- -
- 100%
- +
Глава 1. Нити судьбы
Запах машинного масла был первым, что научилась различать маленькая Алла, едва появившись на свет. Этот запах въедался в деревянные половицы старого дома на улице Заречной, пропитывал занавески, одежду и даже, казалось, сами души его обитателей. Он был резким и одновременно родным, смешиваясь с ароматами разогретого утюга, пыли от тканей и едва уловимого шоколада, который мать прятала в ящике с нитками для особых случаев.
Посад — маленький провинциальный городок в трёхстах километрах от областного центра — жил своей неторопливой жизнью, и в центре этой жизни, по крайней мере для самой Аллы, находилась швейная фабрика, на которой трудились её родители. Фабрика называлась «Красная швея» и располагалась в длинном двухэтажном здании из серого кирпича на противоположном конце города. Она выпускала мужские сорочки и женские блузы — простые, добротные, без особых изысков, но востребованные в магазинах всего района.
Отец, Николай Степанович, был закройщиком в мужском цехе — высокий, сутуловатый, с вечной сантиметровой лентой на шее. Мать, Елена Петровна, сидела на машинке в женском цехе — невысокая, полноватая, с русыми волосами, убранными в тугой узел. Оба уходили затемно и возвращались затемно, особенно в горячие предпраздничные дни, когда план горел и цеха работали в две смены.
Но была ещё бабушка. Бабушка Анна, мать Николая Степановича, в прошлом держала собственную маленькую мастерскую в уездном городе — обшивала купеческих жён ещё до революции. К тому времени, когда Алла родилась, бабушка уже была на пенсии, сильно сдавала ногами, но руки её помнили всё. Она жила в пристройке к дому на Заречной, где когда-то и располагалась её мастерская. В этой пристройке стоял старый чугунный «Зингер» с ножным приводом, доставшийся бабушке от её собственной матери. Чёрный корпус с золотистыми узорами блестел от ежедневного ухода, хотя заказных вещей бабушка почти не шила — так, подрубала пелёнки, чинила расползшиеся швы, иногда баловала внучку обновками из старых запасов.
Маленькая Алла больше всего на свете любила забираться в бабушкину пристройку. В углу за раскройным столом лежала гора мягких лоскутов — остатки былой роскоши, кусочки бархата, шёлка, плотной шерсти. Алла зарывалась в них, как в сокровища, и замирала, становясь безмолвным свидетелем волшебства.
Бабушка садилась за «Зингер», правая рука ложилась на ручку привода, левая аккуратно придерживала ткань. Нога ритмично нажимала на педаль, и колесо начинало вращаться — сначала медленно, со скрипом, потом всё быстрее, сливаясь в сплошной круг. Игла ходила вверх-вниз, оставляя за собой ровную строчку стежков. Алле казалось, что бабушка не просто шьёт, а оживляет станок, что «Зингер» — это послушный зверь, который признаёт только её руку.
— Смотри, Аллочка, — говорила бабушка мягким, надтреснутым голосом, — игла входит в ткань ровно, не рвёт, а раздвигает нити. Если научишься чувствовать ткань, она сама тебе подскажет, как с ней работать.
В доме хранилась семейная реликвия — старинный напёрсток из почерневшего серебра с гравировкой «А.П. 1897». Бабушка говорила, что он принадлежал ещё её матери, прабабушке Аллы, которая тоже была швеёй. Напёрсток лежал в бархатной шкатулке, и доставали его только по большим праздникам. Мать обещала, что когда-нибудь он достанется Алле. Девочка иногда тайком открывала шкатулку, надевала напёрсток на указательный палец — он был ещё великоват — и смотрела на свет, играющий на потемневшем металле. Ей казалось, что в этом напёрстке заключена душа всех швей их рода.
Первый самостоятельный стежок Алла сделала в шесть лет. Бабушка задремала в кресле, оставив на столе лоскут ситца с воткнутой в него иголкой и ниткой. Алла, повинуясь безотчётному порыву, взяла лоскут и попыталась повторить то, что делала бабушка. Стежок вышел кривой, нитка запуталась, на ткани образовалась складка. Но когда бабушка проснулась и увидела работу внучки, она не заругалась, а внимательно посмотрела и улыбнулась:
— Ну, вот и ты в нашу породу пошла.
С того дня Алла начала шить — сначала простые тряпочки, потом одежду для кукол, а к десяти годам уже могла подрубить край платка или сшить мешочек для мелочей. Бабушка учила её всему, что знала сама: как различать ткани на ощупь, как определять долевую нить, как держать ножницы, чтобы крой выходил ровным. Мать и отец, возвращаясь с фабрики, заставали их вдвоём за «Зингером» и только качали головами:
— Ну, пропадает девка в мастерской, совсем пропадает.
Школа в Посаде была одна, и Алла ходила туда без особого интереса. Уроки она высиживала, но мысли её всегда возвращались к шитью. На переменах она часто доставала блокнот, в котором зарисовывала фасоны платьев — подсмотренные в журналах мод, которые иногда приносили бабушке старые клиентки, или просто придуманные. У неё был острый глаз: она быстро научилась схватывать пропорции, понимать, как ложится драпировка. Учителя считали её тихой, но внутри Аллы горел огонь, которого никто не замечал.
Бабушка умерла, когда Алле было тринадцать. Это случилось зимой, тихо и буднично: легла спать в своей комнатке за печкой и не проснулась. «Зингер» остался стоять в пристройке, но ни мать, ни отец к нему не прикасались — на фабрике работали совсем другие машины, промышленные, быстрые, бездушные. Алла иногда заходила в опустевшую пристройку, проводила рукой по холодному чугунному корпусу и обещала себе, что когда-нибудь снова оживит бабушкин станок. Напёрсток с гравировкой мать убрала в шкаф, сказав:
— Вырастешь — твой будет.
К восемнадцати годам Алла окончила школу и поступила в училище в областном центре — на закройщицу-модельера. Это были два лучших года её юности. Она впервые увидела настоящие цеха, узнала о технологии массового пошива, познакомилась с выкройками из столичных журналов. Но главное — она поняла разницу между фабричным производством и индивидуальной работой. Фабрика штамповала сотни одинаковых блуз; мастерская создавала единственную вещь, которая сидела на конкретной женщине как влитая. Алла сердцем полюбила второе. Ей хотелось работать руками, придумывать фасоны, общаться с клиентками, а не быть винтиком в огромном цеху.
Но когда она с дипломом вернулась в Посад, выбора не было. «Красная швея» оставалась единственным местом в городе, где требовались швеи. Отец замолвил слово начальнику цеха, и Аллу взяли на фабрику — в тот же женский цех, где работала мать. Выдали серый халат, посадили за промышленную машину, показали норму выработки. День за днём Алла прошивала одни и те же швы на одних и тех же блузах. Машинка гудела, игла мелькала, секунды сливались в часы. Ей казалось, что она сидит внутри огромного железного зверя, который перемалывает её вместе с тканями и нитками.
К счастью, судьба сжалилась. Через полтора года после возвращения Аллы в Посаде открылось новое ателье — «Силуэт». Это было событие для городка: частное предприятие в эпоху, когда всё ещё было государственным. Хозяйка, дородная армянка Аида Григорьевна, искала молодых швей с образованием и готова была платить чуть выше фабричной ставки. Алла пришла на собеседование с папкой своих эскизов и бабушкиным напёрстком на пальце — как талисманом. Аида Григорьевна долго рассматривала рисунки, потом молча кивнула и сказала:
— Приходи завтра. Посмотрим, что ты руками умеешь.
В «Силуэте» Алла расцвела. Здесь были не конвейер и норма, а живые заказчицы, обсуждения фасонов, примерки, подгонки по фигуре. Она кроила, шила, придумывала детали. Клиентки быстро заметили новую молодую мастерицу и стали просить именно её. Родители гордились. Мать, выйдя на пенсию, иногда заходила в ателье, садилась в уголок и смотрела, как дочь работает.
— Вот теперь я вижу, что наша порода не перевелась, — говорила она.
Встреча с Виктором произошла в год, когда Алле исполнилось двадцать два. Она возвращалась с работы поздним вечером — засиделась над сложным заказом — и увидела у дома незнакомого мужчину. Он стоял возле столба электропередач, задрав голову, и что-то сосредоточенно рассматривал в сплетении проводов. Высокий, широкоплечий, в форменной робе с нашивкой «Посадские электросети» и с монтёрскими кошками, пристёгнутыми к поясу. У ног его стоял ящик с инструментами. Услышав шаги, он обернулся, и Алла увидела его лицо — открытое, с ясными серыми глазами и лёгкой улыбкой.
— Провода перетягиваю, — пояснил он, хотя она ни о чём не спрашивала. — Электричество барахлит, а к зиме надо, чтоб как часы работало. У меня тут испытательный срок, так что стараюсь показать себя.
Виктор Королёв оказался электромонтёром, приехавшим в Посад по направлению из областного центра. Его взяли на временную ставку в местную электросетевую компанию — ту самую, что отвечала за всё электроснабжение городка и окрестных деревень. Начальник обещал оформить на постоянную, если парень проявит себя. Виктор, в отличие от многих, не ждал поблажек: он горел желанием работать, и каждый столб на его участке был приведён в идеальный порядок.
Алла, обычно стеснительная с незнакомцами, вдруг почувствовала себя легко и свободно. Виктор держался просто, не пытался произвести впечатление, но в каждом его слове чувствовалась основательность, какая-то внутренняя надёжность.
— Электросети? — переспросила Алла. — А я в ателье работаю, швея.
— Ну, значит, оба при деле, — улыбнулся он. — Иголки и провода — это, считай, одного поля ягоды: и там и там контакт нужен.
Он починил проводку в бабушкиной пристройке за один вечер — та как раз начала барахлить, и Алла боялась включать «Зингер». Попутно рассмешил её шуткой о том, что портновские ножницы и кусачки — «инструменты одного поля, только одни для тряпочек, а другие для проводов». Через месяц они уже не могли представить себе жизни друг без друга.
Они поженились через год. Свадьба была скромная, но душевная — во дворе дома на Заречной накрыли длинный стол, собрали соседей, родню из окрестных деревень. Мать Аллы сшила дочери подвенечное платье сама — из белого крепдешина с кружевной отделкой, которое потом ещё долго обсуждали посадские модницы. Алла в этом платье чувствовала себя принцессой, а Виктор, надев парадный костюм, выглядел так, словно всю жизнь носил только смокинги, а не рабочую робу.
Медовый месяц они провели не на море, а дома — денег на путешествия не было, да и заказов у Аллы скопилось много. Но она была счастлива. Ей нравилось просыпаться рядом с мужем, готовить ему завтрак, обсуждать планы на день. Вскоре после свадьбы Виктора зачислили на полную ставку в «Посадские электросети» — начальник сдержал слово. Работа была нелёгкая: целыми днями он пропадал на линии, обслуживая столбы, трансформаторы, подстанции. Но платили стабильно и даже выделяли рабочую форму с зимним тулупом. В свободное время Виктор помогал в пристройке — подкручивал, чинил, мастерил полки. Он даже соорудил для Аллы специальный стеллаж для лекал, которым она невероятно гордилась.
Рождение близнецов стало главным событием в их жизни. Алла узнала о двойне на пятом месяце, когда врач в районной больнице, выслушав живот, вдруг удивлённо приподнял бровь и сказал:
— А у вас там не один, а двое.
Виктор, узнав новость, сначала побледнел, потом рассмеялся и закружил жену по комнате, приговаривая:
— Ну, Алка, ну ты даёшь! Сразу комплект!
Роды прошли тяжело, но благополучно. На свет появились два мальчика-одногодка — Максим и Михаил. Крошечные, краснолицые, горластые, они с первых минут заявили о себе так громко, что медсёстры только качали головами. Дом наполнился новыми запахами — детского мыла, кипячёных пелёнок, молока. Алла разрывалась между младенцами и работой в ателье, часто брала заказы на дом, работая по ночам, когда дети наконец засыпали. Мать, ещё крепкая в те годы, помогала как могла, но и её сил хватало не на всё. Виктор приходил с линии уставший, но всё равно брал на себя часть домашних дел, и Алла в очередной раз думала, как ей повезло с мужем.
Девяностые наступили постепенно, подкрались, как сырость в подвал. Сначала это были только тревожные разговоры по телевизору и у соседей, пустые полки в магазинах, талоны на сахар. Потом перестали платить зарплату в электросетях — сначала задерживали на месяц, потом на два, потом выдавали сущие копейки, которых едва хватало на хлеб. Виктор, чтобы вытянуть семью, всё чаще брал частные заказы: починить проводку в старом доме, сменить счётчик бабушке, наладить свет в гаражах. Деньги приносил хоть и небольшие, зато живые, наличными. Алла провожала его вечерами, когда он уходил с монтажным поясом через плечо в чужие квартиры, и молилась, чтобы хоть эти заработки не иссякли.
Но вслед за электросетями настала очередь «Силуэта». Люди перестали заказывать новую одежду: деньги уходили на еду. Аида Григорьевна держалась до последнего, распродавала ткани со склада, предлагала скидки, но клиенток становилось всё меньше. В один из пасмурных дней она собрала швей, выложила на стол конверты с остатками зарплаты и, пряча слёзы, сказала:
— Девочки, я закрываюсь. Простите.
Алла вышла на улицу с последним конвертом в кармане и остановилась, не зная, куда идти. Фабрика «Красная швея» к тому времени тоже дышала на ладан и новых работников не брала. Дома ждали двое голодных мальчишек. В кошельке гулял ветер. И впервые за многие годы Алла почувствовала, как земля уходит из-под ног. Она ещё не знала, что это только начало падения. Что главные испытания ждут впереди. И что руки, умевшие творить красоту, скоро возьмутся за нож совсем по-другому.
Последний конверт из «Силуэта» Алла истратила за две недели. Деньги разошлись на самое необходимое — хлеб, молоко для близнецов, пачку дешёвых макарон. Она обошла все места в Посаде, где могла бы пригодиться швея: фабрика «Красная швея» ответила, что набирает только на полставки и только по знакомству, частных заказчиков не было вовсе. Рынок, куда она сунулась предложить подшивать брюки и укорачивать рукава, встретил её хмурыми лицами — там своих таких стояло с десяток, и все сидели без клиентов.
К концу месяца Алла поняла то, во что боялась поверить: работы нет. Совсем.
Виктор держался дольше. Электросети, в которых он проработал почти десять лет, ещё теплились: зарплату задерживали, но обещали выплатить «при первой возможности». Он по-прежнему уходил вечерами на частные вызовы — менять розетки, чинить проводку в старых домах, тянуть свет в гаражи. Однако и этот ручеёк начал пересыхать. Люди расплачивались не деньгами, а самогоном, соленьями, старой одеждой. В иной день Виктор возвращался с бутылкой мутной жидкости и банкой огурцов, и это был весь их заработок.
— Ничего, Алка, — говорил он, разливая мутное пойло по гранёным стаканам. — Перебьёмся. Я мужик, я найду.
Но в его голосе уже не было прежней уверенности. Он всё чаще задерживался у соседа-собутыльника, а вернувшись, садился к столу и молча пил. Сначала понемногу, потом всё больше. Алла поначалу не притрагивалась к стакану — ей нужно было кормить детей, стирать, искать хоть какой-то приработок. Но когда в доме кончились последние крупы, а Максим и Михаил в очередной раз заплакали от голода, она взяла протянутый мужем стакан и выпила залпом. Жидкость обожгла горло, но на душе стало чуть легче. И это было самое страшное.
Пить стали вместе. Сначала по вечерам, после того как уложат детей, — чтобы снять усталость и забыть о пустом холодильнике. Потом начинали раньше. Потом уже с утра, потому что без этого начинали трястись руки и накатывала такая тоска, что хотелось лезть на стену. Виктор перестал ходить на частные вызовы — кому нужен пьяный электрик? Да и вызовов этих почти не осталось: Посад нищал, люди сами разбирали проводку и сдавали цветной металл. Алла тоже перестала искать работу. Стыдно было выходить из дома с опухшим лицом и трясущимися пальцами.
Их дом, когда-то полный тепла и стрекота бабушкиного «Зингера», превратился в берлогу. В углах скапливалась грязь, немытая посуда горой стояла в раковине, повсюду валялись пустые бутылки. Алла, проходя мимо зеркала, не узнавала себя: из мутного стекла на неё смотрела опухшая женщина с потухшими глазами и всклокоченными волосами. Иногда она вспоминала, как мать сидела за машинкой и говорила: «Если научишься чувствовать ткань, она сама тебе подскажет». Теперь её пальцы чувствовали только холодный бок стакана.
Характер Аллы менялся вместе с внешностью. Прежде тихая, терпеливая, она стала раздражительной, вспыхивала от любого пустяка. На детей кричала без повода, могла шлёпнуть ни за что. Максим и Михаил, когда-то весёлые и горластые, теперь притихали, заслышав шаги матери, и старались не попадаться на глаза. Виктор тоже менялся. Из спокойного, основательного мужика он превратился в угрюмого, вечно недовольного пьяницу, готового взорваться в любую секунду.
Ссоры начались с мелочей — не так поставила стакан, не там бросила куртку. Потом перешли в скандалы с битьём посуды. Соседи за стеной сначала стучали, потом вызывали участкового. Участковый, старый знакомый ещё по школе, разводил руками:
— Алка, Витька, вы чего творите? У вас же пацаны.
После его ухода наступало краткое перемирие, а через день всё начиналось по новой.
В тот роковой день с утра зарядил дождь. Серая морось висела над Посадом, превращая улицы в грязное месиво. Дети с самого утра канючили есть — в доме не было ни крошки. Виктор, злой с похмелья, ушёл к соседу и вернулся через час с литровой банкой мутного первача. Сели за стол. Пили молча. Первая, вторая, третья стопка.
— Ты хоть бы детей покормила, — бросил Виктор, не глядя на жену.
— На что? — взвилась Алла. — Ты денег принёс? Или мне воздухом их кормить?
— Я пашу как вол, а ты сидишь дома и ноешь!
— Пашешь? — Алла вскочила, опрокинув стул. — Где твои заработки? Где еда? Ты уже месяц как бутылку из рук не выпускаешь!
Виктор поднялся медленно, тяжело опираясь на стол. Лицо его побагровело. В пьяном тумане он уже не соображал, кто перед ним. Перед ним стояла не жена, а враг, который требовал невозможного.
— Заткнись, — сказал он глухо. — Заткнись, пока я тебя не успокоил.
— А то что? — Алла шагнула к нему, сама не понимая, что делает. Гнев, копившийся годами, выплёскивался наружу. — Ударишь? Давай! Ты же мужик! Докажи!
Он замахнулся. Тяжёлая, набрякшая от пьянства рука пошла вперёд — целясь в лицо, в переносицу. Алла успела отшатнуться, но кулак всё равно задел ей скулу, и из глаз посыпались искры. От боли и обиды что-то оборвалось у неё внутри. Что-то, что ещё держало её над пропастью.
На столе лежал закройный нож. Тот самый, бабушкин, с наборной деревянной ручкой и широким лезвием, сточенным за десятилетия. Алла схватила его не думая — рука сама потянулась, как тянулась когда-то к игле и напёрстку. Вся ловкость швеи, все годы работы с тонкими материями в одно мгновение обратились против мужа. Она сделала шаг вперёд и ударила. Нож вошёл в шею Виктора с той же точностью, с какой игла входила в ткань. Раз — и лезвие рассекло плоть и сосуды. Кровь хлынула на стол, на остатки закуски, на грязные стаканы. Виктор захрипел, схватился за горло, сделал шаг назад и рухнул на пол, увлекая за собой стул. Из раны толчками выходила кровь — чёрная, густая, совсем не похожая на ту, что показывают в кино. Он дёрнулся ещё пару раз и затих.
Алла стояла над ним с ножом в руке. В ушах звенело. В горле застрял крик, но вырваться не смог. Она смотрела на мужа, с которым прожила двенадцать лет, на его застывающее лицо, и не узнавала его. Будто это был чужой человек, случайно оказавшийся в её доме.
Дети. Она вспомнила о детях. Бросив нож, она кинулась в спальню. Максим и Михаил сидели на старой раскладушке, прижавшись друг к другу, бледные, с круглыми от ужаса глазами. Они всё слышали.
— Сидите здесь, — прошептала Алла севшим голосом. — Сидите тихо.
Потом она вышла на крыльцо, опустилась на ступеньку и села. Дождь кончился. Небо над Посадом расчищалось, показывая равнодушные звёзды. Где-то вдалеке лаяла собака. Алла посидела немного, встала и пошла к соседке — вызывать милицию.
Приехали быстро. Алла не пыталась бежать, не пыталась врать. Стояла, привалившись к косяку, и спокойно отвечала на вопросы. Следователь, молодой лейтенант с прыщавым лицом, удивлённо смотрел на эту маленькую опухшую женщину, которая только что убила собственного мужа и говорила об этом, словно о рутинной работе.
— Вину признаю, — сказала она, когда он закончил протокол. — Что тут признавать. Убила.
Суд был скорым. Адвокат, выделенный государством, пытался напирать на состояние аффекта, на годы беспробудного пьянства, на то, что муж поднял на неё руку первым. Но Алла сама всё испортила: на вопрос судьи, раскаивается ли она, она только пожала плечами.
— Не знаю, — сказала она, глядя куда-то в пол. — Наверное. Но назад уже не вернёшь.
Шесть лет общего режима. Когда зачитывали приговор, она думала не о себе, а о мальчиках. Их определили в интернат в районном центре — два мальчика-одногодка, Максим и Михаил, с глазами, полными ужаса, который им теперь предстояло носить в себе всю жизнь.
Им разрешили попрощаться перед отправкой. Алла обняла обоих, прижала к себе, вдохнула запах их волос — немытых, но родных. Сыновья плакали, а у неё слёз уже не было.
— Я вернусь, — шепнула она. — Обязательно вернусь. Ждите.
В камере следственного изолятора было холодно и серо. Койка, привинченная к полу, откидной столик, зарешеченное окно под потолком. Алла села на жёсткий матрас и впервые за долгое время осталась одна. Тишина давила на уши, и в этой тишине она наконец услышала собственные мысли. Она подняла руки и посмотрела на них. Те самые руки, которые когда-то держали бабушкин напёрсток, гладили лоскуты, кроили шёлк и выводили ровные строчки на «Зингере». Теперь они отняли жизнь. Пальцы ещё помнили, как сжимать рукоять ножа, и это воспоминание было таким же чётким, как память о том, как заправлять нитку в иглу.
Алла сжала кулаки и закрыла глаза. Где-то далеко, за стенами изолятора, остались Посад, старый дом на Заречной, могила мужа, плачущие дети. Впереди были шесть лет неволи. Она ещё не знала, куда её отправят и какой окажется та жизнь. Знала только, что швейная династия прервалась. Напёрсток с гравировкой «А.П. 1897» остался лежать в бархатной шкатулке в опустевшем доме. «Зингер» покрывался пылью. А сама Алла Королёва, мать, швея в третьем поколении, теперь была просто осуждённой, ожидающей этапа.
За две тысячи километров от Посада и за много лет до того, как Алла впервые взяла в руки закройный нож с иной целью, в старом глиняном доме с тутовником во дворе родилась Лейла. Это случилось в Андижане, когда Узбекистан ещё был частью большой страны. Отец, Искандер Каримович, держал ткацкую мастерскую, доставшуюся от деда, — десяток станков, артель работниц, рулоны шёлка, которые расходились по всему Союзу. Мать, Гульнара, была женщиной тихой и болезненной, но с удивительными руками — она вышивала золотом и бисером, и её работы покупали даже из Москвы.
Первые годы жизни Лейла помнила смутно — как сон, сотканный из запахов пряностей, горячей лепёшки из тандыра и стрекота сверчков в ночи. Ей было три, когда начались волнения, и четыре, когда отец объявил:
— Уезжаем.
Он был человеком решительным и дальновидным. Распродал станки, собрал сбережения, погрузил жену, дочь и несколько тюков с лучшими тканями в поезд. Ехали долго, через степи и города, пока не добрались до России — в крупный промышленный центр на Волге, где у отца были старые деловые партнёры.
На новом месте Искандер Каримович начал с нуля. Снял склад на окраине, потом лавку на центральном рынке, потом арендовал цех. К середине девяностых он уже был одним из крупнейших импортёров тканей в регионе: возил шёлк, атлас, бархат из Узбекистана, Турции, Ирана. Деньги потекли рекой. Семья переехала в просторную квартиру в центре города, а позже — в двухэтажный особняк с мраморной лестницей, построенный на восточный лад, но с русской основательностью.
Лейла росла среди тканей. Это была её стихия с младенчества. Пока другие девочки играли в куклы, она пропадала на отцовском складе — огромном помещении, уставленном рулонами материи всех мыслимых цветов и фактур. Она трогала их, мяла в руках, прикладывала к лицу и к щекам, училась различать холодок натурального шёлка, мягкость кашемира, скользкость атласа, зернистость жаккарда. Отец, видя интерес дочери, не мешал, а только посмеивался в усы: