Мертвые принцы

Глава 1. 01.01.1943

Глаза Соликовского налились кровью, и он с остервенением рыкнул, не добившись желаемого. Он рывком встал, подошёл к шкафу с плётками и прочими приспособлениями для пыток и, пошарив немного руками, выбрал длинную толстую чёрную плеть с железными наконечниками. Она блестела, словно отвратительное тело змеи, и внушала ужас уже одним своим видом.

– Ну, ничего, теперь мы поговорим по-другому, – издевательски оскалившись, бросил он связанному пленнику, скрючившемуся на стуле, и махнул головой в сторону своих помощников.

Прихвостни главного полицая будто того и ждали. С неистовым рвением, будто ручные псы, они бросились исполнять волю хозяина. Схема была отработана, и негласный приказ не мог быть не понят. Конечно, это было не лучшее начало утра 1-го января, но звери в людских обличьях и так давно потеряли счёт времени и самих себя, а их пропитые красные лица говорили сами за себя: что, по-видимому, для их обладателей Новый год наступал каждый вечер.

Комиссара Славина тут же схватили под руки, разорвали на его спине старую хлопковую рубаху и поставили его лицом к стене, продолжая удерживать за руки и ноги.

Хлыст Соликовского хищно разрезал тошнотворный воздух душного кабинета и опустился на спину Виктора. Пленник выгнулся дугой, забился в руках полицаев, но не проронил ни звука, только стиснул зубы покрепче. Ему казалось, будто от одного этого мощного удара вся его кожа слезла со спины и по ней струится липкая алая кровь.

– Молчишь? – прохрипел зверь за спиной. – Ничего, недолго осталось молчать.

Следующий удар был ещё сильнее, так, что Виктор издал еле слышный стон, но тут же подавил в себе желание закричать. Они не должны были видеть его страха плоти. Да, это был именно неосознаваемый инстинктивный страх плоти, потому как дух Виктора ничего не боялся.

Тяжёлая плеть с железными наконечниками будто пробила рёбра и ударила по оголённым лёгким, потому как после ещё нескольких ударов Славин почувствовал, что едва может дышать и ему отчаянно не хватает воздуха, а они всё сыпались и сыпались на его многострадальную спину, на которой, казалось, не осталось живого места. Это был первый день пыток. Неизвестно, сколько бы он мог выдержать ещё. Виктор не знал предела своей прочности: как физической, так и духовной. Но он принял для себя единственную истину – молчание. Молчать до скончания своих дней.

После десятого удара, когда горячая липкая кровь действительно закапала на грязный пол кабинета, сознание Виктора начало затуманиваться, а ноги его подкосились, и он безвольно повис на руках полицаев.

– Держите его! Я ещё не закончил! – прогремел голос Соликовского.

– Тяжёлый, зараза! – с натугой прошипел один из псов – Подтынный и в отместку за свои усилия ударил парня коленом в живот. – А глянешь – дрыщ дрыщом!

– Много тайн в себе носит! – отозвался второй. – Ну мы их быстро из него выбьем!

– Цыц! Говорю здесь я, и вопросы здесь задаю тоже я! – не упустил случая построить своих подчинённых Соликовский и замахнулся для нового удара.

Спина пленника, как оголённый провод, находилась под сумасшедшим напряжением, предчувствуя удар. Боль обожгла Виктора словно калёным железом. А после наступило долгожданное забытье. Мозг юноши погружался в спасительную тьму, в которой вспыхивали островки острой боли. Сквозь мрак Славин чувствовал, что удары хлыстом прекратились, его повалили на пол и начали избивать уже ногами.

В камере его стошнило. Кровавая рвота не прекращалась в течение часа, а после, когда силы совсем иссякли, Виктор погрузился в тяжёлый мутный сон без сновидений.

Ему показалось, что вздремнул он лишь на мгновение, и его тут же выдернули на поверхность этой страшной реальности. Грязный сапог Подтынного пнул его под щёку.

– Поднимайся! Свинья! – прогремел безжалостный голос. Полицай нагнулся над пленником, обдавая того отвратительным перегаром и запахом немытого несколько дней тела. – У тебя полминуты.

С большим трудом Виктор поднялся на колени, а затем, опираясь на стену, встал. Всё тело ужасно болело от побоев, но, кажется, переломов не было. Пока не было.

Юношу погнали по уже знакомой дороге к «заветному» кабинету, из которого слышались крики. От них всё оборвалось внутри Виктора, потому как свои страдания он мог вытерпеть без проблем, но страдания своих ребят… Эта пытка была самой мучительной, самой невозможной. Ему велели ждать у двери.

Спустя пару минут из кабинета выволокли избитого, окровавленного Евгения Мошкова, и Виктор кинулся к нему:

– Женя! Женька!

Но его тут же ударили по ногам, а затем втащили в кабинет.

С Евгением они были знакомы всего ничего, но успели так прикипеть друг к другу, будто всю жизнь были лучшими друзьями. С Женей Виктора познакомил Лютиков – член коммунистического подполья, незадолго до того, как Славин пришёл работать в клуб им. Горького. Это было в конце ноября 1942-го года. Евгению тогда исполнилось двадцать два года. Он уже был членом партии. Успел повоевать на фронте. Младший лейтенант Мошков служил стрелком-радистом на самолёте, который был сбит под Миллерово. Евгений выбросился с парашютом, но неудачно: попал в плен, и его отправили в немецкий концентрационный лагерь.

Он не любил рассказывать о заточении, но ясное дело, что условия там были жуткими. Военнопленных избивали и морили голодом. Единственной едой, которую им удавалось достать, была картошка и хлеб, которые приносили женщины – местные жительницы.

Вызволила Евгения его мать – Евдокия Родионовна.

Отыскать Женю среди тысяч военнопленных было нереально, но его мать случайно увидел сквозь ограду из колючей проволоки лейтенант Рубен Джалилов – друг и командир Евгения. Он и сообщил женщине, в каком блоке находится её сын. Однако освободить его оказалось не так просто. Ни охрана, ни комендант не согласились отпустить Мошкова за выкуп.

К счастью, в доме, где на квартире остановилась Евдокия Родионовна, часто бывали повара из лагеря, которые собирали продукты для военнопленных. Мать Жени познакомилась с ними и начала вести переговоры. Ей удалось договориться с поварами, и с их помощью устроить Евгению побег. А чтобы повар смог узнать Женю, при раздаче обеда он должен был громко сказать: «Иван». Всё прошло удачно. Повара надели Евгению белую повязку полицая на рукав, взяли вёдра для еды, и под видом конвоируемых Мошков «повёл» их на квартиру к матери. Там переоделись в гражданскую одежду и отправились в Краснодон.

Первое время Евгений сильно болел из-за истощения и побоев, полученных в лагере, а после, когда немного оправился, включился в партизанскую работу.

Евгений стал связным между «Молодой гвардией» и взрослым коммунистическим подпольем, участвовал в боевых операциях, распространении листовок и диверсиях на шахтах.

Виктор равнялся на Женю, следовал его советам, а позже, когда Евгений узнал комиссара получше, пригласил его поучаствовать в подрыве колонны немецких автомашин, организованной группой коммунистов Баракова и Лютикова. Виктор блестяще справился со своей задачей, полагая, что после этой операции Мошков начнёт доверять ему ещё больше. Но Женя и так доверял Виктору как самому себе. Доверял подсознательно, будто знал его душу и мысли наизусть. Они сдружились практически мгновенно, и теперь лучшего друга Виктора пытали эти нелюди, а он ничего не мог сделать, никак не мог облегчить участь Жени.

У Славина было много приятелей. Он легко сходился с людьми, умел дружить, умел быть настоящим другом, только у него настоящего друга никогда не было, пока он не нашёл Женю. И почему же всё произошло так несправедливо? Говорят, что большая удача в жизни встретить хотя бы одного настоящего друга, человека, принимающего тебя таким, какой ты есть, ничего не требующего взамен, который всегда, всюду, в любой ситуации за тебя, во всём и перед всеми. Таким человеком был для Виктора Евгений. И вот только судьба послала ему такого друга, как тут же отняла.

***

Оказалось, что 1-е января ещё не закончилось, а всё продолжалось и продолжалось пытками. Только миновало время обеда, а Виктору казалось, будто он находится в застенках гестапо уже несколько дней.

– Ну что? – прогремел Соликовский. – Память не прорезалась?

Виктор с ненавистью взглянул на жирное животное, отвратительно чавкающее ему в лицо, ему хотелось плюнуть в него, но он сдержал себя, чтобы не злить главного полицая ещё сильнее. Хотя куда уж ещё больше? Этот монстр и так был обозлён в высшей степени и теперь с неистовой жестокостью мстил партизанам за всё: за свои неудачи и никчёмность, за свою пропитую и изуродованную жизнь, за семью, расстрелянную большевиками. Да, теперь он мог отыграться по полной на беззащитных в стенах тюрьмы юношах, которые находились полностью в его власти.

«Молчание» – теперь главная заповедь для Славина – растянулось на вечность.

– Ну, твою память мы поправим! – весело воскликнул Соликовский, опрокидывая внутрь полную рюмку мутного самогона. Он вышел из-за стола и со всей силы ударил Виктора по лицу. Из разбитого носа потекла кровь. Парень согнулся, пытаясь прикрыться связанными руками. Его снова схватили и потащили в «грязную» часть кабинета, где полицаи любили устраивать истязания пленников.

Заскрипели дверцы шкафа с приспособлениями для пыток. Его специально расположили так, чтобы истязаемый мог видеть весь арсенал орудий и чтобы сердце, душа и всё существо его сжималось от осознания неминуемой страшной боли, а разум замирал от неизвестности вида нового мучения.

Рука жирной полицаячьей туши на несколько мгновений зависла над чёрным блестящим хлыстом, которым Виктора истязали утром, а затем, сделав в воздухе издевательский вираж, начала шарить по нижнему ряду висящих адских приспособлений.

Конечно, Виктору было страшно. Но это был страх тела, а не души. Дух его бесстрашно и отстранённо смотрел на окружающую действительность, будто предстоящие страдания тела его вовсе не касались. Дух был выше земного. Дух был настолько стар, умудрён и силён, что мог пережить всё что угодно. И Виктор знал, что действительно сможет это сделать, ведь ему было ради кого терпеть эти жуткие издевательства. На свободе оставались его любимые родители, брат Михаил – член подпольного обкома партии, на которого велась непрестанная охота, и его верные товарищи-молодогвардейцы, которых он сам привлёк в созданную им подпольную антифашистскую организацию, а значит, теперь отвечал за судьбу каждого из них. И троих, включая себя, уже не сберёг! Неоправданное чувство вины затопило его с ног до головы, так, что он не сразу заметил, как кожу его обожгло новыми ударами. Несколько стальных шипов особой плётки впились в основание шеи. Соликовского это разозлило, и он с силой дёрнул хлыст назад, выдирая мелкие куски плоти. Виктору казалось, что кровь лилась ручьём. «Тем лучше!» – подумал он. Перспектива быстро умереть от потери крови выглядела намного приятнее, чем изнурительные долгие дни пыток.

– Имена! Сволочь! Имена! – рычал Соликовский, а Славин упорно молчал, стиснув зубы от боли. Пот крупными каплями стекал по его лицу, мокрая светлая чёлка прилипла ко лбу. Парень держался из последних сил, даже сам не зная, откуда они брались в его худощавом юном теле. Виктор никогда не считал себя физически могучим, хотя он занимался спортом, но при этом он больше тренировал свой ум, а оказалось, что разум едва не пошёл на поводу у тела, которое жаждало прекратить эти нечеловеческие муки, едва не скомандовал голосу попросить пощады у фашистской нечисти. А это был только первый день. Точнее, половина первого дня. Сколько их ещё будет? И сможет ли он выдержать всё, что уготовлено ему судьбой?

В момент, когда острый металлический шип впился Виктору под ребро и невыносимая боль пронзила тело комиссара, он засомневался в своей стойкости. Хотя совершенно напрасно. У судьбы на Виктора были особые планы.

Виктор пытался сосредоточиться, но мысли его разрывала дикая боль. Разрывала на отдельные слова, а затем на буквы, на молекулы, на бессвязные атомы, которые уже не могли сложиться в то, что зовётся человеческим разумом. Красный туман застилал глаза, сердце бешено билось в груди, не готовое ещё остановиться. Виктор не терял надежды выжить в этом аду.

Плеть всё продолжала проходиться по подсохшим с утра струпьям, сдирая их до крови.

– Имена! Сволочь! Имена! – с дикой злобой ревел Соликовский, и, когда, наконец, его рука устала, он сделал перерыв, подошёл к столу и налил себе ещё одну рюмку самогона. Залпом осушив её, он велел Кулешову принести ему закуски и кусок чёрствого хлеба для пленника.

– А то помрёт ещё, и тогда мы точно ничего от него не добьёмся! Да и… жаль терять такую стойкую игрушку, – добавил он, жутко скалясь, словно маньяк.

Стрелки часов давно перевалили за полдень. Жирная свинья, наевшись до отвала и разогнав застоявшуюся кровь новой порцией чужих мучений, велела увести Виктора в камеру. Парня просто швырнули на холодный каменный пол, а следом за ним с хохотом Кулешова полетел кусок чёрствого хлеба.

Виктор коснулся разбитыми губами еды, понимая, что в следующий раз покормят его очень нескоро. А может случиться и так, что до этого момента его тело само начнёт кормить земляных тварей. Не бывать этому! Не бывать! Комиссар жадно впивался голодными зубами в кусок чёрствого хлеба с неистовым желанием жить, выжить и доказать наглой немецкой нечисти и их прихвостням, что русского человека не сломить ничем: ни войной, ни голодом, ни унижениями, ни пытками!

Мыслей было так много, и все они крутились вокруг разных, но очень дорогих людей. Чтоб не сойти с ума, Виктор старался не терять из памяти главного – того, ради чего и почему он здесь находился. Мысли путались от боли, но он пытался детально восстановить события, предшествовавшие его аресту.

От рубашки пришлось оторвать узкую длинную полоску – подобие бинта, чтобы перевязать нос. Он был, без сомнения, сломан, лёгкие отбиты, так что дышалось Виктору очень тяжело. Но его больше волновало другое. «Как же там Женя, Ваня Земнухов? – с тревогой спрашивал он сам себя. – Как остальные ребята, оставшиеся на свободе? Только бы до них не добрались! А он выдержит! Всё он выдержит, лишь бы спасти их!»

Виктор полудремал, когда Подтынный с диким хохотом ударил чем-то железным по прутьям тюремной решётки. Раздался ужасный лязг.

– Спишь? Вспоминай давай!

А Виктор помнил… Всё помнил. Он цеплялся за свои воспоминания как за спасительную соломинку, помогающую ему выжить в аду. Действительно, время в Чистилище останавливалось либо текло так медленно, что страдания растягивались на вечность.

Вот он в Краснодоне, собирает свой собственный подпольный отряд, который впоследствии становится частью целой организации. Тогда они думали, что им всё по плечу. Да, и это действительно было так, если б не одно предательство. Виктор не хотел о нём думать. Он всегда верил в лучшее в людях, любил их и был способен простить им почти всё, даже предательство. Но не поругание своей земли, не разорение Родины. Нечисти, что посмела ступить на неё, не могло быть прощения. Собственно, то были даже не люди, а, действительно, нечеловеческая напасть.

Пелена боли застилала память, поэтому Виктору было тяжело вспоминать некоторые детали. Но он отчётливо помнил, как вернулся из Куйбышева, где просидел трое суток в ожидании билета до Ташкента, чтобы ехать в эвакуацию, но потом всё-таки так и не поехал. Славин вспоминал грязный многолюдный вокзал, на котором творился хаос. Он сидел у путей и судорожно размышлял, что ему делать дальше. На фронт его не брали по юности лет, а на тот момент будущему юному комиссару «Молодой гвардии» исполнилось лишь семнадцать лет. И сидеть сложа руки в тылу Виктор не собирался. Брат отправил его в Ташкент для партийно-агитационной работы, но душа Славина рвалась из тыла в самое сердце оккупации, в сердце врага, чтобы иметь возможность хотя бы попытаться уничтожить его изнутри. План у него уже был. Не хватало решимости ослушаться приказа старшего брата, которого он безмерно любил и уважал. А Михаил любил его в ответ, поэтому и отослал как можно дальше в тыл.

У Виктора было достаточно времени, пока он ждал билеты, чтобы всё обдумать и принять единственное решение, за которое его бы потом не изъела собственная совесть.

В какой-то момент он просто резко встал со страшной ободранной скамьи, на которой сидел, сильнее закутался в пальто и подхватил свой тощий чемодан.

Виктор отправился к кассам, вернее, к одной из них, у которой толпилось довольно мало народу. И понятно почему: там продавали билеты на западное направление. Желающих ехать в сторону наступления немецко-фашистских захватчиков становилось всё меньше.

Виктор отстоял небольшую очередь и, когда, наконец, оказался у маленького квадратного окошка, чётко и ясно произнёс: «Добрый день! Один билет до Ворошиловграда, пожалуйста!»

Тогда ему ещё было невдомёк, что этот билет станет не просто билетом до Ворошиловграда. Он станет билетом в его героическое бессмертие. Но, конечно, ни о чём таком Виктор даже не помышлял, оставаясь скромным, кротким юношей. Он не желал ничего для себя. Он желал лишь сокрушить ненавистного врага, ступившего на его землю. Безвозмездно. Пусть даже его забудут. Пусть. Только бы помочь скинуть жуткое ярмо со своего народа.

***

Незаметно наступил вечер. Свет из крохотного окна под самым потолком растворился в сгущающихся сумерках, а это значило лишь одно для Виктора: что Соликовский не упустит случая привести его к себе на «ужин» и звуки хлыста, вспарывающего беззащитную кожу, станут острой приправой к его баланде.

Так и произошло. Вечером Соликовский делегировал свои обязанности Подтынному. Виктора подвесили за руки к потолку, на котором имелась специальная железная перекладина с крюком, служившая специально для этих целей. С него содрали ошмётки рубахи, а также сняли брюки, чтобы они не смягчали удары хлыстом. Подтынный с воодушевлением принялся за дело.

– Имена! Мразь! Имена! – подал голос из-за стола главный полицай, уплетая варёную картошку со шкварками.

Подтынный не заморачивался с выбором плети, а взял первую попавшуюся. К несчастью Виктора, она оказалась ничем не легче двух предыдущих. Теперь удары приходились не только на спину, но и ноги, грудь, лицо… Виктор инстинктивно пытался увернуться, но от плети невозможно было спрятать ни одной части своего тела. Теперь Славин мог воочию видеть, что с ним происходит после каждого нанесённого удара этим дьявольским орудием. Грудь, вся в синяках, теперь начала покрываться ещё и кровоподтёками. Гвозди красных гвоздик, расцветающие на его коже, некогда светлой и гладкой, сопровождались страшной болью, однако Виктор всё ещё молчал.

Подтынный обходил его со всех сторон, чтобы ни одна часть тела не осталась нетронутой хлыстом, однако сила его удара была слабее, чем у Соликовского. Он страшно матерился, оскорблял Виктора и грозился отомстить за партизанство его родным.

Славин мужественно терпел мучения и оскорбления, стараясь абстрагироваться от жуткой обстановки.

Руки затекли, и он их не чувствовал. Всё тело словно стало пушинкой. Разъярённый полицай, так и не добившийся от него ни звука, с психом отбросил плеть.

– Он не заговорит! Это бесполезно! – осмелился заявить своему начальнику Подтынный.

– Что? А ну работай, бездельник, а то окажешься на его месте! – с раздражением взревел Соликовский.

И мучения Виктора продолжились.

Теперь Подтынный придумал подвесить его за ноги к потолку. И в таком положении, вниз головой, Славину предстояло провести неизвестно сколько времени. Его руки свисали безвольными плетями вдоль головы, едва касаясь пола. От долгого висения вниз головой вены на шее Виктора вздулись, а глаза, казалось, налились кровью, голову простреливала боль.

Подтынный избивал его и при этом ещё рычал, словно безмозглый пёс. А вскоре, выбившись из сил, он ударил несчастного пленника сапогом по почкам и свалился на ободранный стул, весь взмокший.

– Пусть эта туша повесит до полуночи. Может, будет толк, – приказал Соликовский.

И потекли длинные мучительные часы нового страдания. Славин пытался не терять сознания, хотя к чему? Кровавый дурман склонял его закрыть веки и погрузиться в тяжёлую ночь без сновидений, полную неизвестности, кошмаров и тревог. Виктор клялся, что не выдаст никого из своих ребят, каким бы зверским пытками его не подвергли. А они? Те, кто оказались вместе с ним в застенках? На них он мог рассчитывать? В них мог быть уверен до конца? Мог. Ведь сам же их привёл в «Молодую гвардию», а значит, знал, какие они на самом деле, и отвечал за них головой.

– Имена! Мразь! Имена! – разрывался Соликовский, подкрепляя свою лютую злобу лошадиными дозами алкоголя.

Виктор висел вниз головой и пытался не терять нить своих размышлений и воспоминаний, помогающих ему справиться с адской болью, а жирная свинья за столом постоянно возвращала его в эту жуткую реальность своими отвратительными возгласами.

– Позови Кулешова, пёс! – обратился он уже к Подтынному. – Где этого сукиного сына носит?!

Полицай бросил истязать Виктора и отправился выполнять новое поручение, оставив пленника висеть на крюке.

«Начало. Нужно мысленно вернуться к началу», – подумал Виктор, но главный полицай не дал ему такой возможности.

Он решил размять кости. Встал, вышел из-за стола, на ходу подтягивая растянувшиеся штаны, и с угрожающим пьяным хихиканьем приблизился к Славину.

– Не хочешь вспоминать? Ну тогда у меня есть идея получше.

И тут же первый удар кулака обрушился на комиссара. Извращенец с пропитыми мозгами решил использовать его тело как боксёрскую грушу. Удары сыпались будто отовсюду и попадали куда угодно: в лицо, в живот, рёбра, пах.

Но хорошо хоть, длилось это недолго. Пьяный дурман всё-таки свалил Соликовского с ног, и он заснул на кушетке, теряя слюни и сопли.

Виктор ещё продолжал висеть вниз головой, когда в кабинет зашли Кулешов с Подтынным. Увидев своего шефа в алкогольной отключке, они не стали его будить, наконец, сняли Славина с крюка и потащили его, находящегося без сознания, в холодную камеру. Так закончился его первый день в Аду.

***

Ночью Виктор проснулся от невыносимой боли, пронзившей его тело. Он не помнил, как его снимали с крюка в кабинете Соликовского, а значит, он всё-таки потерял сознание. Он попытался перевернуться на другой бок, но тело отказывалось повиноваться. Виктор почувствовал, что у него были сломаны если не все, то половина рёбер. Дышалось очень трудно. Его снова мучила тошнота и рвота. Была бы ещё бессонница, если б тело полностью не обессилело.

Виктора спасала память. Она одна была способна помочь ему выжить в кромешном аду, не потерять себя и исполнить свой долг партизана и коммуниста до конца.

Начало. Нужно вернуться к началу.

Ворошиловград встретил Виктора унынием и предчувствием неизбежной беды. Он помнил, как тогда, сходя с поезда и ступая на перрон, он понял, что, скорее всего, донбасская земля станет его последним пристанищем и ему больше не суждено никогда посетить Ясенки – его родное село, в котором прошло такое далёкое, такое счастливое, волшебное детство. Почему Виктор так думал? Он не мог объяснить.

Его первым командиром стал Яковенко. Виктор вступил в его партизанский отряд без раздумий и с головой ушёл в подпольную работу. Славин хорошо помнил своё первое боевое задание – подрыв моста с целью диверсии, чтобы задержать поставку вражеского вооружения на Сталинградский фронт. Будущий комиссар «Молодой гвардии» никогда не жалел себя. Да, и ему было абсолютно наплевать, останется ли он в живых, или нет. Казалось, инстинкт самосохранения отсутствовал в нём с рождения.

Ему до боли в висках врезалось воспоминание о том мутном хмуром рассвете, когда он, в составе небольшого отряда из пяти человек, отправился подрывать мост. В топком месте, заросшем камышами, было крайне трудно передвигаться. Ноги увязали в иле и тине. Зато камыш надёжно скрывал партизан от взгляда врагов и их прихвостней. Едва светало, когда Виктор со своими боевыми товарищами добрался до опор моста и начал быстро закладывать взрывчатку.

Решили уходить посуху, так как взрыв мог их задеть. Тогда им повезло, и их не заметили.

Оглушительный грохот обрушающегося моста за их спинами раздался совсем скоро, и ослепительная вспышка затмила собою последние звёзды. Это было лишь началом борьбы, и, казалось, с того момента прошла целая вечность, вечность, полная постоянных тревог, усталости и горечи от зла, творящегося вокруг. Виктору хотелось бы отмотать время назад и всё переиграть, сделать так, чтобы всё сложилось иначе, но, видно, иначе было нельзя, и он принял единственное правильное решение, возможное в той дикой ситуации, в которой он оказался.