здоровенный мужичара. – Теперь всё как по маслу пойдёт.

Колин отец – кряжистый сорокалетний трудяга с мучной сединой на волосах – весело подмигнул:

– Развязывай мешки, Колюня. Быстрее дело будет.

Николай принялся открывать большущие холщовые сумы. Высыпая вместе с крестьянами пшеницу, наверное, в сотый раз наблюдал, как металлические жернова поглощают сухие струи зерна. Не впервые видел он и другую картину: мужики, доставая свои кровные, второпях пересчитывали бумажки и смущённо совали отцу. Антон Прокопович иногда, не доверяя, что ли, тасовал купюры и запихивал во внутренний карман старого пиджака. Так было и на этот раз. Уловив взгляд сына, мельник подмигнул:

– Доверяй, но проверяй!

Часа три мешки разных хозяев шли непрерывным потоком, а потом вдруг стихло. Николай присел на табуретку, стряхнул с рукавов рубахи муку.

– Так тяжко мы работаем, тато.

Отец хитровато прищурился:

– А как ты хотел, сынок? Деньги легко не достаются.

– Неужто в этой жизни нельзя умом заработать?

– А я и головой и руками. Так оно надёжнее. А без пота разве что учётчик трудодней в колхозе работает. Много он там наполучает с этой голытьбой?

– Боюсь я, тато, что и у нас скоро денег не будет. Предчувствие какое-то.

– А их и так всё меньше становится. Налогами обложили, как волков флажками.

– Налоги-то ладно, как бы чего хуже не вышло.

С улицы донеслось фырканье лошади, по дощатому настилу застучали сапоги. Парень лет двадцати – сразу с порога с просьбой:

– Доброго ранку, Антон Прокопьевич. Один я приехал. Отец хворает. Помогите снести мешки в мельницу. Заплачу, сколько надо.

– Ну, пошли, Колюня, – сказал мельник и пружинистой походкой направился к выходу.

Николай подавал с повозки мешки сначала двоим, а потом только парню: отец начал молоть муку. Рядом с впряжённой в повозку гнедой кобылой игриво покачивал головой, перебирал тонкими ножками годовалый жеребёнок.

«Беззаботный, пока мать рядом, а подрастёт – забудет и запах её тела, и вкус молока, – подумал сын мельника. – Начнёт чалить неподъёмные возы, надрываться на пашне. И всё это за охапку сена и полведра овса». Хозяин подводы согнулся под очередными четырьмя пудами. «А этот Василь… Что он видел в жизни? Сытость, и то не всегда. Чем он лучше коняги?..»

Николай нечаянно зацепил мешок, возвышавшийся над передком дроги. Скользнув по холщовой горке, он плюхнулся прямо под задние ноги лошади.

– Погоди, сейчас вернусь – вытащим, – обернувшись, сказал Василь. Кобыла вела себя спокойно. Николай осторожно ухватился за края мешка, потянул. Страшный удар потряс его. Будто кувалда обрушилась на правую щеку…

– Ладно хоть жеребёнок лягнул, а если бы кобыла…– слова отца послышались как из колодца, в который, звонко ударяясь о стенки, падало ведро. Николай открыл глаза: знакомый побелённый потолок, рядом с его раскалывавшейся от боли головой – лица родителей. Мать в слезах:

– Мыколка, родной… Господи, за что… Теперь шрам на всю жизнь.

– Хватит хлюпать, Анна. И так тошно, – повысил голос Антон Прокопьевич. – Люди вон над дверями подкову вешают, а у нашенького она на мордахе. Счастливым будет.

Месяц спустя за ужином Николай нарушил полагающееся в этом случае молчание:

– Тато, в город я хочу перебраться.

– Чего это вдруг?

– Работать буду, учиться.

– Мало тебе твоей учёности, сынок? – вступила в разговор мать. – Восьмилетку в райцентре окончил. У кого из местных такая грамота? Да и помощник ты нам.

– Вот работяги почти готовые, – окинул взглядом братьев и сестёр старший сын.

– Кто же тебя в городе на работу в шестнадцать возьмёт? – попытался урезонить первенца отец.

– Я что-нибудь придумаю.

3.

Слабый раствор хлорки на заострённом кончике спички выел в свидетельстве о рождении слово «двенадцатого». Так быстро, как кошка слизывает каплю молока. В ход пошли чернила. Теперь в метриках Беленко Николая Антоновича значилось, что он родился 26 июля 1908 года. На вид ему столько и было. Широкоплеч, не худ – благо кормёжка в отчем доме была сытной. Подбородка не раз, скользя по мыльной пене, касалось лезвие опасной бритвы. Светло-русые волосы, как у отца, зачёсанные назад, широкие скулы, чуть раскосые серые глаза, шрам на щеке – всё это придавало его облику мужественность.

У начальника стройучастка в одном из районов Киева документ Николая не вызвал никаких подозрений, но свидетельства о рождении было недостаточно:

– Рад был помочь, да не могу: без паспорта не принимаем.

– Да какие паспорта в деревне… Возьмите, буду вкалывать, как ишак, – заканючил Беленко.

– Ты хоть понимаешь, что такое прописка?

– Понимаю, поэтому и прошу. Помогите, за мной не станется. Я вас мукой обеспечу до самой весны.

– Мукой, говоришь… – строитель на минуту задумался. Ему почудился душистый, вызывающий слюну аромат румяных караваев, которые в то время были куда лучше шелестящих советских банкнот. Сельчанин заметил, как забегали глаза собеседника и тот, наконец, решился:

– У меня знакомая в паспортном столе. Попробуем решить твой вопрос.

Специальность бетонщика не очень-то устраивала Николая: мешать раствор – это даже похлеще, чем ворочать мешки на мельнице. Но его грела мысль о том, что он теперь горожанин и полноправный гражданин СССР. Этого ему, мечтавшему о карьере, было мало. В вечерней школе он умудрился в течение года получить полное среднее образование и поступил в строительный институт.

В конце второго курса Беленко почувствовал, что над ним стали сгущаться тучи. Многим было непонятно, как парню, не имеющему комсомольского билета, удалось оказаться в вузе. Кто-то прознал, что он сын кулака. Николаю совсем не хотелось отправляться вслед за семьёй в Томскую область, куда она была выслана весной 1931 года. Как же вовремя он умотал в Киев… Окончив два курса, Беленко бросил институт.

Сергей Викторович Колчин – невзрачный человек с плешью размером с чайное блюдце – встретил бывшего бетонщика как давно не гостившего родственника: встал из-за стола, обнял:

– Рад видеть, студент.

– Не учусь я, Сергей Викторович.

– Не понял… Я же тебе такую характеристику дал…

– Два курса окончил. А теперь вот денег нет: вся семья в Сибири.

– Понятно. У меня на стройучастке через неделю должность прораба освобождается. Пойдёшь?

– Спасибо, Сергей Викторович, – блеснул повлажневшими глазами Беленко. – Век не забуду вашей доброты.

Как-то в октябре, возвращаясь с работы в общежитие, Николай нос к носу столкнулся с крепышом в чёрной, слегка потёртой кожаной тужурке.

– Беленко? – спросил незнакомец.

– Да, – ответил Николай, чувствуя, как по телу побежал холодок.

– Оперуполномоченный райотдела энкавэдэ Лерзон, – полушёпотом представился мужчина. – Сойдём с тротуара?

Беленко с дрожью в ногах обречённо поплёлся вслед за опером. У пустой скамейки в сквере, лениво сбрасывая пепел на опавшие листья каштана, курил папиросу обладатель такой же тужурки.

– Это товарищ Юхно, – представил сослуживца Лерзон и показал своё удостоверение. С испугу прораб не смог разобрать, что написано в документе.

– Значит, так, Николай… – товарищ Юхно заглянул в шпаргалку, – Антонович. Мы про тебя всё знаем и хотим проверить на лояльность к власти. Слышал о вредителях на производстве?

– Читал недавно в «Правде».

– В «Правде»? – повеселел энкавэдэшник. – Это хорошо. Значит, интересуешься жизнью страны. Только когда читаешь газету, кажется, что вредители где-то далеко, а они у тебя под носом. Есть ведь у вас такие?

– Я как-то не замечал, – робко произнёс Беленко.

– Ну, а Колчин? Ты знаешь, что он троцкист? Это, брат, такой вражина… Ты ведь в курсе его делишек?

Николай решил не сердить товарищей из НКВД: себе дороже. Сказал, как есть:

– Ну, видел, пару мешков цемента налево толкнул. Приписками занимается. Так ведь это ве…

– Вот и славно. Напишешь и про это, и про то, как он вместе с начальником стройуправления Тесаковым готовил диверсии, выполняя задания украинского центра Промпартии.

Нервный озноб забил Николая ещё сильнее. Пурга внутри него набирала силу; подобравшись уже к пересохшему горлу, нагоняла снежных мух на деревенеющий язык:

– Дак я же это… Даже в лицо не знаю начальника стройуправления. Фамилию его первый раз от вас услышал. Какие диверсии?..

Переламываемым капустным листом хрустнула кожаная куртка молчавшего до сего момента Лерзона. Укорил – будто цыганской иглой уколол:

– Повнимательнее надо быть, прораб. Уж мы-то знаем их как облупленных. Напишешь, что случайно подслушал разговор в вагончике на стройке. Вредители обсуждали, как испортить подъёмный кран и поджечь пилораму, чтобы подозрение на них не пало.

– Надеемся на тебя, Николай Антонович, – по-товарищески положил на строителя руку напарник Лерзона. – Завтра в семь вечера встречаемся на этом же месте.

…Текст заявления товарищу Юхно не понравился: как-то пресновато написал Беленко – без экспрессии, без обличительного пафоса. Не чувствовалось в дрожащих строчках пролетарской ненависти. Откуда ж ей взяться у сына мироеда? Энкавэдэшник дочитал до конца Николаеву писанину и, разочарованно цыкнув левым углом губ, сказал без обиняков:

– Или ты напишешь как следует, или скоро тебя ждёт встреча с родственниками… На-ка возьми набросок, – и протянул листок с перечислением злодеяний «преступной группы».

Второй вариант устроил блюстителей законности и пошёл в дело. «Сознательность» Беленко была оценена по достоинству: его, беспартийного, рекомендовали в Главвоенстрой. Молодой, энергичный специалист с неоконченным высшим образованием как орехи щёлкал задачи, ставившиеся перед ним. Прораб, старший прораб, заведующий стройучастком… Карьера – что надо.

Военная форма… У советских людей она вызывала такое доверие! Николай Николаевич на полную катушку использовал этот плюс. Он быстро освоил методику приписок и двойной бухгалтерии. Помогала школа Колчина. Беленко часто добрым словом вспоминал преданного им начальника, переживал: «Эх, Сергей Викторович, и зачем ты связался с вредителями?..»

4.

Группа армий «Центр», точно тёмная вода в половодье, накатывала на восток, пожирая всё новые пространства. Под пятой врага уже оказались Прибалтика, Молдавия, белорусская земля, большая часть Украины и многие области России. Пал растерзанный новыми завоевателями многострадальный Смоленск. А здесь, на просторе, у Великих Лук, полчища цивилизованных варваров теснили избежавшие котлов разрозненные части войск Западного фронта.

Стрелковый полк полковника Луканина только за сегодняшний день отбил четыре мощные атаки противника. Под ударами броневого кулака Гота соседи отошли на пять-семь километров, и теперь над стрелками нависла угроза окружения. Из штаба дивизии «добро» на отход долго не давали, а потом связь и вовсе пропала, отчего заноза в сердце командира отзывалась всё большей болью. Теперь здесь, на командном пункте, в берёзовой рощице, скрашивающей травяное однообразие дугообразного холма, полковник накоротке проводил совещание.

– Надеюсь, всем понятно, в каком положении находится полк, – Луканин, сняв фуражку, вытер с высокого лба пот, пятернёй прошёлся по давно не мытой, с проседью, голове. На широких скулах нервно подрагивали желваки. – Какие будут предложения?

Заместитель комполка по политчасти батальонный комиссар Егоршин – моложавый, с живым взглядом, несмотря на трудный день, не растерявший бодрости, высказался первым:

– Думаю, Александр Иванович, ночью стоит усилить фланги, снять с позиций основные силы, оставить в траншеях прикрытие в составе батальона. А потом, после прояснения обстановки, в случае чего и его отводить.

– Наверное, это лучший вариант, – поддержал начальник штаба подполковник Кручина. Его обычно бледное лицо с впалыми щеками, казалось, стало ещё белее, точно мелом натёрли. – Приказа из дивизии мы можем не дождаться, а потом будет поздно.

Командир распрямил широкие плечи, встряхнулся, будто сбрасывая с себя груз ответственности, давивший его весь день, хрипло проговорил:

– Хорошо. Так и поступим. Начальник штаба, подготовьте приказ.

Луканин сделал паузу, а потом, вспомнив что-то важное, заговорил:

– Жизнь у нас такая… Не знаешь, что будет не то что сегодня – через пять минут. Предлагаю обменяться адресами – вдруг доведётся с семьями погибших встретиться, помочь. Адреса у начштаба, но не будем его беспокоить – запишем здесь. Идите, Пётр Васильевич.

Подполковник Кручина поднялся и нервно зашагал к штабной палатке.

– Что-то рано вы нас, товарищ полковник, в погибшие записываете, – пошутил воентехник 1 ранга. Улыбка углубила синевато-малиновый шрам на его правой щеке. – Да и семьи, наверно, уже снялись с мест.

– Не у всех же родственники в оккупированных областях. А кто уехал, после войны вернётся.

– Хорошо, пишите: Киев, улица Воровского…

Брезентовый полог временного штаба откинулся, в проёме показалась крепкая фигура воентехника.

Подполковник Кручина оторвал глаза от листа:

– Что, Николай Антонович, адрес?

– Ага. Только чуть позже. Тебя командир вызывает. Иди, а я подожду.

Начальник штаба стремительно, словно по тревоге, покинул палатку, а воентехник Беленко не менее живо бросился к поставленным друг на друга снарядным ящикам, служившим Кручине столом. Судорожно схватил печать, четыре раза шлёпнул по бумагам и – немедленно вон.