- -
- 100%
- +
Вспыхнул маяк на мысе, пронзив вечерний туман.
"Отдать все рифы на брамселе!" – командовал капитан.
Первый помощник воскликнул: "Но корабль не выдержит, нет!"
"Возможно. А может, и выдержит",– был спокойный ответ.
Роберт Стивенсон
ОТ АВТОРА
Трудно сказать, была ли бы написана эта книжка о необычных приключениях парохода Российского добровольного флота "Ставрополь", но случилось несколько лет назад одно событие. Тогда в город Ставрополь прибыла делегация моряков с одного из лучших в Азовском морском пароходстве теплохода "Ставрополь". Возглавил её Борис Васильевич Быковский – первый помощник капитана. Он-то и рассказал о плавающем "тёзке" орденоносного степного города. Где только не побывал теплоход – в Индии и Индонезии, на Кубе и в Египте, в Тунисе и Алжире, Марокко и Нигерии, Камеруне и Турции, Сирии и Испании. А в самом начале своей биографии "Ставрополь" побывал на морском дне. Строили его в Германии. Но фашисты развязали войну, и недостроенное судно было затоплено в Балтийском море. Только после второй мировой войны его подняли с небольшой глубины поляки и достроили, назвав "Гдыня". А в 1953 году судно было приобретено нашей страной и получило название "Ставрополь": на флоте по традиции имена отживших свой век судов передаются новым как бы в наследство.
– Такая история произошла и с нашим судном, – рассказывал помощник капитана, – его назвали в честь того "Ставрополя", первопроходца Севера, маленького и немощного, но сумевшего так много сделать за свою довольно долгую морскую жизнь. Жаль только, что мы о нем практически ничего не знаем, даже снимка не имеем ни в московских и ленинградских музеях, ни в архивах. А судно было по-настоящему героическое: принимало участие в спасении экспедиции Амундсена, доставляло первых советских колонистов на остров Врангеля, сражалось с белыми бандами в Охотске. Но подробности неизвестны. А как бы хотелось узнать об этом стареньком пароходе побольше!
С тех пор и не даёт покоя история старого парохода. Из всевозможных литературных источников удалось узнать, что своим появлением на свет первый "Ставрополь" обязан известному полярному путешественнику Георгию Седову. Откликаясь на его призыв о создании флота для плавания к покрытому мраком легенд Колымскому краю, ставропольские "граждане и мещане" приняли участие в сборе средств на строительство судов.
Сбор этот шёл по всей России, и было объявлено, что суда получат имена городов, которые внесут в казну достаточно средств. Так появился Российский добровольный флот, в составе которого плавали суда "Москва", "Киев", "Петербург", "Кишинев". Суммы, внесённой жителями крохотного губернского городка, тоже хватило для того, чтобы построить судно. И представители Доброфлота не замедлили приобрести в Норвегии два однотипных парохода – "Проспер" и "Котик". Первый переименовали в честь края, который предполагалось изучить, – "Колыма", а второй – "Ставрополь". Более того: даже команда второго судна больше чем наполовину была укомплектована моряками, уроженцами Ставропольской губернии, служившими ранее на других судах. Словом, новый пароход оказался не просто "тёзкой", но и самым настоящим "земляком" города Ставрополя.
На этом практически и кончалось, что удалось узнать из старых книг и газет. Пришлось писать запросы о все музеи страны – от самых больших московских до самых маленьких, созданных при пароходствах: не знают ли чего о пароходе? Ответы приходили неутешительные.
А ведь должны же где-то храниться документы парохода, его судовые журналы? Только через два года удалось узнать, что журналы эти попали каким-то образом не по адресу – в … Центральный архив народного хозяйства СССР. Читались эти журналы словно какой-то увлекательный роман: есть, оказывается, чем похвалиться маленькому пароходику!
Но записи – только половина дела. Хотелось найти и снимки, которых нигде в музеях не было, живых людей, помнящих пароход. Пришлось обратиться за помощью к людям со страниц девяти самых крупных газет Сибири и Дальнего Востока, Ставрополья и Севера нашей Родины.
И вот тогда пошли письма, из которых удалось узнать немало интересного. Писали отовсюду: рабочие Владивостокского морского порта, капитаны дальнего плавания, сотрудники далёких полярных станций, школьники с мыса Шмидта. Больше двадцати фотографических снимков принесла почта, каждому из которых, что называется, цены нет. Отыскался в Москве и старейший из полярников нашей страны, которому было за восемьдесят – Александр Павлович Бочек. В двадцатых годах он плавал на "Ставрополе" помощником капитана.
Так постепенно, шаг за шагом, и накапливался материал для этого документального рассказа.
ПОБЕГ
Майский вечер выдался на удивление тёплым и прозрачным. С тихим ласковым рокотом накатывались на прибрежные камни короткие, казавшиеся в полумраке чёрными, океанские волны, а воздух над Приморским бульваром был настоен на запахе свежей листвы и ещё не распустившихся цветочных почек.
Боцман парохода "Ставрополь" Иван Москаленко чувствовал себя по-настоящему счастливым. И не только потому, что впервые в жизни облачился сегодня в почти новый, купленный по случаю бостоновый костюм в модную мелкую клетку, хотя и это тоже было событием вовсе не таким уж маловажным. Всем своим видом, подходя к заветной лавочке мелкого купчика Берендеева, боцман стремился показать, что ему вовсе не впервой одеваться по-царски.
Но Ксюша, красавица Ксюша, дочка Берендеева, выпорхнув из отцовской лавочки, остановилась перед ним и всплеснула от изумления руками:
– Иван!
Он смущённо прикусил губу и, что всегда делал в подобных случаях, подкрутил пальцами щегольской правый ус кверху:
– Чего ты, Ксюш?
– Костюм на тебе какой, Ванечка! – она схватил его под руку, на мгновение прижавшись к локтю лицом. И Москаленко вдруг ощутил сквозь бостон в клеточку тепло её лица, такого милого и дорогого, с лукавыми серыми глазами и слегка вздёрнутым носиком.
Ксюша нравилась боцману "Ставрополя". Нравилась её манера улыбаться, чуточку опустив книзу уголки тонких губ, нравились её длинные русые волосы, собранные в тугую косу.
Сейчас она шла рядом, и он был счастлив.
– Когда я ещё только училась в гимназии, я страшно хотела побыстрее стать взрослой, – щебетала Ксюша, держа боцмана под руку. – Ты знаешь почему?
– Откуда ж, – добродушно улыбнулся он. – Ты мне не говорила.
– И не скажу, – она звонко захохотала. – Не скажу, а то смеяться будешь.
– Не буду, Ксюш, – просительно пообещал он. – Ты уж скажи.
– Ладно, – смилостивилась она, – смейся, коли тебе угодно. Мне очень хотелось вот так вот пройти по бульвару с самым настоящим моряком. С таким как ты, к примеру, морским волком. И ещё хотелось, чтобы я ему нравилась. Я нравлюсь морскому волку?
Она преградила ему дорогу и спросила уже без тени улыбки в голосе.
– Нравлюсь ведь? Ну, нравлюсь?
Её тонкие трепетные губы были совсем рядом, и они, губы эти, улыбались ему, Ивану Москаленко, самому обыкновенному российскому матросу. И что только нашла в нем эта очаровательная и образованная девушка?!
Он сам не понял, как получилось, но вдруг припал к этим губам, жадно стараясь впитать в себя их чувственную неудержимую молодость.
Ксюша отстранилась не сразу.
– Какой же ты, право, – с ласковым укором сказала она. Но он всё равно почувствовал себя виноватым и опустил голову. Наверное, уши боцмана в это время горели ничуть не менее ярко, чем кормовые пароходные огни.
– Какой же я? – только и спросил он, тяжело вздохнув.
Она рассмеялась и вновь, как ни в чем не бывало, подхватив его под руку, ответила с улыбкой:
– Колючий, вот ты какой! Усы у тебя, как иголки у ёжика. Я ошиблась: ты никакой не волк, ты – морской ёжик. А помнишь, как мы познакомились?
Она сжала его пальцы своими – тонкими и хрупкими:
– Помнишь, да? Я ехала в трамвае, а ты вошел на остановке. И так важно сказал: "Соблаговолите, барышня, ножку с прохода убрать, а то наступить могу ненароком". А потом, конечно же, наступил все-таки. Как медведь, до сих пор болит. Пожалел бы, что ли!
Они шли по бульвару молча. Но она вновь первой нарушила молчание:
– Знаешь, Ванюша, я боюсь. Боюсь, сейчас вдруг проснусь и узнаю, что ничего этого на самом деле не было. Не было тебя, не было этого вечера. Но зато есть в России какая-то революция, убивают друг друга русские люди. Оттого постоянный страх в душе, постоянная тревога. Это ужасно, Ванюша! Сегодня я видела на станции: опять оттуда эшелон с ранеными казаками пришёл. Видимо, фронт неспокоен, нас теснят.
Боже, неужели революция эта доберётся и сюда, к нам? Неужели она помешает всему в жизни и нашему с тобой счастью тоже? Ой, посмотри!
Она остановилась вновь.
– Какой-то митинг, Ванюша. Давай, послушаем, а? – И, не дожидаясь ответа, потащила его к собравшейся у здания общества вспомоществования бедным ученикам довольно значительной толпе.
В последнее время митинги во Владивостоке были явлением достаточно частым, проводились, что называется, по поводу и без повода, и потому последовал Москаленко за Ксюшей без особой охоты. Какой-то господин в мягкой велюровой шляпе "пирожком" проповедовал, взобравшись на мусорный ящик.
– Россия во мраке, господа, в беспросветном и безнадёжном мраке коммунии! – голосил он высоким и довольно неприятным для слуха фальцетом. – Отныне каждый из нас должен отдать себе отчёт в самом главном: Родина-мать потеряна для всех нас навеки. И если мы не предпримем самых решительных мер. . Весь мир, все цивилизованное человечество с надеждой смотрит сейчас сюда, на Дальний Восток. Потому что мы – оплот подлинной свободы, настоящая твердыня русского духа. Мы с вами – лучшие сыны и дочери нашей залитой кровью многострадальной Отчизны. Наконец, господа, создано правительство нашей новой Дальневосточной Республики. Его возглавили известные и уважаемые люди – господа братья Меркуловы. И в этом факте мы, истинные патриоты российские, видим гарантию того, что наступлении коммунии с запада будет остановлено, а время большевиков – время сочтённое. Отсюда пойдут на красных славные части господина барона Унгерна, господина полковника Казагранди и других верных сынов матери-Родины. Пробил последний час большевизма, господа! И мы с вами – его могильщики!
– Опять какие-то политические новости, – капризно улыбнулась Ксюша. – Я ведь совсем не разбираюсь в политике. Да и не женское это дело, верно? Подумаешь, невидаль: какую-то республику создали. Вань, а Вань, – она тронула его за рукав и округлила глаза:
– А правда, что у большевиков всё общее? И жены общие, и спят они под большущим одеялом? Правда, Вань?
Он не нашёлся, что ответить, только пожал с усмешкой плечами: дескать, и как только люди в подобные вещи могут верить?
Но она ущипнула его за руку:
– Почему вы не отвечаете своей даме, о нелюбезный и неразговорчивый кавалер мой? – грозно сдвинув брови к переносице, трагическим тоном спросила Ксюша. – Дама может и даже обязана на вас обидеться.
– Я ведь не согласен с тобой, Ксюш, – пробормотал "кавалер". – Ты большевиков совсем не знаешь.
– Сколь приятно узнать, что вы, сударь мой, придерживаетесь иного мнения! Может быть, вы и вовсе большевик, господин морской волк? – рассмеялась Ксюша. – Признайтесь уж, вам за это ничего не будет. И даже больше – если жены у большевиков не обобществлены, то я против них ничего не имею. Впрочем, говорят ещё, что вся эта самая эмансипация – выдумка некрасивых и непривлекательных женщин. Мне лично она, слава богу, не потребна. Верно ведь, Вань?
Боцман, сражённый только что услышанным не ведомым ему словом, совсем смутился: нет, не пара они, совсем-совсем не пара. И надо бы, как человеку более или менее порядочному, найти в себе силы, чтобы прекратить эти встречи с девушкой. Они – случайность и начались, если честно, если честно признаться, тоже по чистой случайности. Тогда в трамвае к Ксюше прицепился какой-то подгулявший казак в чёрных штанах с широкими красными лампасами. И некому было за девушку заступиться, но оказался рядом Москаленко да швырнул на ближайшей остановке того казака вместе с его штанами и лампасами прямо с набережной в море. Только булькнуло, между прочим! С тех вот самых пор и приходит Иван чуть не каждый вечер к маленькой лавочке Берендеева. Сам старик – Фрол Прокопыч – смотрит на их частые встречи сквозь пальцы: не жених же матрос, а Ксюша пусть позабавится, дивчина она не глупая, лишнего себе не позволит.
В конце бульвара они опустились на притаившуюся под сенью деревьев скамеечку. Ксюша нагнулась, сорвала травинку и сосредоточенно принялась её рассматривать. Иван остро почувствовал необходимость чем-то заполнить паузу. Он вздохнул, судорожно глотнул воздух.
– Вот чего, – сказал, выдавливая из себя слова. -Может, мы того… Не пара я тебе, словом. Неграмотный я ведь, Ксюш.
Она не услышала и не поняла его.
– Красиво как вокруг, Вань! – А потом спохватилась. – Ну и что, коли неграмотный? Научишься, невелика премудрость. Нашёл, право, о чём горевать!
Они посидели несколько минут молча, вдыхая напоенный морской влагой воздух, слушая доносившийся сюда равномерно-тревожные приглушённые вздохи моря. И вдруг где-то в кустах, совсем неподалёку, грохнул револьверный выстрел. За первым – второй, третий, а там выстрелы слились в какой-то тарабарский сплошной треск, будто кто-то по соседству с неудержимой скоростью вращал детскую трещотку, только каких-то гигантских размеров.
На тропинку выскочил из кустов человек среднего роста, одетый в чёрную матросскую блузу. Лица его не различить – довольно темно. На мгновение он остановился и, оглядевшись, быстро побежал в сторону причала.
– Держи! Держи его, проклятого! – неслось сзади. – Хватай его!
Топоча сапогами, на ту тропинку выскочило несколько казаков и толстый офицер с лицом бурачного цвета и револьвером в руке.
– Красный где? – задыхаясь, обратился он к Ивану. – Куда побежал? Отвечай быстрей, служба!
– Туда, – махнул рукой Москаленко в сторону центра города. – Только что, минуты не минуло.
Преследователи рванули в указанном направлении, возобновив свои истошные крики:
– Держи! Держи его! Хватай!!!
И сразу же почти всё стихло.
– Зачем же ты сказал людям неправду, Вань? – строго спросила девушка. – Ты обманул их, а они ведь ловят преступника.
Иван внимательно посмотрел на неё:
– Жалко ведь человека, Ксюш, – пояснил. – Может, он и не виноват вовсе.
Боцман ожидал возражений, но девушка с неожиданной лёгкостью разделила его мнение:
– Может, конечно. Сейчас всё может. Скоро мы уже вовсе не будем отличать красных от белых – и те, и другие, по-моему, самые настоящие разбойники. Вчера в папину лавку зачем-то зашел офицер. Пожилой, представительный такой, в хороших погонах. Набрал товару бог знает сколько. А когда папа протянул руку за деньгами, засмеялся и сказал: "После взятия Москвы, господин торговец, я заплачу вам в двойном размере. А пока запомните, что все мы должны идти на какие-то жертвы ради нашей победы". Какой мерзкий человек, не правда ли? Скажи, Вань. А вот это новое правительство, о котором говорил тот, на митинге… Как ты думаешь, оно и вправду… Москву возьмёт?
– А ты как думаешь, Ксюш?
Она сдвинула к переносице брови и сосредоточенно задумалась.
– Нет, Вань, наверное, не возьмёт. Очень уж далеко отсюда Москва, вон сколько тысяч верст наберётся! Не дойти, наверное.
Стрелки часов приближались к одиннадцати. Позже этого часа строгий Фрол Прокопыч не разрешал Ксюше ходить по неспокойным улицам города, забитым до отказа в любое время суток трезвым и пьяным бесшабашным воинством. Да и самому Москаленко тоже надо было спешить на пароход, стоящий на рейде.
Они расстались со словами, которые всегда и везде говорят влюблённые в подобных случаях:
– До завтра, Вань!
– До завтра, Ксюш…
В темноте он ощутил на себе её пристальный взгляд.
– Что ты, Ксюш?
– Я? – она вздохнула. – Мне… понимаешь ли, мне почему-то показалось сейчас, что мы с тобой больше не увидимся. Впрочем, не обращай внимания, это просто какой-то бред. Но я все равно боюсь: вдруг что-то случится…
Она смотрела на него, наверное, и не ожидая ответа. А он не находил для ответа слов и только вздыхал – один раз, второй…
– Боже мой! – засмеялась Ксюша. – Тебе бы с твоими вздохами играть бедных любовников в провинциальном театре, а ты почему-то плаваешь по морям. Может быть, господин морской ёжик, вам есть смысл сменить профессию?
Хлопнула калитка, и исчезла лёгкая фигурка девушки, оставив после себя только тонкий запах каких-то не известных Ивану духов. Он жадно вдохнул этот волнующий запах и зашагал скоро и решительно в порт. По дороге на минуту остановился – свернул "козью ножку": её на ходу курить всего удобнее. С наслаждением затянулся доброй высушенной махоркой – одно удовольствие! Перед самым возвращением на судно пришлось сделать крюк – заглянуть к одному старинному знакомцу на Приморском бульваре – сказать ему об облавах в городе.
– Сегодня Гаврилов еле-еле от беляков ускользнул, – развёл руками Москаленко. – Если так пойдёт дальше, могут наши им в лапы попасться. Ты предупреди, Васильевич, кого следует.
Бывший кочегар с "Колымы" внимательно посмотрел на запоздалого гостя:
– Спасибо, что предупредил, – с чувством в голосе сказал он. – И хорошо, что зашёл: передай Шмидту решение комитета. Белые собираются снять команды с ваших доброфлотовских судов. Надо не допустить этого, ни в коем случае не допустить! Уходите из порта. Ремонтируйтесь, переждите, но здесь оставаться нельзя. Ненадёжными вас считают, так что подумайте!
– Ну что ж, подумаем, до встречи!
Дежурную шлюпку с дремавшим в ней стриженым матросом-штафиркой нашёл без труда:
– Давай, братишка, дуй к "Ставрополю"!
– Гуляки проклятые, – беззлобно заворчал штафирка, вставляя вёсла в уключины. – Спать не дают до самого утра.
– Спать, братишка, вредно, – рассудительно подтрунил над ним боцман. – Особливо, когда вахту несешь. А вообще-то ты давай свою зарядку живее поделывай. А то до утра на судно не попаду с таким шибким ходом.
Матрос, поплевав на ладони, энергично налёг на вёсла, и они понеслись в северную часть бухты – наиболее удобную и совершенно закрытую от ветров часть Золотого Рога. К пароходу подошли с левого борта. Отозвавшись на окрик вахтенного, Москаленко легко взбежал по трапу наверх. И остановился, удивлённый. Повсюду – в капитанской каюте, в кубрике, на мостике – горел свет. Не спит никто, что ли? Не поверив своим глазам, глянул на часы: половина первого, давно пора бы уже и угомониться.
Стараясь не шуметь, осторожно приоткрыл дверь кубрика. И увидел: все матросы сидят на своих койках, все одеты, все внимательно слушают. А в центре кубрика перед ними стоит сам капитан Генрих Иванович Грюнфильд. Рядом с ним – его второй помощник Август Оттович Шмидт и председатель судового комитета кочегар Корж. Лица у всех напряжённые, сразу видно, что расстроенные. Заметив вошедшего Москаленко, Генрих Иванович обернулся в его сторону.
– Итак, – сказал он негромким усталым голосом, – я подвожу итоги всему мною сказанному. Как вам известно, по возвращении из последнего рейса к устью реки Колымы с товарами для наших факторий мы без дела стоим уже несколько месяцев в порту приписки. Какое здесь, во Владивостоке, положение – вы видите и сами. Не хочу строить каких-либо опрометчивы прогнозов, но положение создаётся весьма и весьма серьёзное. Вчера вновь сформированное правительство господ Меркуловых прислало нам, как и многим другим командам транспортных судов, ультиматум. Нам предлагается с рассветом оставить судно и всем до единого влиться в ряды армии, идти на фронт. Лично я – вне политики. Но я моряк, и мне больно и трудно будет расставаться с нашим пароходом. Поэтому я принял решение посоветоваться с командой, с вами. Я – капитан. Но сегодня спрашиваете не вы меня, а я вас. И вопрос мой очень прост: что делать?
Долго и тяжело молчали моряки. А потом слова попросил Корж, человек преклонных лет, пользующийся у всей команды непререкаемым авторитетом.
– Моё мнение таково, Генрих Иванович, – неторопливо начал он, повернувши своё смуглое, прокопчённое в судовой "преисподней" лицо, – не знаю, конечно, понравятся ли вам мои слова. Но не сказать никак нельзя. Не может быть сейчас людей, стоящих вне политики. Нынче вопрос, братишки, ставится оченно даже просто: либо они – нас, либо мы – их. Буржуев я в виду имею. И не к лицу нам за ихнее грязное дело в окопах гнить да кровь свою вёдрами проливать. Тем более воевать против большевиков. А кто такие эти самые большевики, я вас спрашиваю? Такие же люди, как мы. Только они ещё не только себе, но и нам счастья хотят. Поэтому предлагаю голосовать резолюцию: идти в армию к белякам команда "Ставрополя" отказывается!
– В ультиматуме сказано: в случае отказа команда будет разоружена и арестована, затем предана суду военного трибунала, – вмешался в разговор прямо с порога только что вошедший первый помощник капитана Копкевич. – Думаю, господа, что о подобных вещах забыват нам ни в коей мере не следует. Повиноваться власти – это священный долг моряка.
– Плевать на ихние ультиматумы! – отозвался Корж. – Мало чего той власти захочется! А у нас должна бы иметься соя голова на плечах.
– Потом как бы кровью плевать не пришлось, – иронически сказал Копкевич. – Или изображать вяленую треску меж двух столбов с перекладиной. Сейчас, господа, эти вопросы решаются быстро и очень даже просто.
– Всё равно плевать!
Долго спорили матросы. И вдруг из-за стола встал Шмидт. Невысокого роста, плотный, с аристократическими флотскими усиками и чахоточным цветом лица, он повернулся к капитану:
– Генрих Иванович, что у на с углём и продовольствием?
– Как положено, – вскинул брови Грюнфильд, – запас пятидесяти процентов от полной нормы. А в чем, собственно, дело?
Спросил, да так и не договорил до конца вопроса, с ужасом прочитав ответ на него в сухих и холодных зелёных глазах помощника.
Капитан встал со стула:
– Август Оттович! Неужели вы – серьёзно!? Нет, конечно, скажите, что ваша мысль – не более, чем простая шутка.
– Сейчас, Генрих Иванович, – перебил его тихо, но довольно решительно Шмидт, – сейчас нам с вами, как и всем присутствующим, не до шуток. Сейчас, доложу я вам, впору слезы лить, а не веселиться. Взгляните: до рассвета недалеко, а что будет на рассвете – вы не хуже моего знаете. Вот я и выношу на рассмотрение команды предложение – уйти из Владивостока. В Японии у нас есть невыбранные фонды продовольствия и угля. Остальное – приложится.
– Уйти!? Но, позвольте, господин Шмидт. Куда уйти-то? Не на Колыму же нам возвращаться. Ваше предложение безрассудно.
– Не на Колыму, конечно, Генрих Иванович, – возразил Шмидт, не глядя на него. – Идти нам надо в Китай. Конкретно предлагаю порт Чифу. Он поспокойнее Сингапура или Гонконга. Там и переждём тревожное время. Я лично уверен, что скоро красные будут во Владивостоке: почти вся Россия сейчас принадлежит им. И пароход наш, следовательно, тоже должен принадлежать им. Думаю, что китайские власти даже окажут нам посильную помощь. Я точно знаю, к примеру, что Совет народных комиссаров Красной России обратился к властям Северного и Южного Китая с предложением установить дружественные отношения. Согласитесь: китайцам нужно быть лишёнными здравого смысла, чтобы отвергнуть подобное предложение. Вот почему я предлагаю всем присутствующим решиться на этот шаг и незамедлительно следовать в Чифу. Сел Шимдт, в волнении дёрнув себя за рыжеватую бородку клинышком, а в кубрике ещё долго никто не решался нарушить мёртвую тишину.
"Как же так? – в ужасе подумалось боцману. – Что же это происходит на белом свете? Какой такой Чифу? Ведь завтра… да нет, сегодня уже договорились встретиться… Какие китайцы!?"
– А что? – неожиданно для всех широко улыбнулся Корж, обнажив жёлтые прокуренные, но на удивление крепкие для его лет зубы. – Я думаю, что тут есть к чему прислушаться, над чем умом пораскинуть. Как считаете, братишки? Мне сдаётся, помощник капитана говорит дело.
Потом долго стоял невообразимый шум.
В четыре часа тридцать пять минут утра проголосовали. Корж подсчитал голоса.
– Двадцать четыре за, – объявил он, постучав зачем-то куцым обломком карандаша по столу. – Против – двое. Жаль, господин капитан, что вы так и не разделили мнение большинства. Да и первый помощник ваш с вами во мнении разойтись, видно, побаивается. Впрочем, – Корж ядовито улыбнулся, – впрочем, господин Копкевич это делает, надо полагать, единственно из соображений преклонения перед флотской дисциплиной.