Кризисный психолог. О психологической травме — для тех, кто через неё прошёл, и для их близких

* * *

Как мы работали

Детская травма — долгая работа. Я скажу это честно.

При шоковой травме есть конкретный эпизод. Мы можем его найти, переработать, двигаться дальше. При детской — эпизодов много, они связаны, они уходят корнями в то время, когда у человека ещё не было слов для происходящего.

С Игорем мы работали больше года.

Первые месяца три ушли на то, чтобы он вообще начал называть вещи своими именами. Не «отец был строгий» — а что именно происходило. Не «мать отсутствовала» — а как именно это было. Это не про то, чтобы обвинить родителей. Это про то, чтобы у человека наконец появился язык для его собственного опыта.

Это кажется простым, но это не так. У многих людей с детской травмой нет слов для того, что они пережили. Буквально — нет. Потому что в детстве никто не давал им этих слов. Никто не говорил: «То, что делает папа — это насилие». Или: «То, что мама всегда занята и никогда не обнимает — это не потому что с тобой что-то не так». Ребёнок рос с опытом без имени. И этот безымянный опыт несёт в себе особую тяжесть.

На одной из ранних сессий я спросил Игоря: что он чувствовал, когда слышал шаги отца на лестнице?

— Ничего особенного. Ну, прислушивался.

— А в теле что-то было?

Он задумался. Почти удивился собственному ответу:

— Живот. Что-то сжималось в животе.

— Это называется страх, — сказал я.

Он посмотрел на меня как-то странно. Потом:

— Да. Наверное, да.

Сорок два года — и первый раз назвал это страхом.

Потом — работа с телом. Игорь не умел замечать, что происходит у него внутри. Это буквально — он не понимал своих эмоций. Не потому что их не было, а потому что много лет назад научился их не замечать. Мы учились заново: что ты сейчас чувствуешь? Где в теле это есть? Как это ощущается — тяжесть, давление, пустота, тепло? Что хочет сделать тело прямо сейчас?

Это медленная работа. Иногда раздражающая — для человека, который привык решать задачи. На третьей сессии этого блока Игорь сказал:

— Я не понимаю, зачем мы это делаем. Я пришёл разобраться с проблемой, а мы сидим и я говорю, где у меня что зажато.

— Это и есть проблема, — сказал я. — Вы сорок лет не знаете, что происходит у вас внутри. Пока вы этого не знаете — вы не можете ничего изменить. Потому что не видите, что именно нужно менять.

Он подумал.

— Логично, — сказал он. — Раздражает, но логично.

Потом — ДПДГ. Мы работали с несколькими ключевыми эпизодами: конкретными воспоминаниями, которые несли в себе наибольший заряд. Один из них — ему лет восемь — он принёс дневник с тройкой, отец не сказал ни слова, просто снял ремень. Игорь не помнил этот эпизод как особенно травматический. Он помнил их десятки. Но именно на этом что-то поднималось — и именно с этим мы работали долго.

Другой эпизод — ему лет пять или шесть. Он упал на улице, разбил колено, заплакал. Мать взяла за руку, привела домой, обработала рану. Молча. Без слов. Без «всё хорошо» или «я здесь». Просто технически сделала, что надо, — и ушла на кухню. Он сидел один на краю ванны с забинтованным коленом.

Когда он рассказал мне этот эпизод — остановился посередине. Сказал:

— Это же мелочь. Зачем я это вспомнил.

— Потому что это важно, — сказал я.

— Что тут важного. Ничего страшного не случилось.

— Вы были маленьким, вам было больно, и рядом никого не было по-настоящему. Это важно.

Молчание.

— Я не плакал тогда, — сказал он. — Перестал ещё по дороге домой. Понял, что смысла нет.

Пять лет. Он уже знал, что смысла нет.

Я не могу сказать, что в конце работы Игорь стал другим человеком. Но кое-что изменилось.

Он перестал читать жену как угрозу. Не сразу, не полностью — но стал замечать, когда это происходит. А замечать — это уже много. Это первый шаг.

Он начал плакать. Один раз на сессии — вдруг, без предупреждения, посередине фразы. Остановился, удивился сам себе. «Вот как это бывает», — сказал он. Я кивнул.

Он поговорил с сыном. Не идеально — сам говорил, что не знал, что говорить. Но сел рядом и спросил, как тот себя чувствует. Сын, судя по всему, тоже удивился. Но ответил.

Он позвонил матери — они почти не общались. Разговор был неловкий и короткий. Но он позвонил.

* * *

Что общего у людей с детской травмой

За годы работы я видел много людей, у которых детская травма выглядела по-разному. Разные семьи, разные истории, разные симптомы.

Но кое-что повторяется почти всегда.

Трудности с близостью. Либо слишком много — человек цепляется, боится потерять, не может быть один. Либо слишком мало — стена, дистанция, «я сам». Иногда по очереди, с одним и тем же человеком.

Сложные отношения с собственными чувствами. Не понимать их, не доверять им, стыдиться их. Или — обратное: чувства захлёстывают так, что человек не может с ними справиться.

Внутренний критик. Голос, который говорит, что ты недостаточно хорош, что надо лучше, что другие справляются — а ты нет. Этот голос часто звучит как собственный. На самом деле — он чужой. Просто давно присвоенный.

Хроническая тревога или хроническая усталость. Тело годами работало в режиме угрозы. Оно устало. Это выглядит по-разному: у кого-то это постоянное ощущение, что вот-вот что-то случится. У кого-то — наоборот, полное онемение, невозможность почувствовать что-либо вообще. Оба варианта — следствие одного и того же: нервная система, которая слишком долго работала на износ.

Трудности с границами. Либо их почти нет — человек не может отказать, берёт на себя чужие проблемы, растворяется в других. Либо они бетонные — никого не впускать, ни с кем не сближаться. Здоровые границы — это что-то среднее, гибкое. Этому учатся. Те, у кого не было хорошей модели в детстве, учатся позже — и это возможно.

Трудности с доверием. К людям — потому что те, кому надо было доверять в детстве, предавали. К себе — потому что собственные оценки ситуации так часто оказывались неверными, когда ты был ребёнком и пытался понять непонятное. Ребёнок, которому больно, думает: что-то не так с ситуацией. А часто вместо этого делает вывод: что-то не так со мной, раз я не понимаю, что происходит. Это недоверие к себе — один из самых незаметных и самых разрушительных следов.

Это не приговор. Это описание. И описание — это уже что-то. Потому что если ты видишь, что происходит — ты можешь с этим работать.

* * *

Привязанность: как детство формирует то, как мы любим

Я хочу остановиться на одном из этих паттернов подробнее — на трудностях с близостью. Потому что это чаще всего то, что приводит людей ко мне. И потому что это то, что причиняет больше всего боли в повседневной жизни взрослого.

В психологии есть понятие — стиль привязанности. Это то, как человек выстраивает близкие отношения: как сближается, как реагирует на угрозу разрыва, как справляется с конфликтом, насколько способен доверять другому.

Этот стиль формируется в детстве. Через отношения с теми, кто был рядом первым.

Если рядом был взрослый, который отвечал на потребности ребёнка — был, когда нужен, уходил, когда не нужен, возвращался предсказуемо — ребёнок учится: мир безопасен, люди надёжны, я могу просить о помощи. Это называется надёжная привязанность.

Если взрослый был непредсказуем — иногда рядом, иногда нет, иногда раздражён непонятно почему — ребёнок учится: нельзя быть уверен. Лучше держаться поближе, не отпускать, постоянно проверять, не ушёл ли. Или наоборот: лучше вообще не сближаться, чтобы не было больно. Это тревожная или избегающая привязанность.

Если взрослый был источником и тепла, и страха — как бывает в семьях с насилием — ребёнок оказывается в неразрешимом противоречии. Тот, кто должен защищать — пугает. Некуда идти за безопасностью. Это дезорганизованная привязанность — и она самая сложная в работе.

Игорь — избегающий. Классически. Самостоятельность, независимость, «я сам справлюсь». Близость воспринимается как угроза — не потому что другой человек опасен, а потому что близость когда-то была опасна. Реакция на это — отстраниться. Закрыться. Стать стеной.

Жена воспринимала это как равнодушие. Он воспринимал её реакцию как нападение. Оба были правы в том, что чувствовали. Оба не понимали, откуда это.

Это не делало их плохими людьми. Это делало их двумя людьми с разными историями, которые не могли найти друг друга — потому что у одного из них карта близости была нарисована неправильно ещё в детстве.

Стиль привязанности можно изменить. Это не быстро. Но это возможно. И терапия — один из способов это сделать. Не единственный, но надёжный.

Я хочу сказать отдельно про это — потому что это почти всегда поднимается.

Работа с детской травмой не про то, чтобы обвинить родителей.

Большинство людей, которые травмировали своих детей, сами несли травму. Отец Игоря, который пил и бил, — он вырос в такой же или хуже семье. Мать, которая отсутствовала — она не умела давать то, чего сама никогда не получала.

Это не оправдание. Оправдание тут было бы неуместно. Дети не должны расплачиваться за травму своих родителей. Но это объяснение — и оно важно, потому что помогает человеку немного выйти из роли виноватого. Или роли обвинителя, что тоже не помогает.

Игорь долго держался за образ «строгого, но справедливого» отца. Это была защита — пока он так думал, не надо было сталкиваться с тем, что на самом деле происходило. Когда защита начала падать, первой реакцией была злость. Потом — что-то похожее на горе.

Злость в этом процессе — нормальный и нужный этап. Иногда терапевты торопятся её «проработать», перейти к прощению. Я не тороплю. Злость — это признание: то, что было, было неправильным. Это важный шаг для человека, который долго убеждал себя в обратном.

Потом приходит что-то более сложное, чем злость. Я видел это много раз и каждый раз нахожу это тяжёлым — и для клиента, и отчасти для себя.

Горе по детству, которого не было. Человек горюет по чему-то, чего никогда не существовало. По безопасности, которой не было. По принятию, которого не было. По детству, которого он заслуживал — но не получил.

Это звучит странно. Как горевать по тому, чего не было? Но именно так это и работает. Ты видишь, как другие росли в другой среде. Или просто понимаешь — умом — каким оно могло бы быть. И что-то внутри болит по этому «могло бы быть».

У Игоря это проявилось неожиданно. На одной из сессий — уже ближе к концу работы — он рассказывал про сына. Как тот недавно прибежал домой с хорошей оценкой, радостный, и как Игорь не сразу понял, что надо сделать. Потом всё-таки обнял его. Неловко, коротко — но обнял.

— И я вдруг подумал, — сказал Игорь, — что со мной так никто никогда не делал. Никто не обнимал, когда я приходил с хорошей оценкой. Просто никто не обнимал.

Он замолчал. Я ждал.

— Глупо, наверное, — сказал он. — Столько лет прошло.

— Не глупо.

— Но уже ничего не изменишь.

— Нет, — согласился я. — Не изменишь. Но можно это признать. И погоревать. Это помогает.

Это настоящее горе. И оно требует времени.

* * *

Если это про вас

Детская травма — не диагноз, с которым можно или нельзя жить. Это опыт, который оставил след. И след можно исследовать — что он такое, откуда взялся, как влияет на сегодняшний день.

Несколько признаков того, что детский опыт продолжает влиять на взрослую жизнь сильнее, чем хотелось бы:

— вы постоянно ждёте, что что-то пойдёт не так, даже когда всё спокойно — в близких отношениях вам либо душно, либо вы постоянно боитесь быть брошенным — вам трудно назвать, что вы чувствуете прямо сейчас — вы очень строги к себе — и не понимаете, откуда это — вы замечаете, что реагируете на определённые ситуации сильнее, чем они того заслуживают — вы не помните большие куски детства, или помните их как будто издалека — вам трудно просить о помощи — вы склонны либо избегать конфликтов любой ценой, либо, наоборот, уходить в них раньше, чем это нужно — похвала вас смущает, критика попадает глубже, чем следует

Это не диагностический список. Это не приговор. Это просто поводы задуматься.

Если вы решаете обратиться за помощью — несколько слов о том, чего ожидать. Именно потому что многие не идут, потому что не понимают, что будет происходить, и это пугает.

Первые сессии — это чаще всего история. Терапевт слушает, задаёт вопросы, пытается понять картину. Это может казаться медленным. Иногда кажется, что ничего не происходит — просто разговариваете. На самом деле происходит: вы впервые говорите вслух то, что долго молчало. Это уже работа.

Потом бывает период, когда становится хуже. Это не значит, что терапия не работает. Это значит, что вы начали трогать то, что было закрыто — и оно начало подниматься. Это нормально. Важно не уходить в этот момент.

Потом — медленно, не линейно — что-то начинает меняться. Не «всё стало хорошо». А — чуть больше понимания. Чуть меньше автоматических реакций. Чуть больше выбора в том, как себя вести.

Детская травма хорошо поддаётся терапии. Это долго — дольше, чем шоковая. Но это работает. Я видел это достаточно раз, чтобы говорить об этом без оговорок.

* * *

Игорь завершил работу со мной через четырнадцать месяцев. На последней сессии сказал:

— Я не стал другим человеком.

— Нет, — согласился я.

— Но я теперь понимаю, что происходит. Когда закрываюсь — понимаю, почему. Это что-то меняет.

— Да, — сказал я. — Меняет.

Мы помолчали немного. Потом он добавил:

— Я всё ещё не очень умею быть рядом. Но я теперь хотя бы знаю, что хочу научиться. Раньше не знал даже этого.

Это, пожалуй, точнее всего описывает то, что даёт работа с детской травмой на первом этапе. Не «всё стало хорошо». А — появилось понимание. Появилось желание. Появилась возможность выбирать, а не просто реагировать на автопилоте.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.