СТРОЙБЛАТ

Знало начальство и о том, что родители первой жены Каткова – кулаки – сосланы, и о том, что Матрёна, попавшись на пшеничных колосках, сидит в тюрьме, старший сын – у ссыльной родни, а младший – в детдоме. Известно было и место работы второй жены – буфетчица на вокзале, что само по себе подразумевало наличие нарушений в сфере торговли.

Все эти обстоятельства вкупе с болезнью второй тёщи и отъездом жены томили душу. Незадавшаяся карьера особо не тревожила Каткова: на кусок хлеба хватает и ладно. Лишь бы хуже не было. Павел, зная о кличке, которую ему за глаза дали языкастые сослуживцы, и сам сравнивал себя с катком без тормозов: чуть уклончик, и понесётся он вниз, выдавливая кубики из петлиц…

В тот позднеавгустовский вечер, когда потемневшее уже небо расчерчивали метеориты, старшего лейтенанта Каткова одолевали мысли о тяжести бытия; его вот-вот должен был скрасить приезд жены. Поезд из Омска задерживался. Павел вышел на перрон. Было довольно прохладно. В сознании невольно замаячила шинель, в которую скоро придётся облачаться.

На втором пути, давая тайм-аут в вечном соперничестве крана-буксы и колеса, остановился уныло-серый товарняк. Прямо за похожий на буханку-кирпичик вагон ныряла бледно-жёлтая падающая звезда. И тут вслед за короткой вознёй на перроне всполох огня резанул сетчатку глаз. Катков рванулся к месту выстрела, на ходу вынимая из кобуры револьвер.

И пяти секунд хватило, чтобы увидеть распластанного на бетонке милиционера. Павел навскидку выстрелил в бандита, замешкавшегося у колёсной пары. Перед тем, как прыгнуть под вагон, тот обернулся и, блеснув в свете фонаря зубной коронкой, развернул в сторону Каткова сдвоенный ствол. Вслед за вспышкой и грохотом старлей почувствовал обжигающий толчок.

Бандит юркнул под вагон, с заячьей прытью перескочил через рельсы. Милиционер схватился за мгновенно ставшее мокрым предплечье, оторвал от него окровавленную кисть и, несмотря на высокий рост, столь же проворно ухнулся на шпалы.

Намётанный взгляд снайпера сразу уловил движения преступника: отбежав метров на пятнадцать в сторону и крикнув что-то неразборчивое, тот шмыгнул под состав, стоявший на соседнем пути. Старший лейтенант отправил вдогонку вторую пулю; взвизгнув после удара об рельсу, она свинцовой лепёшкой въелась в доску вагона.

Проскочив ещё через два эшелона, Катков выбрался на простор. Впереди, чуть правее, в сорока шагах от него, неритмично, как-то вразнобой били о песчанистую твердь сапоги. Даже близорукий разобрал бы: в отблесках редких домишек мельтешили две фигуры. Удирающие были молоды: это ощущалось по темпу их бега. И хитры: неслись, пригнувшись к земле, мотались из стороны в сторону.

Оперуполномоченный выстрелил в третий раз. Мимо! Незнакомцы притопили ещё сильнее. Павел побежал за ними, спотыкаясь о кочки, по какому-то переулку. Боясь попасть в желтеющие квадратики барачных оконцев, остановился и, задержав во время прицеливания дыхание, нажал на спусковой крючок.

Ни вскрика, ни звука падающего тела. Всё тот же раздражающий, бьющий по нервам топот, разбавляемый лаем встревоженных собак. А преследуемых уже не видно. Не сбавляя хода, повернули на другую улицу, забежали в подворотню, заметались вдоль ограды. Выломав дрожащими руками штакетины, рванули по перекопанному огороду.

– Кто там фулюганит? – заскрипела старческим голосом вышедшая на крыльцо хозяйка дома. В этот момент Катков, положив руку на перекладину забора, – бах!!! из револьвера. – Свят, свят, свят, – запричитала бабуля и, споро ретируясь, громыхнула дверью.

Вот же… Чёртово ранение! – выругался опер, оценивая результаты стрельбы, и нырнул в заборный пролом. Ему приходилось всё труднее преследовать этих отморозков, загубивших жизнь Лёши Фролова, отца троих детей.

Ходуном ходила грудь, кружилась голова, тошнило. Каткова уже бесило, что он, почти с детства наловчившийся бить из ружья уток на озёрах, не может хотя бы вскользь зацепить пулей одного из убегавших. Тяжело топая хромовыми сапогами по пашне, милиционер с ужасом ощущал, что через три-четыре минуты провалившиеся в овраге беглецы достигнут соснового бора и станут для него недосягаемыми.

Так и случилось. Лёгкими тенями мелькнули подвижные тела бандитов на косогоре, и выпущенные вслед три пули восьмого калибра не нанесли им вреда. От досады Павел бросил револьвер под ноги, не думая о выглаженных утром галифэшных брюках, сел на рыхлую землю, обхватил лицо руками и от бессилия застонал.

…В замочной скважине двери с табличкой: «Заместитель начальника райгоротдела милиции» ожил ключ. Это скрежетание отвлекло Каткова от тяжких дум, и он вышел в коридор.

7.

После ясных дней конца сентября сорок первого года октябрь обрушил на советско-германский фронт обширные холодные дожди. Несмотря на непогоду, Гитлер во что бы то ни стало стремился к двенадцатому числу взять Москву. Утопающие в грязи, подгоняемые фюрером, несущие большие потери, третья и четвёртая танковые группы из Духовщины и Рославля настырно пробивались к Вязьме, терзали оборону армий Западного и Резервного фронтов с севера и юга. Соединившись седьмого октября, они запаяли котёл окружения и облегчили себе выполнение новых задач.

Удачливым воякам 9-й армии Штрауса и 3-й танковой группе генерала Ганса Рейнгардта предписывалось двигаться к Калинину. Но лишь часть сил рейнгардтовских танкистов сумела обойти окружённую вяземскую группировку и из района Сычёвки устремилась к неприкрытому войсками городу. Следом, используя этот успех, хлынули пехотные дивизии армии Штрауса.

Четырнадцатого октября немцы ворвались в Калинин. Это было так неожиданно, что даже Николай Антонович Беленко, имевший хороший нюх на неприятности и способность их избегать, проморгал надвигавшуюся чёрной тучей опасность. Только когда на окраинах города стали рваться снаряды, а на улицах появились беженцы, засуетились, забегали обитатели дома Валентины Ивановны.

– Где этот Костя, яти его мать! – в одночасье растерял былое спокойствие воентехник 1 ранга. Братья спешно набивали продуктами вещмешки.

Виктор обнажил серебристую фиксу:

– Коля, а может, останемся? Скажем: пострадали от большевиков, в ссылке спину гнули. Глядишь, немцы работу найдут.

– Сдурел, что ли? – взвился перепуганным петухом брат; как крыльями замахал руками. – Меня же сразу вычислят. А о вас будут наводить справки в Сибири? Работу найдут… Ага. В Германии. На каменоломнях.

– Я-то, Коленька, точно никуда не поеду, – заартачилась тёща Николая. – Разграбят дом, а то и сожгут, не дай бог.

– Да вы что, Валентина Ивановна. Опасно ведь. Да и как мы найдём вашу сестру в этих Рамешках?

– Господи, да её там все знают. Четвёртый дом на въезде. Лидия Ивановна Аникина.

– Мама, поехали с нами! – взмолилась Ксения. – Боюсь я за тебя.

– Да что со мной, старой, случится? – Валентина Ивановна обняла дочь. – Давайте, с богом, – и тихонечко подтолкнула Ксению к двери.

– Я этого Костю убью! – чертыхаясь, мотал круги по двору Николай Антонович. На нём были шинель и фуражка. Туго перетянутый портупеей, он напоминал коменданта гарнизона, психующего из-за опоздания какого-то подразделения на парадную тренировку. – Что он там удумал? В такой момент! Саша! – позвал младшего брата. – Ты ведь знаешь, где Костя живёт?

– Знаю.

– Дуй за ним!

Минут через пятнадцать у дома заскрипели тормоза легковушки. Расцелованные Валентиной Ивановной родственники двинулись к машине, из которой выскочили шофёр и Александр – пунцовый, в бисеринках пота. Он сразу снял приступ гнева Николая:

– Еле выбрались – все дороги забиты…

– В машину! – скомандовал Беленко. Только отъехали, и сразу стало понятно, почему запозднился Константин: под раздающуюся эхом канонаду – приближающуюся, приводящую в трепет – по улицам сплошным потоком шли горожане – с котомками, с детьми на руках; наиболее удачливые ехали на подводах, везли незамысловатый скарб. Редкие автомобили надрывали клаксоны, но надежды водителей и пассажиров на более быстрое продвижение таяли, как кристаллики мокрого снега, сопровождающего их путь в неизвестность.

– Николай Антонович, – подал голос сержант Домовец, – я знаю, где объехать.

– Валяй, – дал добро воентехник. Машина завиляла по глухим переулкам, где тоже ощущалась людская суета, но не в такой степени, как на магистралях и подъездах к ним. Каким-то чудом Константину удалось выбраться почти к самому мосту через Волгу. Народу – не протолкнуться. Движения вперёд почти не было.

– Если налетит авиация – не сдобровать, как-то отрешённо произнёс Николай Антонович. Вдруг оживился: – Не дрейфь, Костя. Врубайся в толпу, иначе мы останемся здесь навечно.

Шофёр начал беспрестанно сигналить, устрашающе газовать. Беженцы, видя в машине военных, расступались, теснили друг друга точно в очереди за хлебными карточками.

На середине моста скопилось полно повозок; две из них, сцепившись колёсами, перегородили дорогу. Вокруг творилась невообразимая бестолочь. Возницы хлестали лошадей, пытаясь разъехаться, нещадно матюжились; пешие беженцы шарахались в сторону – береглись ударов кнутов.

Воентехник Беленко резко открыл дверцу «эмки», пружинисто соскочил с ребристой подножки. Заорал:

– А ну расступись!

Кучер – дедок в потёртом ватнике – послушно бросил телегу влево, чуть не задавив группу котомочников.

– Вы что творите!

– С ума сошли?!

Не обращая внимания на выкрики возмущённых людей, Беленко приблизился к следующему возу, на котором сидели молодая женщина с двумя маленькими детьми и калининчанка лет пятидесяти, беспокойно перебиравшая в руках вожжи.

– Дорогу! – рявкнул старший машины. – Быстро!

Возчица не пошевелила и бровью.

– Я сказал – дорогу! – свирепо повторил воентехник и вытащил из кобуры пистолет.

– Пистолетиком там, милок, надо трясти, – женщина показала на запад, – а не с бабами воевать.

– Мы выполняем специальное задание! – в той же тональности заиграл на нервах Николай.

– Да какое там задание, – отмахнулась женщина. – С фронта вы драпаете.

Воентехник завёлся не на шутку: клацнул затвором, вскинул пистолет к круглому лицу настырной бабы, пальнул в воздух у самого уха. Хватая вожжи, вывел её из ступора – лихорадочно дергая упряжь, женщина осадила лошадь. Заплакали испуганные дети, ропот ледяным сквозняком пробежал по толпе; люди расступились, пропуская военную машину, и через минуту пассажиры «эмки» были уже у сцепившихся двуколок.

Беленко подал знак братьям. Те быстро подбежали, вместе с непризывными мужиками схватились за обметаленные колёса.

– Раз, два – взяли! – вместе с двуколкой закачался Виктор. – Взяли!.. Взяли!

Телеги растащили на расстояние, достаточное для проезда автомашины. Запрыгнули на сиденья. Ревел маленький Миша.

– Что с ним? – обернувшись, спросил Николай Антонович.

– Испугался, наверно, – Ксения, прижимая к себе сына, осторожно потряхивала его. – Тише, тише, Мишенька, всё хорошо.

– Потерпите немного. Скоро будет спокойно, – сказал Беленко. – Гони, Костя!

Шофёр, не жалея сцепления, почти не снимая руки с кнопки сигнала, вновь загазовал, и через полчаса машина уже неслась по трассе на восток.

К Рамешкам подъехали ещё до сумерек. На въезде увидели двух бабуль, видимо, местных жительниц.

– Где живёт Аникина Лидия Ивановна? – высунув голову из окна, спросил сержант Домовец.

– Дак вот она, через три дома.

Остановились у калитки с облупившейся краской неразборчивого цвета. Николай Антонович взялся за щеколду. В злобном лае зашлась чёрная, в бело-рыжих отметинах, дворняга, стрелой вылетевшая из конуры. На ходу накидывая замызганное полупальто, вышла хозяйка дома.

– Здравствуйте. Зять Валентины Ивановны – Николай, – представился Беленко.

– Вон какие гости пожаловали, – придавая себе иронично-напыщенный вид, произнесла Лидия Ивановна, в шерстяной серой шали как две капли воды похожая на тёщу воентехника. – Как вас много… И Ксюша!

– И Миша, – добавила Ксения, подставляя щеку для поцелуя.

Лидия Ивановна подхватила на руки внука сестры. Тот, видно, принял её за родную бабушку – не упрямился, улыбался, когда стирал с личика слюни родственницы.

– А это мои младшие братья Витя и Саша, шофёр Костя, – соревнуясь с начавшим покашливать псом, прокричал Николай.

– На место, Пират! – хозяйка загнала кобеля в конуру, закрыла ногами выпиленный кругляш. – Заходите в дом!

– Нагнала гостей в сенях:

– Валю-то чего не взяли?

– Не захотела ехать. Боится за дом – немцы в Калинин входят, – объяснила Ксения.

– Уже в городе?.. Да бросила бы всё. Кто знает, как оно повернётся, – заговорила Лидия Ивановна. Перевела взгляд на Виктора и Александра: – Ребят-то не призвали…

– Да вот… приехали из Сибири в Калинин, а тут война. И ни туда, и ни сюда. Я пока за них воюю, – попытался отшутиться воентехник.

– А мои-то оба сыночка с июня… И никаких вестей, – залилась слезами Лидия Ивановна.

8.

– Вот предписание. Завтра начнёте принимать дела в стрелковом полку тридцать первой армии Калининского фронта, – полковник-кадровик привстал из-за стола, пожал Кручине руку. – Великие события разворачиваются, подполковник. Скоро весь мир о них заговорит. Удачи!

Подмосковье утопало в метровых сугробах, и задействованная рабочая сила не успевала очищать дороги от свалившейся с неба напасти. Наступление немцев было в основном остановлено ещё до снегопадов. Кручина узнал об этом в госпитале. Значит, выдохся зверь, рвавший своими когтями тело страны уже шестой месяц, но так и не протопавший по брусчатке Красной площади.

В конце сентября на советско-германском фронте тоже было затишье. Но потом словно взорвался вулкан. Его уничтожающая лава докатилась почти до самой Москвы.

Всё это происходило без него, подполковника Кручины. Сейчас, сидя в гудящем самолёте вместе с другими назначенцами, вылетающими на Калининский фронт, Пётр Васильевич вспоминал тот страшный сентябрьский бой в районе Великих Лук. Все детали происходившего до взрыва на НП чётко, точно следы на влажном песке, впечатались в память. А вот дальше… Только чей-то крик: «Командира убило!» – и провал.

Кручине не было даже известно, кто его, контуженного, откопал и отправил в тыл. Как в тумане были и некоторые другие моменты. Странным казались неуместная шутка воентехника Беленко и его неожиданное исчезновение перед боем вместе с шофёром. А что с теми, кто продолжал сражаться?

Душа болела за жену и сына, оставшихся в захваченном немцами Бресте. Как там они, живы ли?

В общем, настроение у Кручины было не лучшим, когда самолёт приземлился на полевом аэродроме юго-восточнее Калинина. Командирское пополнение встретили люди в белых полушубках и валенках.

– Подполковник Кручина прибыл? – спросил один из них.

– Я Кручина, – отозвался Пётр Васильевич.

– Подполковник Ярыгин, начальник штаба полка, в который вы назначены командиром.

– А имя, отчество?

– Сергей Борисович. Можно Сергей. Мы ведь, наверно, ровесники, – вглядываясь в серо-голубые, с карими крапинками у зрачков, глаза Кручины, сказал начштаба. Ростом он был выше назначенца, шире в плечах. Волевой подбородок указывал на то, что он – не случайный человек в армии.

– Пётр Васильевич. Можно Пётр, – улыбнулся новоиспечённый комполка и пожал руку. – Не рано ли начинаем панибратство разводить?

– Война и смерть всех уравнивают, – философски заметил Ярыгин. – Больнее вдвойне, когда погибает друг Ваня, а не просто «товарищ подполковник», поэтому Ваню хочется беречь больше, чем «товарища подполковника».

Начальник штаба понравился Кручине с первой минуты, будто на одной улице выросли.

– Тогда – на «ты»? – предложил прибывший.

– Я – за, – согласился Ярыгин. – За чапаевский чаевой принцип. На глазах у подчинённых «тыкать» не стоит. Пошли к машине.

«Умница», – оценил визави Кручина. Подходя с будущим сослуживцем к бронеавтомобилю БА-10, справился у него:

– А скажи-ка, Сергей, дорогу я тебе случаем не перешёл?

– Куда торопиться? – засмеялся начальник штаба. – Война длинная. Пока до Берлина дойдём, пять раз назначат, шесть раз снимут и семь – убьют.

Кручина весело фыркнул:

– Оптимистично…

Комдив, седой простоватый дядька, принял Кручину приветливо, но сразу дал понять, что времени на долгие разговоры нет:

– Завтра – наступление: Калининский фронт начинает на день раньше других. Ваш полк – в первом эшелоне. Познакомьтесь с обстановкой и планом действий. Вот вам карта. Творите.

Кручина достал из планшета линейку, карандаши и привычными, отточенными на штабной работе движениями принялся набрасывать на квадраты линию фронта, расположение полка и соседей. Меньше чем через полчаса всё было готово.

– Разрешите идти, товарищ генерал?

– Давай, голубчик, – используя словечко маршала Шапошникова, подбодрил новичка комдив. – Понимаю, что человек ты новый, и сразу трудно взять быка за рога, но всё же жду хорошего результата.

Первым делом Кручина и начальник штаба отправились на вещевой склад.

– Найди-ка командиру полка полушубок получше, – приказал розовощёкому старшине подполковник Ярыгин.

– Будет сделано. Какой размер?

– Сорок восьмой, третий рост, – сказал Кручина.

– Валенки не забудь, – напомнил тыловику начальник штаба. – Какой размер ноги? – обратился к командиру.

– Сорок первый.

– Берите на размер больше. Проверено.

Позиции новый командир полка проверял уже в «сибирском» облачении. Его порадовало то, что бойцы в тёплом обмундировании, в белых маскхалатах – потерь при наступлении будет меньше. Во втором батальоне красноармейцы сколачивали небольшие плоты – плавсредства для переправы через Волгу.

– Молодцы. Не на открытых площадках строите, – похвалил подполковник Кручина. – А противника не насторожат эти звуки?

– Мы уже вторую неделю стучим, – ответил боец в возрасте за тридцать. – Сначала блиндажи строили. Немцы наверняка думают, что мы на зимовку устраиваемся.

– Это хорошо, – вздохнул командир полка и, обращаясь уже к командованию части, произнёс: – Нужно обеспечить жесточайшую секретность. Ни один солдат не должен стать для немцев «языком».

…Десять дней полк Кручины вместе с другими частями и соединениями 31-й армии перемалывал вражеские войска в районе Калинина. Вбивали клин в немецкую оборону с юга, стремясь соединиться с идущей с севера 29-й армией.

Немало бойцов и командиров полегло в тверских сугробах: не хватало танков, мизерной была авиаподдержка. И всё же испробовал русский солдат впервые в этой войне, что такое настоящее наступление (контрудары не в счёт), испробовал, и ему понравилось, будто прежде нееденного блюда отведал.

К исходу 15 декабря группировка гитлеровцев в Калинине и южнее оказалась в окружении. Фашистское командование предпринимало отчаянные попытки исправить ситуацию. В ночь на шестнадцатое немцам удалось выдавить 246-ю дивизию 29-й армии из Даниловского и заставить её отойти к Волге. Образовался коридор, по которому из Калинина побежали, для быстроты бросая матчасть и боевую технику, вермахтовские вояки.

Полку Кручины представилась возможность почесать им пятки. Пользуясь темнотой, подполковник выдвинул к переднему краю шесть танков с выключенными фарами. Подтянувшиеся к ним стрелки без криков «Ура» навалились на траншеи противника, прикрывавшего отход своих сил из Калинина, смяли его и обратили в бегство. В течение дня кручининцы громили остатки оккупантов в городе, а семнадцатого, после обеда, на командном пункте полка раздался звонок комдива; генерал говорил ласково, уже по-свойски:

– Не подвёл, голубчик. Спасибо. Я к тебе из штаба направляю английского журналиста. Покажешь ему места боёв.

Минут через сорок на КП тормознула тёмно-зелёная «эмка». Из машины вышли начальник штаба дивизии полковник Свищёв и мужчина не старше сорока лет с рыжей, под стать лисьей шубе, бородкой, в невиданных размеров меховом малахае. Болтавшиеся ниже пояса концы розового шарфа наискосок перечёркивала кожаная лямка висевшей на левом боку твердостенной сумки. Коричневые, в чёрную клетку, брюки, были заправлены в унты.

– Командир полка подполковник Кручина.

– Начальник штаба подполковник Ярыгин.

– Батальонный комиссар Рябушев.

– Здр-р-равствуйте, – с акцентом, сделав ударение на последнем слоге, поприветствовал командование части иностранец. – Я Карри Бьёрк, корреспондент казетты Соединённого Королевства «Ньюс хроникл».

– Ну что, Кручина, показывай корреспонденту места боевой славы, – улыбнулся полковник Свищёв. – С чего начнём?

– Да хотя бы с поля, где мы пробивались к Калинину.

– Поехали!

Кручина оставил на хозяйстве Ярыгина, а с собой взял комиссара: как-никак вести беседы – его хлеб родной.

«Эмка» комдива подпрыгивала на ухабах, как мячик. Добрались до третьей немецкой траншеи. Ко второй и первой двигаться на машине было бесполезно. Захрустел под обувью наст – местами серый от вкраплений развороченной взрывами земли. Всё поле было усеяно разбитой техникой, трупами гитлеровцев и отобранной захватчиками одеждой калининцев. Англичанин, цокая языком и качая головой, достал из кофра фотоаппарат, защёлкал затвором.

– Как позафчера ф Клину, кде мы пыли с косподином Иденом, – обернувшись к сопровождавшим его военным, сказал Гарри Бьёрк. – Он докофорился с русским командофанием, чтобы мне разрешить поехать ф Калинин. Это потрясающе.

Было непонятно, что потрясло журналиста – увиденные им послебатальные сцены или факт пропуска помешанными на секретности большевиками иностранца к линии фронта.

Тут же всё прояснилось: корреспондент, стоя у огромной воронки, навёл объектив на погибший расчёт искорёженного пулемёта МГ-37, к которому, вероятно, взрывом снаряда «катюши» бросило несколько обезображенных тел. Вдобавок бойцы Кручины в этом месте покосили пятерых убегавших гитлеровцев. Словом, получилась бездыханная куча мала. Бьёрк плёнку не экономил. Снимал триумф всесильной смерти с разных ракурсов, временами даже опускал колени в примятый снег, валился набок.

– Становитесь, фас пуду фотокраффировать, – предложил журналист. – Такой фон…

– А зачем нам это надо? – сразу отверг предложение иностранца полковник Свищёв.

– Вы лучше наших бойцов сфотографируйте, – предложил Кручина, – и фас и в профиль. Некоторые обливались кровью, но бежали в атаку.

– Это пудет неинтерресно для нашей казетты, – сверкнул белозубой улыбкой репортёр. – А вот коспода, – корреспондент понял, что брякнул не то и поправился, – товарищи офицеры рядом с поферженным противником – пудущий квоздь номера.

– Обойдёмся без гвоздей, – отрезал Свищёв.

– Странное у вас, Бьёрк, понятие о журналистике, – заговорил батальонный комиссар Рябушев. – Мы считаем, что творец военной истории – простой солдат, а вы всё в общем да по верхам…

– У нас разные подходы, как осфещать события.

– Давайте не будем мешать господину Бьёрку выполнять свою работу, – примирил оппонентов полковник Свищёв. – Что вас ещё интересует?

– Скажите, а у фас много потерь?

Полковник замялся, после недолгого сопения произнёс:

– Меньше, чем у немцев.

– Но ведь наступающая сторона фсегда теряет польше.

– Да, наших погибло много, – признался подполковник Кручина. Свищёв неодобрительно посмотрел на командира полка и поправил:

– Много, но не так, чтобы очень. Противник разгромлен, неужели не видно?

– Да, это разкром, – согласился англичанин.

Съездили в город, поколесили по улицам, давая журналисту возможность воочию убедиться в полном поражении гитлеровцев.

– Ну, достаточно? – обращаясь к корреспонденту, поинтересовался полковник Свищёв. Тот кивнул, мурлыкнув при этом: «йес».

– Тогда, может быть, к нам на ужин? – спросил Кручина.

– А что, дельное предложение! – полковник подмигнул иностранцу.

На командном пункте, устроенном в здании райвоенкомата, поднимали тосты за победу, за будущее открытие союзниками второго фронта. Батальонного комиссара Рябушева так и подмывало продолжить дискуссию с английским журналистом:

– Вы, Гарри, ведь наверняка из богатой семьи?

– Мой отец рапотал в крупной компании. Как коворится, на жизнь хватало.

– То есть он оплатил ваше обучение и, благодаря своим связям, помог устроиться на работу…

– Не пез этого.

– А у нас дети рабочих и крестьян сами прокладывают себе дорогу.

– Им прокладывает дорогу польшевистское косударство, – съязвил иностранец. – Это те же связи, только на полее фысоком урофне.

– Вы заблуждаетесь, – не согласился Ярыгин. – Просто советская власть заботится о народе, а у вас такой заботы нет. У кого деньги, тот и выбивается наверх. Талантливому простолюдину при капитализме ничего не светит.

– А мне, как сложнолюдину, – англичанин сразил участников застолья знанием русской лексики и умением создавать неологизмы, – ф Советском Союзе тоже ничего не светило пы. В лучшем случае – фысылка из страны. В Англии и эсэсэсэр разные правящие классы, и каждый устраивает свои правила икры.