Он, она и Троцкий

Глава 1

Утро стояло солнечное, но в то же время холодное. Евгения нервно курила, ее руки немного зябли от холода. Отшвырнув окурок, она заложила холодные кисти рук в карманы утепленной джинсовой куртки, продолжая поджидать товарищей. Тем временем, на Площадь Мужества прибывали все новые и новые группки людей, теснясь в дверях одноименной станции метро. Их условно можно было разделись на две большие, примерно равные по количеству группы. Первая категория – это ветераны Великой Отечественной Войны и люди, заставшие блокаду Ленинграда. 9 мая – каждый год свидетели тех непростых лет в истории города и страны собирались на проспектах и площадях, торжественно надев на себя ордена и медали, держа в руках по букету цветов. Пожалуй, в истории Ленинграда, который недавно снова стал Санкт-Петербургом, не было более значительной и героической страницы, чем события первой половины сороковых годов. Оттого празднование Победы, которая свершилась не так уж давно – сорок восемь лет назад, воспринималось как нечто близкое, едва ли не события прошлой недели или месяца.

Вторую, не менее многочисленную группу, составляли активисты социалистических организаций и общественных движений, а также неравнодушные горожане. Именно к этой, второй категории, относилась Евгения Казарская, в журналистских кругах больше известная под псевдонимом Евгения Арманд. Для своей эпохи она была девушкой необычной: несмотря на Перестройку, огульную критику социализма и всеобщего неверия в идеи Маркса, Энгельса и Ленина, она была рьяной последовательной коммунисткой, убеждённой сторонницей идей марксизма ленинизма. Однако, свою партийную жизнь девушка начала не в советские годы, а после крушения СССР. Еще в годы учебы на журфаке, она зарекомендовала себя как пламенную комсомолку, отчего сокурсники и преподаватели, давно охладевшие к красной идее, смотрели на нее несколько странно, считали чудачкой. Окончив институт в 1987 году, она также продолжила свою работу в комсомольской организации Ленинграда. Вообще Евгения, которая отчетливо видела неумолимый процесс распада и увядания партии и смежных организаций, уяснила для себя, что возрождение одряхлевшего «авангарда» можно добиться, ведя пропагандистскую и социальную работу среди молодежи. ВЛКСМ к тому времени тоже выродился: Евгении было тесно среди тех, кто еще пока называл себя комсомольцами, но внутренне уже совсем переродились, но она до последнего надеялась на грядущее возрождение погибающего советского государства. До вступления в ряды КПСС, где она себя отчетливо видела в будущем, оставалось всего два года, когда произошло то, что кардинально изменило ее жизнь: август 1991-го …

В те судьбоносные дни, здесь, на Площади Мужества собрался громадный митинг демократической общественности. Выкрикивали лозунги, распевали под гитары бахвальные песни, размахивали бело-сине-красными триколорами. Собравшиеся огульно проклинали организаторов ГКЧП, которые пытались спасти великую державу от падения в пропасть. Этот митинг проходил под объективами множества журналистов, попал в газеты и видеорепортажи новостных агентств всех стран мира. Именно так эти события и освещались в последствии: якобы советский народ отвернулся от группки заговорщиков, твердо выбрав путь обновления и демократии. Но ровно в эти дни проходили и другие митинги, про которые не принято говорить, и о них нельзя вспоминать. Куда более громадные массы советского народа интуитивно понимали, что ГКЧП – это последний шанс, неудача которого откроет ворота бездны и тьмы, куда провалится одна шестая часть света. За сохранение СССР, за возрождение социализма выступали рабочие коллективы заводов, трудовые объединения различных отраслей народного хозяйства, профсоюзы, союзы ветеранов. Такие митинги проходили по всей стране, в том числе и в Ленинграде, и собрали куда больше сторонников, чем крикливая свора с Площади Мужества. Все они твердо выражали поддержку ГКЧП, формировали рабочие дружины, неустанно предлагали помощь комитету.

Именно тогда, ленинградцы впервые для себя открыли Евгению Арманд, как она представлялась. Молодая журналистка из Лениздата: черноволосая, пострижена «каскадом», в старомодных очках с роговой оправой, растянутом кардигане с комсомольским значком, в затасканных джинсах-варенках и стоптанных кроссовках. Евгения выступала на митинге у крейсера Авроры, на Площади Пролетарской Диктатуры перед Смольным, на Московской площади, у памятника Ленину на Финляндском вокзале. Имея образование журналистки, поставленную речь и голос, она стала глашатаем коммунистического движения Ленинграда. Взбиравшуюся на импровизированные трибуны с задором большевички эпохи 17-го года, скандирующую воззвания к народу и цитаты советских классиков -такой запомнили Евгению жители северной столицы.

Однако, восемь человек, предпринявших попытку спасти СССР, действовали по старинке, как привыкли, невзирая на объективно изменившуюся реальность. Таким образом, люди, сконцентрировавшие в своих руках все рычаги управления государством, этот шанс упустили. Митинги в поддержку ГКЧП не получили должной информационной поддержки, рабочие дружины так и не были сформированы, а помощь простых граждан была попросту отвергнута. Косность, келейность, страх перед решительными действиями привели ГКЧП и все советское государство к краху.

Затем запрет КПСС и ликвидация комсомольской организации. Теперь Евгения оказалась выброшенной из жизни. Несмотря на это, она продолжала борьбу: была одним из организаторов забастовки сотрудников Лениздата, освещала забастовку работников следственных органов осенью 1991го года, активно выступала против идей люстрации государственных учреждений и предприятий от тех, кто имел какое-либо отношение к уничтоженной КПСС и комсомолу. Не обошло ее и участие в пикетах и митингах против переименования Ленинграда. В 1992-ом году Евгения, зарекомендовавшая себя в левых кругах, примкнула к одной из организаций, состоявших из последовательных идейных коммунистов.

Межрегиональное Объединение Коммунистов, объявившее себя наследником коммунистической партии Советского Союза и РСФСР в это 9-е мая обладало одним из самых крупных представительств на этом митинге. Евгения, которая состояла в МОК, поджидала на площади остальных товарищей. Первым к ней подошел Александр Блохин – молодой человек лет тридцати, одетый на большевистский манер: в кожаную куртку и шапку-буденовку. Через плечо у него был перекинут ремень командирского планшета.

– Смотри, Женя: шакалы тоже собираются потихоньку. Значит, что-нибудь устроят сегодня. – пояснил Блохин, показывая подруге на постепенно скапливающихся возле станции метро участников альтернативного митинга, которые несли с собой бело-сине-красные и чёрно-желто-белые триколоры. Параллельно за всем происходящим на площади и близлежащей территории наблюдали многочисленные милицейские патрули. Стражи порядка, казалось, были безучастны ко всему: за последние годы они настолько привыкли к бесконечным митингам, пикетам и шествиям, что относились к этому вполне равнодушно, как к служебной необходимости.

Вскоре к Блохину и Казарской подошла еще одна девушка: немного полноватая, с грубоватым мясистым лицом, одетая в старое пальто – Софья Сафронова. Она также была членом ленинградской секции МОК, и всякий раз посещала подобные мероприятия. Свалив на газон тяжелый рюкзак, она тяжело вздохнула, вытерла пот со лба и отошла в сторонку. Между Евгенией и Софьей были натянутые отношения. Последняя некоторое время встречалась с Блохиным, но их отношения не развились в нечто большее: во-многом, причиной тому была Евгения – новая пассия Блохина.

Межрегиональное Объединение Коммунистов было организацией довольно рыхлой, вобравшей в себя даже не столько последовательных коммунистов, ратовавших за возрождение СССР, а сколько отчаявшихся и морально разбитых национальным унижением, обнищанием, глухотой властей к бедам простых граждан. Трудности положения усугублял тот факт, что многие ячейки МОК по всей России уже объединились в единую обновленную партию – КПРФ, другие пробовали организовывать партии схожие по идеологии, но поменьше. Так в ленинградской ячейке возник раскол: кто-то ушел в КПРФ, но некоторые во главе Снегиревым, все еще держались особняком, играя в подковерные политические игры. Даже четкой идеологии у МОК не было: коммунисты еще не пришли в себя после событий 1991-года, и продолжали находиться в прострации. Внутренние трения, в частности, сводились к вопросу о преемственности – одни были продолжателями традиций КПСС, другие утверждали, что новая социалистическая революция уже не сможет охватить весь бывший СССР: теперь нужно удвоить усилия на возрождение РСФСР. Не пришли в МОК также к консенсусу по поводу личности многих советских политических деятелей. Все еще велись жаркие споры о роли Сталина в истории Советского государства и партии: одни горячо выступали за реабилитацию личности вождя нардов, другие же по лекалам позднего СССР продолжали клеймить Сталина, обвиняя его в узурпации власти, пренебрежение партией и установление полурелигиозного культа личности. Были так же те, кто считал, что за возрождением имя Сталина, нужно реабилитировать вождя мировой революции Троцкого. Именно к этой группе, выступавшей одновременно и за Сталина, и за Троцкого, относилась Евгения.

Гибель исполинской КПСС и последующая неопределенность в рядах МОК расчистили природную нишу для ряда других специфических левых движений, которые также готовились принять участие в мероприятиях на Пискарёвском кладбище.

Помимо МОКовцев и делегации КПРФ, самым большим представительством обладала «Трудовая Россия»: громкоголосые, рьяные, решительные. Они эклектично соединили в себе державность сталинизма, ленинский дух троцкизма, революционную романтику геваристов, смелость и безапелляционность маоистов времен китайской культурной революции, сдобрив пафосом алертности чернорубашечников Муссолини.

Отдельной кучкой толпились у вестибюля метро сталинисты из «Всесоюзной Коммунистической Партии» с красными повязками на руках и в рабочих кепках. Многие из них носили элементы военной униформы. Немного поодаль от них представители «Социалистической Рабочей Партии» – троцкисты, уже выстраивающиеся в шеренги под знаменами с изображением цифры «4», в которую вплетены серп и молот. Этот символ означал принадлежность к Четвёртому интернационалу – международному объединению троцкистов или как они себя называли «марксисты-ленинцы-интернационалисты».

«Великодержавники» сталинисты и «космополиты» троцкисты взаимно ненавидели друг друга, поэтому объединить их под крышей МОК было делом крайне тяжелым, а то и почти невозможным. Однако, несмотря на их противоречия, сталинисты и троцкисты имели ряд общих черт. По сути, это «кроты», как выражались при СССР в кабинетах КГБ: эти, казалось бы, отжившие свое исторические фракции коммунистов, про которых к 70м-80м годам почти что напрочь забыли, тем не менее, всегда существовали в недрах партийных и комсомольских организаций, старательно мимикрируя под партийцев разлива «развитого социализма». Деидеологизация государства, устранение давления со стороны органов госбезопасности, а также печатный бум Перестройки сделали свое дело: «кроты», десятилетиями зарывавшиеся в своих потайных «норах», вышли наружу, обескуражив всех и вся. Но даже не столько сам факт существования сталинистов и троцкистов на рубеже 80-90х был шоком для общественности. Эти движения оказались довольно многочисленными, имеющими такие хитрые потайные сети, что даже, казалось бы, всесильная Лубянка, так и не смогла их распутать. И вот на дворе 1993й год: бледные призраки – сталинисты и троцкисты живее всех живых, они обрели кровь и плоть, рекрутируют все новые и новые когорты сторонников, отвоевывая позиции у МОК, пропахшего нафталином эпохи застоя. А где КГБ, которое охотилось за «кротами»? «Кроты» пережили и СССР и КГБ.

Важным козырем сталинистов и троцкистов служил исторический итог СССР и КПСС. При жизни советского государства, представители этих коммунистических течений всячески критиковали легальные государственные и партийные структуры. Сталинисты утверждали, что «ревизионистский курс», взятый после ХХ съезда партии в 1956 году, в конечном счете обуржуазит советский строй и советских людей, что далее приведет к демонтажу социализма. Троцкисты в своей критике шли еще дальше: они обвиняли сталинистов в том, что они превратили партию в новый эксплуататорский класс, и принялись строить государственный капитализм под красной вывеской. Таким образом, советское государство выродилось еще при жизни Сталина, что было началом. А дальше последует логический конец «деформированного» рабочего государства – крах квазисоциализма. Как бы ни спорили и какие бы формулы не выводили сталинисты и троцкисты, к началу 90х годов их мрачные прогнозы оправдались. Получалось, что и те и другие, несмотря на противоречия, оказались правы. Именно этот фактор исторического провидения, некой прозорливости, ореол пророков сделали сталинистам и троцкистам отличную рекламу.

К митингу в честь 9-го мая готовились еще два типа левых, пожалуй, самых экзотичных и самых малочисленных. Под красно-малиновыми флагами, в центре которых был белый круг с изображением черных силуэтов серпа и молота, собирались активисты «С.С.С.Р» – Свободного Союза Социалистов-Революционеров. Эта публика, одетая в кожаные куртки-бомберы, косухи, обвешанные цепями, с повязанными на лбы банданами, представляли эклектично созданную сборную солянку, в которой причудливым образом смешались идеи народовольцев и эсеров времен царизма, панк-культуры, православного активизма, русского национализма под соусом эстетики панка, воинственного сталинизма, элегантного фашизма Муссолини и колючего холодка штурмовиков-коричнерубашечников. Из всех остальных они были самые крикливые и самые задиристые. При их появлении даже оживились равнодушные ко всему милиционеры.

Замыкали это собрание делегаты самой малочисленной, самой странной и непонятной фракции левых сил: социал-демократы. О них можно сказать, что таковые в принципе существуют, а кто это такие и что хотят – вопрос вечный, как вопрос о том, что такое любовь. Впрочем, так социал-демократов воспринимает простой народ: то ли коммунисты, продавшиеся демократам, то ли какие-то странные демократы, почему-то мечтающие жить при социализме? Кто-то даже слышал, что социал-демократы – это продолжатели идей унылых и скучных политических импотентов «меньшевиков». Некоторые даже вспомнят, что последний генсек СССР Горбачёв не раз называл себя социал-демократом, а Перестройку затеял потому, что считал марксизм-ленинизм утопией, вместо которой навязывал ту самую социал-демократию. Какие-то политические импотенты – меньшевики и ненавидимый всеми Горбачёв, бесславно окончивший свое правление: обычный гражданин только поморщит нос – раз социал-демократы такие, то зачем социал-демократия нам тогда вообще нужна?

Поэтому помимо того, что социал-демократы были самой странной и самой малочисленной фракцией левых, ко всему прочему и еще самой невезучей. Если у коммунистов марксистско-ленинского разлива и у национал-коммунистов были миллионы последователей, то социал-демократия – это только сами социал-демократы: такими вот унылыми, непонятными, потерянными стояли они небольшой группкой, в которой были только они сами и никаких там сочувствующих. Даже знамена у них непривлекательные, незапоминающиеся: белая рука, сжимающая красную розу… то ли дело крикливые флаги с пятиконечными звездами, золотыми серпами и молотами, портретами вождей. Знамена, гербы и флаги – фетиш коммунистов, поэтому они довели ремесло создания символики до высокого искусства. Это как копье вождя, украшенное бунчуком, как индейская шапка из цветных перьев, боевое знамя, орёл римского легиона, древнерусский Спас Нерукотворный, рыцарский штандарт. У социал-демократов ничего подобного не было.

Людей на площади становилось все больше. Вот прибыли мотоциклисты «С.С.С.Р», напротив них тоже байкеры, но совершенно иного рода – бритоголовые, в укороченных кожаных куртках, берцах с белыми шнурками. Эти боевитые ребята прибыли на альтернативный митинг демократов, но сами таковыми отнюдь не были. Неофашистов-скинхедов с демократами объединяло одно: ненависть к коммунистам и всему сколько-нибудь советскому. Демократов фашисты тоже ненавидели, видя в них мягкотелость, вырожденчество, бюрократизм, неумение и нежелание принимать непростые решения. К тому же ультраправые в каждом демократе видели или еврея или гомосексуалиста, иногда в одном и том же демократе неофашисты усматривали оба «порока». Но приходилось терпеть, еле сдерживая себя, чтобы не размозжить голову кастетом какому-нибудь адепту «новой свободной России», или нервно теребить в кармане раскладной нож, представляя как его лезвие входит в плоть демократа с семитскими чертами лица. Вот так, превозмогая себя, неофашисты ублажали себя мечтами, что им подвернется шанс проделать это все со своими главными оппонентами – левыми, или «леваками», как они их называли. И в этот раз скинхеды были готовы к акции: они представляли грозную силу, с которой толком не боролись, лишь слегка журя. Потому милицейские патрули у Площади, досматривали только левых, к скинхедам же сунуться боялись.

На углу у Политехнической улицы остановилась кремовая «Волга» 24-10. Из нее вышел слегка полноватый молодой мужчина с импозантными манерами и жестами. Его появление быстро привлекло к себе внимание. Причина была проста: этот мужчина лидер ленинградской ячейки МОК Снегирев Велемир Романович. Одет он был в темно-коричневый классический костюм, светло-голубую рубашку и красный галстук в золотистую полоску. Зачесанные назад черные волосы, уложенные лаком, дипломат из картона и кожзаменителя. Всем своим видом он давал понять окружающим, что персона важная и влиятельная. Свое самолюбие и амбиции Снегирев подкреплял еще с советских времен. Сделав блестящую карьеру в ВЛКСМ, он без проблем вступил в партию, был пламенным сторонником Перестройки и генсека Горбачёва, в 1990-ом году от КПСС избирался в Ленсовет. Но и этого было мало: Снегирев, как минимум, метил в градоначальники. В июне 1991 года Велемир Романович был одним из кандидатов на должность главы тогда еще Ленинграда. Потом события августа 1991-го, разгром КПСС, выпадение из политики. Теперь Снегирев был одним из крупнейших лидеров оппозиционного движения северной столицы. Он не оставлял возможности взять реванш, но для этого нужно было сделать большую работу – сконцентрировать вокруг себя протестные силы.

У Велемира самомнения и амбиций было гораздо больше, чем авторитета и политического обаяния. По своим замашкам и манерам он являлся типичным «аппаратчиком» из 80х: самодовольный, надменный, недоступный. Этим он нередко отталкивал от себя людей, и даже его товарищи по МОК смеялись и подшучивали на ним за его же спиной. Но этот анахронизм, попаданец из прошлого был не так уж и прост: именно с его подачи МОК стал площадкой, пытающейся объединить под собой все фракции коммунистического движения, включая сталинистов и троцкистов.

Появление Снегирева было сигналом к началу торжественной процессии от Площади Мужества до Пискарёвского кладбища. Лидер коммунистов забрался на импровизированную трибуну, произнес короткую речь под аплодисменты собравшихся, после чего, собственно, началось шествие. Построившись в шеренги, держа транспаранты с лозунгами, ощетинившись красными флагами, процессия двинулась по Проспекту Непокоренных, который был к этому времени пусто: движение по нему закрыли именно для торжественных мероприятий.

Впереди всех ехала кремовая «Волга» Снегирева, а ее владелец сидел на заднем сидении своего автомобиля и через открытое окно скандировал в рупор лозунги и политические речи. Чуть позади от «Волги» ехали мотоциклисты из «С.С.С.Р», следом, развернув транспаранты, шли активисты МОК и городских профсоюзов. В этих же рядах шагала Евгения – на церемонии на Пискарёвском кладбище ей отводилась одна из ключевых ролей. Неторопливо брели по проспекту и престарелые ветераны: для них, людей, сражавшихся под красными знаменами и за советские идеалы, было приятно, что о них кто-то еще помнит и кто-то чтит. Позади всех шли сталинисты с портретами вождя народов, украшенных искусственными цветами, молчаливые колонны троцкистов с плакатами, изображающими Ленина и стреляющую «Аврору», а также пешие активисты «С.С.С.Р» и социал-демократы. Если последние шли совсем тихо, то С.С.С.Р.-овцы орали на всю улицу, выбрасывали вперед кулаки, проклинали США, НАТО, Макдональдс, и выражали солидарность Югославии.

Так постепенно очистилась Площадь Мужества, которая тут же была занята активистами-демократами, собравшимся на альтернативный митинг. Хоть колонны левых сопровождали милицейские патрули, у пересечения Проспекта Непокоренных Гражданским с обеих сторон к социалистам стали подбираться политические оппоненты. Казалось, они специально готовились к этому, затаившись на Гражданском проспекте. Антикоммунисты ручейками текли по тротуарам, трясли картонными плакатами, на которых в оскорбительных видах был изображен Ленин, и Брежнев, целующийся с лидером ГДР Хонеккером. Демократы принялись освистывать шествие коммунистов, скандировать «Позор! позор!» Милиция никак не вмешивалась в происходящее, более того – они никак не препятствовали явно провокационным действиям. Участникам манифестации приходилось еще громче кричать в мегафоны и заглушать демократов музыкой из колонок. Евгения, которая за всем этим наблюдала, щуря близорукие глаза, и поправляя пальцем переносицу очков, сразу поняла, что весь этот цирк – дело неслучайное: городской милиции было хорошо известно, что на Гражданском проспекте будет скопление митингующих, только действиям с их стороны было приказано не препятствовать.

Прекрасно всё понимал Снегирев и все прочие организаторы митинга. Ситуация стала накаляться, когда со стороны улицы Бутлерова сквозь ряды ОМОНа стали просачиваться дополнительные группки провокаторов. На этот раз это были не либералы с бело-сине-красными триколорами, а националисты. Среди них были как русские монархисты с флагами-«имперками», так и украинские с флагами независимой Украины и черно-красными бандеровскими. Мелькнули среди них цветастыми скандинавскими крестами флаги экзотичных сторонников «независимой Ингермаландии» и карельские сепаратисты, ратовавшие за выход Карелии из состава России и присоединению к Финляндии. С противоположной стороны Проспекта Непокоренных, откуда-то из аллеек Богословского кладбища появились бритоголовые мотоциклисты в кожаных куртках.

Тем не менее, под охраной кордонов милицейских патрулей и рядов ОМОНа, шествие вступило на территорию Пискаревского кладбища и медленно направилось к мемориалу Мать-Родина по центральной аллее. Преследовавшие митинг правые активисты отличились и тут: они беспрепятственно прошли на территорию кладбища, и по его аллеям двинули к той же площадке, что и коммунисты. Стоило только поставить у стеллы трибуну, как группка демократов из трёх человек подбежала и облила ее свиной кровью. Все это происходило на глазах скучающих милиционеров, которые никак не реагировали. Впрочем, от них не стоило ожидать чего-то другого: подобные выходки правых никак не наказывались, зато активистов-социалистов задерживали по любому поводу. Бывало, что администрация города и вовсе не давала разрешения коммунистам проводить митинги или поводить какие-либо мероприятия в честь 1-го и 9-го мая, 22 июня, Октябрьской революции и ко Дню снятия блокады Ленинграда.

Процедура возложения венков и цветов также не обошлась без эксцессов: если у самого мемориала было спокойно, то у могил демократы и националисты принялись задирать участников митинга. Они вырывали у людей цветы, топтали их ногами. Свора скинхэдов-мотоциклистов окружила группу ветеранов, у которых они потребовали отдать им флаг СССР. Те сопротивлялись, что только разжигало злобу бритоголовых: они всё больше сокращали расстояние, замахивались на стариков кулаками, норовили сорвать медали. К счастью, подоспели мотоциклисты «С.С.С.Р»: вооруженные тяжеловесными цепями с амбарными замками, кусками арматуры и железными прутьями, они оттеснили бритоголовых в глубь территории кладбища.

В это время уже проходил митинг. По очереди на трибуну выходили лидеры социалистов, но их все время пытались перекричать участники «музыкального митинга», расположившегося на газоне не столь далеко от лагеря коммунистов. Этими «музыкантами» были демократы. Их певуны под гитару распевали песни Талькова и Цоя, с надрывом читали стихи поэтов-диссидентов. Не обошли, естественно, тему чехословацких событий 1968-го года, заунывно рыдая строки «танки едут по Праге, танки едут по правде». Остальные же встали кругом с бело-сине-красными триколорами, обнялись за плечи и раскачивались в такт музыки. Для усиления эффекта у этой группы демократов были большие концертные динамики: все, чтобы заглушить митинг коммунистов.