- -
- 100%
- +
— Кровь предков. Ткани — наше всё.
Но кроме тканей, была у Лейлы и другая страсть, появившаяся неожиданно. В десять лет она впервые попала в компанию старших двоюродных братьев, которые принесли приставку с игрой Mortal Kombat. На экране мелькали фигуры бойцов, с дикими криками разрывающих друг друга в клочья. Мальчишки вопили от восторга, а Лейла сидела, вцепившись в джойстик, и не могла оторваться. Её завораживали не кровь и жестокость, а точность движений, танец смерти, синхронность ударов. Особенно ей полюбилась Китана — воительница с веерами-лезвиями.
— Вот это женщина, — думала Лейла, — красивая и смертельно опасная. Не то что эти дуры из сказок про принцесс.
Увлечение не прошло. Напротив, оно переросло в нечто серьёзное. В тринадцать Лейла записалась в секцию метания ножей при местном спортивном клубе — к ужасу матери и удивлению отца. Мать хваталась за сердце: девочка из приличной семьи, и вдруг — ножи! Но Искандер Каримович, вспомнив собственный путь через опасности и риск, неожиданно поддержал дочь.
— Пусть учится, — сказал он жене. — Жизнь — штука жёсткая. Пусть умеет за себя постоять.
Секция располагалась в полуподвальном помещении, пропахшем потом и железом. Тренер, сухой жилистый мужчина с лицом, изрезанным шрамами, сначала принял Лейлу со снисходительной усмешкой:
— Девочка, ты не ошиблась дверью?
Но она не смутилась. Взяла учебный нож, встала к мишени и с первого же раза послала его в центральный круг. Тренер замолчал, прищурился и кивнул:
— Оставайся.
Дальше пошло как в сказке, только вместо волшебной палочки у Лейлы были кинжалы. Она оказалась прирождённым метателем: глазомер, координация, хладнокровие — всё было при ней. Через год тренировок она уже обходила старших учеников. Ещё через год — выступала на городских соревнованиях и брала призы. Её коронным номером стало парное метание: по два ножа одновременно, в две разные мишени. Зрители замирали, когда эта черноволосая девочка с сосредоточенным лицом выходила на рубеж, и зал взрывался аплодисментами, когда оба кинжала вонзались точно в центр.
Тренер, нахватавшийся восточных единоборств в армии, добавил к метанию фехтование на кинжалах — парную работу в стойке. Лейла освоила и это. В тренировочных спаррингах она была молниеносна: левый кинжал отводит удар, правый поражает цель. Движения — экономные, точные, без лишней суеты. Тренер качал головой и говорил, что у неё «восточная пластика смерти». Она запомнила это выражение. Оно ей нравилось.
Однако, став королевой секции, Лейла не забросила и другое своё увлечение. Напротив, оно расцвело с новой силой. Ткани отцовского склада словно ждали, когда она вернётся к ним, и в четырнадцать лет Лейла начала шить. Начала с простого: юбки, блузы, шарфы. Благо, материала было вдоволь — отец разрешал брать любые отрезы. Но очень скоро простые вещи ей наскучили. Лейла стала придумывать свои фасоны, смешивать несочетаемое: восточный крой с европейским силуэтом, традиционные узбекские вышивки с дерзкими асимметричными линиями. Она не признавала выкроек из журналов — кроила на глаз, полагаясь на интуицию и чувство ткани. Первые опыты были неудачными, но Лейла упорно перешивала, подгоняла, доводила до совершенства. К шестнадцати годам она одевала себя сама. Её наряды были вычурными, смелыми, порой вызывающими — но всегда безупречного вкуса. Узкое платье из алого шёлка с разрезом до бедра, расшитое золотой нитью, которое она надела на день рождения отца, произвело фурор. Гости-бизнесмены переглядывались:
— Искандер, твоя дочь — дизайнер.
Лейла, услышав это, впервые подумала, что могла бы заниматься этим всерьёз.
Параллельно она продолжала метать ножи. Секция, соревнования, медали — это стало частью её жизни, как чистка зубов или утренний кофе. Она уже не представляла себя без этого. И странным образом два её увлечения — холодная сталь и струящийся шёлк — дополняли друг друга. В бою она чувствовала ритм, как в шитье; в шитье — точность и хладнокровие, как в бою.
К восемнадцати годам Лейла превратилась в ослепительную красавицу. Высокая, длинноногая, с точёной фигурой — плечи развёрнуты, спина прямая, походка плавная и стремительная одновременно. Чёрные волосы, густые и блестящие, спускались ниже пояса — она никогда их не стригла, только подравнивала кончики. Лицо — с высокими скулами, большими тёмно-карими глазами вразлёт и чётко очерченным ртом — было той редкой восточной красоты, что заставляет оборачиваться на улице. Добавьте к этому безупречную осанку, выработанную годами тренировок, и получите женщину, которая входила в любое помещение как королева.
Одевалась Лейла только в свои творения — и этим тоже привлекала внимание. На вечеринках, куда её охотно приглашали, она появлялась в умопомрачительных нарядах: то в облегающем комбинезоне из серебристого атласа, то в платье-кимоно с широкими рукавами и поясом-оби, то в чём-то совсем футуристичном, с асимметричными вырезами и вставками из кожи. Местная золотая молодёжь немедленно объявила её иконой стиля. Девушки пытались подражать, юноши толпами добивались внимания. Лейла принимала восхищение благосклонно, но без особого интереса. Она уже знала себе цену.
— Ты бы своё ателье открывала, — говорили подружки. — С твоим вкусом и с папиными связями — да ты озолотишься.
— Может, и открою, — отвечала Лейла, но в голосе её звучала нерешительность. Ей нравилось шить для себя, но превращать это в бизнес казалось скучным. Она ещё не нашла того, что по-настоящему захватило бы её целиком.
Отец смотрел на дочь с гордостью и тревогой одновременно. Гордость — потому что она выросла красавицей, умницей, спортсменкой и рукодельницей в одном флаконе. Тревога — потому что такая дочь требовала особого подхода. Искандер Каримович был человеком старой закалки и считал, что женщина должна быть при муже, при солидном и надёжном. Он уже присматривался к сыновьям своих деловых партнёров — молодым людям с хорошим образованием и большими перспективами.
— Пора думать о семье, — говорил он дочери за ужином, когда они сидели в просторной гостиной особняка. — Ты уже взрослая. Нужно, чтобы у тебя был муж, дом, дети.
Лейла, только что вернувшаяся с тренировки (она продолжала посещать секцию, хотя уже не выступала на соревнованиях), только усмехалась. Муж? Дети? Ей казалось, что вся эта семейная жизнь — удел слабых. Она видела себя иначе: свободной, независимой, ни перед кем не отчитывающейся. Но открыто спорить с отцом не решалась — уважение к старшим было в крови.
— Успеется, папа, — отвечала она, утыкаясь в тарелку с пловом. — Я ещё молодая.
— Молодость быстро проходит, — вздыхал Искандер Каримович. — А хорошие женихи разбираются.
И он уже знал, о ком говорит. Мирлан, сын его старого партнёра по бизнесу, учился в Москве, но должен был вот-вот вернуться. Красивый, образованный, из уважаемой семьи. Искандер Каримович уже переговорил с его отцом, и оба сошлись во мнении, что союз их детей был бы идеален. Оставалось только познакомить молодых людей и дать им время понравиться друг другу.
Лейла пока ничего не знала об этом плане. Она жила в своём мире — тренировки, ткани, вечеринки, эскизы новых нарядов. В её комнате на втором этаже особняка стояли манекен, швейная машинка и целая стена, уставленная рулонами отборного шёлка. По ночам, когда город затихал, она садилась кроить и шить, создавая очередной шедевр. В эти часы она была по-настоящему счастлива — наедине с тканью, иглой и собственным воображением.
И всё же смутное предчувствие перемен уже витало в воздухе. Отец стал чаще заговаривать о том, что ей пора остепениться. Мать, поправившаяся после долгой болезни, демонстративно перебирала фамильные украшения:
— Это тебе на свадьбу.
Братья отца, приезжая в гости, обменивались многозначительными взглядами. Лейла чувствовала: вокруг неё что-то затевается. Но она была слишком занята собой, чтобы вникать в детали. Она не знала, что нити её судьбы уже сплетаются в узор, которого она не выбирала. Не знала, что Мирлан скоро появится в её жизни — и что её умение обращаться с кинжалами окажется востребованным совсем не так, как на соревнованиях. Не знала, что красота и талант приведут её не на подиум, а на скамью подсудимых. Пока же она была просто Лейлой — девушкой с глазами, полными огня, и руками, умевшими создавать красоту и разить насмерть с одинаковой лёгкостью.
Мирлан появился в её жизни ранней осенью, когда листья в городском парке только начинали желтеть, а воздух становился прозрачным и ломким. Отец пригласил его на семейный ужин — как старого друзья, с которым они вместе вели дела. Искандер Каримович был сама невинность:
— Познакомься, дочка, это сын дяди Рустама, вы же детьми играли когда-то в Андижане.
Лейла смутно помнила того карапуза, что носился с ней по тутовнику и дёргал за косы. Теперь в гостиную вошёл совсем другой человек. Мирлан оказался высоким, широкоплечим, с холёным лицом и уверенной посадкой головы. Одет был с иголочки — московский покрой, дорогой кашемировый свитер, часы швейцарские. Говорил он легко, красиво, с лёгкой иронией, умел слушать и ещё лучше — рассказывать. Учился в Москве, в престижном экономическом институте, но в разговоре не кичился учёбой, а больше расспрашивал Лейлу о её увлечениях. Услышав про метание ножей, он сначала не поверил, а когда Лейла показала ему фотографии с соревнований, долго качал головой, смеялся и называл её «царицей ножей».
— Не царица, — поправляла она, — царица была Китана.
— Кто?
— Из Mortal Kombat. Веера-лезвия. Ты не играл?
— Я больше по экономическим стратегиям, — признался Мирлан. — Но ради тебя готов освоить.
Это «ради тебя» прозвучало так просто и искренне, что Лейла, обычно нечувствительная к комплиментам, вдруг смутилась. Отец, наблюдавший за ними из-за стола, удовлетворённо хмыкнул в усы.
Ухаживания начались на следующий день. Мирлан позвонил, предложил прогуляться по набережной. Лейла согласилась — не потому что он ей сразу понравился, а скорее из любопытства. Она привыкла к вниманию мужчин, но всегда держала их на расстоянии, и ни один не задерживался дольше пары недель. Мирлан, однако, вёл себя иначе. Не давил, не лез с пошлыми намёками, не пытался пустить пыль в глаза. Он просто был рядом — и с ним было легко. Они гуляли по осеннему городу, заходили в кофейни, ездили за город на пикники с друзьями. Мирлан рассказывал о Москве, о своей учёбе, о планах открыть инвестиционный фонд. Лейла показывала ему свои наряды, и он смотрел на них не как мужчина, оценивающий женщину, а как ценитель, разбирающийся в искусстве. Она ловила себя на том, что ждёт его звонков, что готовится к встречам тщательнее обычного, что улыбается без причины. Впервые в жизни она по-настоящему влюбилась.
Через два месяца Мирлан сделал предложение. Не пафосное, с кольцом и оркестром, а тихое, почти домашнее — когда они сидели у неё в комнате, и он вдруг взял её за руки и сказал:
— Лейла, я хочу, чтобы ты стала моей женой.
Она, не задумываясь ни секунды, ответила:
— Да.
Отцы просияли. Искандер Каримович и Рустам Алиевич ударили по рукам, назначили помолвку, начали обсуждать детали свадьбы. Восточные традиции требовали размаха: триста гостей, лучший ресторан в городе, караван машин. Лейла, всегда любившая быть в центре внимания, теперь вдруг думала только о том, как скорее остаться с Мирланом наедине. Она строила планы: они будут жить в Москве, она откроет ателье, он — свой бизнес. Она бросит тренировки? Нет, не бросит. Она уговорит его пойти с ней в спарринг. Он увидит, как она управляется с кинжалами, и будет гордиться ею, как гордился отец.
Помолвка состоялась в загородном ресторане. Лейла надела платье собственной работы — из тёмно-вишнёвого бархата, расшитое серебряной нитью, с длинными летящими рукавами. Гости ахали. Мирлан держал её за руку весь вечер и не сводил с неё глаз. Искандер Каримович, поднимая тост, едва сдерживал слёзы гордости. Это был лучший вечер в жизни Лейлы — и последний счастливый.
Через три дня после помолвки ей позвонила Зарина — старая подруга по секции, с которой они когда-то вместе метали ножи. Голос у неё был странный, напряжённый.
— Лейла, ты только не кипятись сразу. Я должна тебе кое-что показать.
Встретились в кафе на нейтральной территории. Зарина без лишних слов положила на стол телефон. На экране горела фотография: Мирлан в дорогом ресторане, и рядом с ним — девушка. Блондинка с голубыми глазами, модельной внешности. Он держит её за руку и смеётся.
— Откуда это? — спросила Лейла. Голос был чужим, механическим, будто не её.
— Из Москвы. Моя двоюродная сестра учится там же. Говорит, они вместе уже полгода, снимают квартиру. Прости, Лейла. Я думала, ты должна знать.
Лейла сидела неподвижно, глядя на фотографию. Внутри неё будто что-то оборвалось — тугая струна, державшая всю конструкцию её счастья. Она не закричала, не заплакала. Просто отодвинула телефон, поблагодарила Зарину и вышла из кафе. По дороге домой она повторяла себе: это ошибка, это фальшивка, это кто-то хочет разрушить их отношения. Но ледяной ком в животе говорил об обратном.
Дома она позвонила отцу. Не стала ничего объяснять, только попросила контакты частного детектива — того самого, которого Искандер Каримович иногда нанимал для проверки деловых партнёров. Отец, почувствовав неладное, попытался расспрашивать, но Лейла отрезала:
— Потом, папа. Всё потом.
Детектив, сухой и деловитый мужчина с незапоминающимся лицом, выслушал её спокойно и попросил неделю. Через семь дней он положил перед ней папку. Фотографии. Распечатки сообщений. Счета из ресторанов и отелей. Москва, Казань, Петербург — везде Мирлан появлялся с одной и той же голубоглазой спутницей. Роман длился почти год — начался задолго до знакомства с Лейлой и продолжался вплоть до вчерашнего дня. Снимки были датированы: через два дня после помолвки Мирлан уже сидел с блондинкой в «Пушкине», отмечая что-то шампанским.
Лейла просмотрела все до единого. Собрала в стопку, выровняла уголки. Поблагодарила детектива, расплатилась и отпустила. Оставшись одна, она долго сидела в пустой квартире, и в тишине было слышно только, как тикают часы на стене. Ей не хотелось плакать. Ей хотелось убивать.
Восточная кровь, о которой так часто говорили в семье, закипела в ней, как вода в казане. Это не была вспышка гнева — это было холодное, расчётливое, древнее бешенство. Лейла чувствовала, как внутри неё просыпается что-то, чего она раньше не знала. Тренировки по метанию ножей, спарринги в подвале, годы вырабатывания хладнокровия — всё это вдруг обрело новую, страшную цель. Её предали. Её унизили. Её использовали как прикрытие, пока настоящая женщина ждала его в Москве.
Она набрала номер Мирлана. Голос был спокойным, почти ласковым.
— Мирлан, нам нужно поговорить. Серьёзно. Приезжай завтра вечером, родители уехали на дачу, мы будем одни. Я хочу всё наладить.
Он согласился сразу, и в его голосе она услышала нотки облегчения — наверное, думал, что она хочет обсудить меню для свадьбы. Положив трубку, Лейла подошла к шкафу, где в особой шкатулке, обитой бархатом, хранились фамильные кинжалы. Их подарил отец, когда она выиграла свои первые крупные соревнования: два узких клинка дамасской стали с рукоятями из чёрного дерева. Острые, как бритва, сбалансированные так, что ложились в руку словно продолжение пальцев. Она проверила лезвия пальцем, и на коже выступила капелька крови. Хорошо.
Она отрепетировала всё за ночь. Как будет стоять, что скажет, в какой момент покажет фотографии. Вспомнила движения из Mortal Kombat — тот самый добивающий приём Китаны, который она сотни раз прокручивала на экране. Два веера-лезвия входят в шею противника синхронно, с двух сторон. У неё нет вееров, но есть два кинжала. Этого достаточно.
Вечером следующего дня Мирлан приехал в особняк. Красивый, вальяжный, с букетом алых роз. Прошёл в гостиную, обнял её, поцеловал в щёку.
— Ну, что ты хотела обсудить, принцесса?
Лейла отстранилась. Взяла со стола папку, протянула ему. Он открыл — и лицо его изменилось мгновенно. Румянец схлынул, оставив бледную маску. Он перебирал фотографии одну за другой, и пальцы его дрожали.
— Ты следила за мной? — спросил он охрипшим голосом. Потом, видимо, решил, что отрицать бесполезно, и его тон стал жёстким. — Ладно, слушай. Это ничего не значит. Это просто интрижка. Я мужчина, у меня есть потребности. Ты что, думала, я буду тебя ждать, пока ты играешь в свои ножички?
— Ты сделал мне предложение, — сказала Лейла тихо.
— Ну и что? — он швырнул папку на стол. — Ты красивая, да. Ты из хорошей семьи. Из тебя выйдет отличная жена. А эта… — он кивнул на фото, — просто развлечение. Не мерзавь, Лейла. Будь умнее.
Последнее слово хлестнуло её, как пощёчина. Не мерзавь. Будь умнее. Пока она зашивалась по ночам над новыми нарядами, чтобы выглядеть для него безупречно, пока она мечтала об их совместной жизни, он спал с другой и называл это «развлечением».
Лейла вскочила. Движение было таким быстрым, что Мирлан не успел отреагировать. Она выхватила кинжалы из скрытых ножен на поясе — они были при ней всё время, прикрытые длинной туникой. Два клинка сверкнули в свете люстры. Мирлан отшатнулся, выставив руки, но ноги его будто приросли к полу. Он смотрел на неё с тем самым выражением, которое она столько раз видела на лицах проигравших на ринге: парализующий ужас, смешанный с неверием.
— Лейла, ты что… — начал он, но договорить не успел.
Она шагнула к нему, и оба кинжала вошли в его шею — один слева, один справа — точным синхронным ударом, который она столько раз отрабатывала в воображении. Тот самый приём из Mortal Kombat. Конец. Фаталити.
Клинки рассекли плоть и сосуды с влажным хрустом. Кровь ударила фонтаном, заливая начищенные до блеска туфли Мирлана, дорогой паркет, ковёр ручной работы. Он захрипел, изо рта пошла густая тёмная кровь, глаза закатились. Тело рухнуло на пол тяжело и бесповоротно, как мешок с мукой.
Лейла выпрямилась. Кинжалы ещё дымились в её руках — ей казалось, что они тёплые, хотя сталь оставалась холодной. Она смотрела на тело Мирлана, и внутри неё было пусто. Ни раскаяния, ни ужаса, ни торжества. Только белая, выжженная степь.
На шум из кухни прибежала кухарка, увидела сцену в гостиной и закричала. Этот крик разорвал тишину, и особняк ожил: залаяли собаки, хлопнула дверь, кто-то из прислуги побежал звонить в милицию. Лейла не двигалась. Она опустила кинжалы на стол, села в кресло и стала ждать.
Арестовали её той же ночью. Милиционеры входили в особняк с опаской — им сказали, что девушка вооружена, — но Лейла встретила их спокойно, с поднятыми руками. Отвечала на вопросы сдержанно, без истерики, с той жуткой вежливостью, которая пугает больше, чем крики. Следователь, записывая показания, несколько раз перечитывал написанное, словно не веря, что перед ним сидит не матёрая уголовница, а девушка из хорошей семьи с образованием и безупречной репутацией.
Искандер Каримович, узнав о случившемся, примчался из Москвы ближайшим рейсом. Он был вне себя — не столько от горя, сколько от ярости. Единственная дочь, его гордость, его Лейла — за решёткой! Этого он допустить не мог. Подключил все связи. Собрал колоссальную сумму наличными. Вышел на следователя, ведущего дело, — немолодого майора с усталым лицом и прокуренными усами. Предложил взятку.
Но майор оказался не из тех, кого можно купить. Или, возможно, сумма была недостаточной, или он побоялся огласки — дело-то громкое, дочь уважаемого бизнесмена убивает жениха кинжалами в центре города. Как бы то ни было, он взял деньги, пересчитал, кивнул, а на следующий день явился с оперативной группой. Искандера Каримовича взяли при попытке дачи взятки должностному лицу — статья серьёзная, до двенадцати лет.
Обоих судили раздельно. Отец получил четыре года, но вышел раньше по условно-досрочному — связи всё же сыграли свою роль. Лейле повезло меньше. Прокурор требовал двенадцать. Адвокат, нанятый матерью, пытался смягчить приговор: состояние аффекта, измена, провокация. Но судью интересовали детали — два кинжала, предумышленность, хладнокровное исполнение. Лейла получила десять лет колонии общего режима.
Когда зачитывали приговор, она стояла прямо, глядя перед собой. В зале суда плакала мать, суетились тётки, перешёптывались подруги. Лейла не оборачивалась. Она смотрела на судью и молчала. За все месяцы следствия она ни разу не пожалела о содеянном. Единственное, о чём она жалела — что не узнала правду раньше, до помолвки, пока ещё не успела полюбить.
После приговора Лейлу этапировали быстро — в женскую колонию общего режима в трёхстах километрах от города. Первые месяцы были самыми тяжёлыми: чужие запахи, грубые окрики, жёсткие нары, чужие женщины с чужими судьбами. Она держалась особняком, не искала подруг, не лезла в конфликты — но и спуску не давала. Когда одна из старожилок попыталась проверить новенькую на прочность, Лейла молча взяла её запястье на излом и прошептала что-то на ухо. Больше проверок не было.
Всё изменилось, когда администрация узнала о её навыках шитья. В колонии давно работал швейный цех, производивший спецодежду и бельё, — но начальница, женщина с военным званием и страстью к моде, давно превратила его в теневое ателье по пошиву реплик дизайнерских нарядов. Лейлу определили туда, едва она показала, на что способны её руки. Уже через месяц она стала лучшей в цеху. Через полгода — негласной королевой.
Прошло пять лет. Срок Лейлы перевалил за середину. Она давно освоилась в цеху и в колонии в целом — знала все правила, все иерархии, все слабые места. Её авторитет был непререкаем, её работы Генеральша ценила выше всех. Остальные арестантки копировали чужие модели, Лейла же чувствовала ткань так, что могла воспроизвести любую вещь с закрытыми глазами. Она не жаловалась на судьбу — она ждала. Ждала, когда срок истечёт и она выйдет на свободу, чтобы начать всё заново.
Она не знала, что где-то далеко, в маленьком Посаде, другая женщина по имени Алла только что получила свой приговор и сидит в камере СИЗО, глядя в стену. Не знала, что через год Аллу привезут в эту самую колонию и поставят к соседнему станку. И уж точно не знала, что эта низкорослая, потрёпанная жизнью женщина окажется единственной, кто посмеет бросить ей вызов. Но это случится.
А пока Лейла оставалась королевой — и ничто не предвещало перемен.
Глава 2. Модный цех
Женская колония общего режима 17 располагалась в низине, среди сырых перелесков и разбитых дорог, в трёхстах километрах от областного центра. Со стороны она напоминала уродливый гибрид военной части и заброшенной фабрики: серые стены с колючей проволокой поверху, облупленные корпуса, вышки с прожекторами, которые в сумерках загорались мёртвенным белым светом. Местные называли её просто — «Семнашка». Для тех, кто оказывался внутри, это название навсегда становилось синонимом медленно текущего времени.
Главной фигурой в «Семнашке» была начальница колонии — полковник внутренней службы Миронова Ирина Сергеевна. Женщина-генерал, как её называли за глаза, была явлением уникальным в пенитенциарной системе. Представьте себе высокую, сухопарую даму лет пятидесяти с идеальной военной выправкой, которую не могли испортить ни казённый китель, ни уродливые форменные туфли. Лицо у неё было узкое, с острым подбородком и тонкими, вечно поджатыми губами. Волосы — короткая стрижка с холодным пепельным отливом, уложенная волосок к волоску. Глаза — светло-серые, почти бесцветные, смотрящие на собеседника с той особой смесью брезгливости и оценивающего прищура, которая свойственна людям, привыкшим к беспрекословному подчинению.
Но главная странность Мироновой заключалась не в её звании. Она была одержима модой. Эта страсть, непонятная и почти неприличная для полковника внутренней службы, пронизывала всю её жизнь. В кабинете начальницы, среди папок с личными делами, графиков дежурств и инструкций по режиму, стояли подшивки Vogue, Harper's Bazaar и L'Officiel. На стене висела плазменная панель, по которой в часы отдыха крутили записи парижских и миланских показов. Миронова знала поимённо всех ключевых дизайнеров, разбиралась в тканях, фасонах и тенденциях так, как иной генерал разбирается в тактике и вооружении.
Откуда взялась эта страсть у женщины, полжизни прослужившей в системе исполнения наказаний, никто не знал. Поговаривали, что в юности она мечтала стать модельером, но семейные обстоятельства заставили пойти по военной линии. Так это или нет, уже не имело значения. Важно было другое: Миронова нашла способ превратить свою одержимость в прибыльный теневой бизнес.