Месть Кириэля

Пролог

В жизни я понял лишь одно: что душа срастается так же, как и кости, но после переломов она уже никогда не станет прежней. Мне казалось, я получил то, что хотел. Бродя под сенью великой Космической Паутины и прижимая к сердцу мягкую ладонь Василисы, я думал – вот оно, счастье. И тут же какое-то неприятное чувство начинало скрестись в душе. Сердце колола невидимая заноза, понять природу которой мне ещё предстояло. Когда я вспоминал о Первой Реальности, мою душу накрывала такая меланхолия, что я был уже не рад ничему. Кириэль… Тихо шептало сердце. Будь он моим сыном, он любил бы меня больше жизни. Но я заупрямился. Во мне вдруг заиграла совесть: как же я могу так поступить с Беленусом? Как же могу так просто забрать его сына себе? Нет, в Первой Реальности отмотать время назад, как хотел Кир, и предоставить ему второй шанс выбрать меня своим родителем, у меня не хватило духу. Ну а во Второй он ведь, вообще, не родился и мне даже не требовалось отматывать время назад. Мне просто следовало… завести ребёнка. По идее. Но с Василисой я этого сделать не мог, потому как она уже давно стала умруном и перешагнула черту смерти. А никакие другие женщины меня не интересовали. Я вообще, если честно, забыл об их существовании. Они были тенями, которые не значили для меня ничего. Теперь, обретя все знания и силу своего отца, сына я мог создать и без участия девушки. Он был бы только моим. И я бы являлся его единственным родителем. Я не мог дать второй шанс Кириэлю в Первой Реальности, но смог бы дать первый во Второй. Но выбрал бы он меня? То, что мы сильно сблизились там, не означало, что «осколок» божественной сущности, являющийся его душой, будет благосклонен ко мне тут. Он мог бы запросто не выбрать меня. Меня, вообще, мог никто не выбрать во второй раз, и я рисковал получить в итоге не жизнеспособное тело младенца, лишённое души, которое умерло бы в течение двух недель, принеся мне лишь новые муки. Мой первый сын поступил со мной не лучшим образом. Не хочу снова перечислять все страдания, что он мне причинил. Он меня не любил. Он даже ненавидел. И никогда бы не посмотрел на меня так, как смотрят сыновья на своих отцов. Поэтому я мог со спокойной душой просто всё начать сначала. Обнулиться, так сказать, и попробовать устроить свою жизнь заново. И для этого мне требовалось для начала покинуть Имморталис-Сити. Я с удивлением обнаружил, что могу сделать это самостоятельно. И плевать, что Мёртвый Король не разрешал мне этого делать. Я не хотел всю жизнь быть будто привязанным к нему.

Имморталис-Сити являлся величайшим городом, но мёртвым, со всеми вытекающими из этого последствиями. И хоть мёртвые построили грандиозную по своим масштабам цивилизацию, со временем я понял, что мир мёртвых всё-таки не для живых. А я был живым… но, возможно, я бы и смог наплевать на последнее обстоятельство. Если б не Кириэль. Мальчик-солнце не выходил у меня из головы. Я уже на полном серьёзе считал его своим сыном. Он тихо скрёбся в моё омертвевшее сердце, и оно оживало. Я не мог ни о чём думать, кроме него. Такое знакомое чувство! Точно так же я не мог жить без старшего сына, когда он отверг меня. Не мог найти покоя. Всё казалось не так. Всё валилось из рук. И не хотелось ничего делать, только бежать, лететь к нему, хоть на край света, хоть в другую вселенную, хоть куда… Из-за Кириэля меня посещали такие же чувства, хотя он ещё даже не стал моим сыном во Второй Реальности.

Моё тревожное состояние не укрылось от Эллакиса. Он спросил, что меня беспокоит. Но разве я мог сказать правду? Вместо этого я ответил, что всё в порядке, а на следующую ночь, в последний раз взглянув на сияющую над городом Космическую Паутину, покинул Имморталис-Сити. Мне хватило мысленного усилия, чтобы переместиться в Элизиум, хотя я сомневался, что мне будут там рады. Меня никто не ждал с распростёртыми объятиями, учитывая, как я поступил с элохимами. Да, я всё же предотвратил апокалипсис, устроив Моранне побег, но прежде, я предал всё живое в этой вселенной, перейдя на сторону Мёртвого Короля. И я продолжал поддерживать его, а покинул город умрунов лишь ради своего будущего сына.

Василиса, наверное, предчувствовала, что я уйду. После событий в Первой Реальности, когда я сильно сблизился с Кириэлем, я изменился. Больше не взирал на неё так восторженно, не искал встреч с сыном, да и вообще, на него не смотрел, вспоминая всю боль, что он мне причинил.

– Ты будто не здесь. – Часто повторяла она по утрам, когда я обнимал её хрупкие плечи, выглядывающие из-под белого одеяла.

– Прости меня. – Сказал я в последний раз перед самым своим уходом.

– За что?

– Мне вновь придётся тебя покинуть…

Она не выглядела расстроенной или растерянной. Лишь умиротворённой. Чувства умрунов были приглушёнными настолько, насколько это возможно. Ничто не могло вывести их из равновесия. А я уже не ощущал всех тех чувств, которые раньше питал к этой семье. Всё-таки, гадко они со мной поступили. И хоть боль притупилась с годами, как мне казалось, но она не ушла совсем. Без тени сожаления я покинул город мёртвых, чтоб больше никогда туда не возвращаться, ибо впереди ждало меня совсем иное будущее, творцом которого отныне являлся я сам.

1

В поликлинике с утра было не протолкнуться. Кир бегал по коридору, не обращая внимания на людей. Иногда его гиперактивность меня пугала.

Она шла вразрез с моей неисправимой интровертностью, которую я терпеть в себе не мог. И я с радостью подстраивался под его жизнерадостный характер.

Для трёх он был уже довольно смышлёным пацаном. Справка от врача была нужна для детского сада. Как бы мне не хотелось, но пришлось отдавать сына в сад, чтобы выйти на работу.

После его рождения я поселился в Москве и занялся программированием. Я хотел, чтоб мой сын рос в русской культуре, с рождения говорил на нашем языке и считал его родным, а не какой-то чужеродный человеческий язык, который выдумали люди. Английский там, немецкий и прочие. Нет, я ничего против не имел. Человеческие языки были прекрасны по-своему, но я всё же хотел, чтоб родным он считал наш язык, как и должно быть.

Мой старый дом в Лос-Анджелесе находился в плачевном состоянии, ведь за ним никто не следил лет тридцать. Я навёл порядок, сделал ремонт, чтобы привести жилище в надлежащее состояние и в будущем продать. Ещё был старый дом отца на Фарерских островах, и я даже прихватил от него ключи. Его тоже можно было отремонтировать и выставить на продажу, чтобы выгоднее купить новое жильё. Но я решил его не трогать. Всё-таки это был не мой дом, а дом отца, и он мог вернуться в любую минуту из… из того непознанного состояния, в котором пребывал.

В общем, я продал только свой старый дом в Лос-Анджелесе, но выручил за него не так много, как мне хотелось бы, поэтому денег мне хватило лишь на двушку в спальном районе Москвы. Но на свой быт я не обращал никакого внимания. Господи! Да я был счастлив! Был просто на седьмом небе от счастья, что у меня есть сын! Кириэль… Солнышко, которое пришло в мою жизнь, и осветило её… Больше ничего не имело значения, кроме него!

Мне всегда было мало времени, проведённого с ним. Казалось, что слов постоянно не хватает, и что самые главные из них так и остаются непроизнесёнными. В то время, когда он ещё не понимал всех премудростей жизни, когда сорванцом носился по двору и уплетал мороженное на прогулке, я оглядывался назад, на всё пережитое мною, и понимал, что Кириэль для меня не просто ребёнок, не просто мой сын. Да, он всё-таки стал моим сыном! Долгожданным, маленьким существом, дороже которого у меня никого не было. Даже слово «люблю», казалось, преуменьшало всю гамму чувств, которые я к нему испытывал. Это была не просто любовь. Это было чувство, которое гораздо больше любви. Ему просто ещё не придумано названия.

Ребёнок требовательно дёргал меня за руку. Я очнулся от своих мыслей. Боже, мы едва не прозевали свою очередь! Рядом с Кириэлем я терял счёт времени и не замечал ничего вокруг.

И всё его детство, а впоследствии и юность, я опасался, что он вырастет и уйдёт. Уйдёт так же, как мой старший сын, предав меня. Этот страх граничил с навязчивой фобией. Но я и не считал себя нормальным. Никогда.

Я окружил сына любовью и заботой. Хотя внутренний голос твердил, что я слишком избаловал его. Но я продолжал в том же духе. Мне ничего не было жалко для него. Я не раздумывая, отдал бы свою жизнь за него, как и любой нормальный отец. Я бы пожертвовал всем, лишь бы мой мальчик был счастлив и улыбался.

И мне так не хотелось отдавать сына в детский сад, но я понимал, что Кир должен учиться взаимодействовать со сверстниками, заводить друзей, адаптироваться в обществе. К тому же мне надо было выходить на работу на полную ставку. До этого я работал удалённо в небольшой IT-компании. Конечно, такой способ заработка сказывался на зарплате не лучшим образом. Поэтому мне требовалось полноценное присутствие на рабочем месте в офисе.

У моего сына были такие же глаза, как у меня. Если у Валеры они просто имели тот же цвет, а сами по себе были абсолютно другими, унаследованными им от матери. То у Кира форма глаз была такой же, как и у меня, был тот же взгляд, практически такой же рисунок тёмно-шоколадной радужки. Когда он смотрел на меня, то смотрел будто в самую душу. Но от его пристального взгляда внутри разливалось тепло, и возникала чёткая уверенность в том, что Кир меня не обидит, не предаст, не сломает моё сердце. Когда он повзрослел, я чувствовал, что рядом с ним мне ничего не страшно. Иногда возникало такое чувство, будто это он – мой отец, а я – его сын, и становилось так спокойно на душе. Я думал, что такого счастья, которое на меня обрушилось вместе с ним, просто не бывает. Каждая клеточка моего тела была счастлива, каждый миллиметр моей истерзанной души, каждый нейрон в мозге, который упорно писал коды. Мне нужно было зарабатывать больше, чтоб мой сын ни в чём не нуждался. И я постоянно учился и развивал свои навыки. Начал с мидл-разработчика, потом постепенно дорос до начальника отдела. Москва безумно дорогой город. А я хотел накопить на квартиру в центре. К тому же ещё мне следовало приобрести дачу в Подмосковье для тренировок сына. Ведь у нашей обычной человеческой жизни на Земле была и другая сторона, нечеловеческая, которой я должен был уделять столько же внимания. Я обязан был тренировать Кириэля. Учить его владеть мечом и учить контролировать свою силу. И когда сыну исполнилось пять, я, наконец, накопил на дачу. Туда мы стали выезжать в мой отпуск и по выходным. Но не слишком часто. Я не хотел сильно нагружать Кириэля и лишать его детства.

Беленус и Танатос знали, что я вернулся. Годы стёрли взаимные обиды и противоречия между нами. Никто ни в чём не был виноват. Я не винил себя за «смерть» Моранны. В конце концов, она сама выбрала этот путь и развоплотилась из-за собственной жажды власти и упёртости. А я не мог поступить иначе тогда, на развилке одной важной дороги. Вернее, иначе я всё же поступил в той Первой реальности. И к каким ужасным последствиям это привело, я думаю, всем известно. Я пытался объясниться с Беленусом и Танатосом. Но они, скорее всего, не поверили мне. Хотя однажды Всадник Смерти будто невзначай, как делают агенты спецслужб, спросил у меня, с чего я решил, что Кириэль в Первой реальности и мой сын – один и тот же осколок божественной сущности.

Беленусу, естественно, я не мог рассказать всех подробностей той «второй жизни». Я скрыл от него тот факт, что в Первой реальности у него был сын от Моранны, а теперь это, фактически, мой сын. Да и Беленус, конечно же, не верил моим рассказам о двух реальностях. А Танатос, на удивление, оказался гибче.

Что я мог ответить на его вопрос? Конечно, я сказал, что просто это чувствую. И может, это удивительно, но у моего Кириэля была точно такая же внешность, как и у его «двойника» в Первой реальности, да и характер мало чем отличался. Этот ребёнок не мог ни минуты усидеть на месте. Он постоянно баловался, кривлялся, шутил, влезал в приключения, словом, веселил меня как мог. Благодаря ему, я чувствовал себя живым, чувствовал счастливым, и мне, если честно, уже было всё равно, что случилось со мной в прошлом. Я удивился такой поразительной перемене в себе. Но рядом с сыном я не испытывал ни капли боли, а воспоминания больше не причиняли мне страданий.

О Кириэле я думал, слушая монотонную речь своего начальника на собрании, и когда он обратился лично ко мне, я попал, как бывает в таких случаях, в неловкое положение, и растерянно смотрел на него.

– Простите… Я не расслышал вопроса…

– Андроник, вы протестировали приложение?

– А, да… Могу сказать, что оно полностью готово к использованию… – И далее я уже начал рассказывать об итогах своей работы, хотя мои мысли по-прежнему были далеко.

Я думал, что во второй раз всё случилось по-другому, но не менее удивительно. И я снова не мог понять, как это сделал.

Я ушёл в самое сердце Мироздания, и, по-моему, на какое-то время даже лишился тела, превратившись лишь в чистый разум, в чистую энергию. Внятно я не могу объяснить, что именно произошло, ибо сам этого не понимаю. Я видел прекрасное голубое сияние перед собой и знал, что это Святой Дух, который находится во мне, фактически, моя глубинная сущность. Я не мог им налюбоваться, настолько удивительным он был. И одновременно я думал о Кириэле: вспоминал его лицо, его смех, его неповторимую манеру поведения. Я рисовал в воображении его образ и переносил на Святой Дух. Мне казалось, я даже видел в переливах голубого и сиреневого света глаза своего будущего сына. А потом я… я отделил часть Духа. Отделил маленькую-маленькую, крохотную часть Духа от себя, и она стала превращаться в тело. Маленькое тельце младенца, которое росло прямо на глазах. Я испытывал такое волнение, какого никогда в жизни со мной не случалось. Этот трепет и ожидание, эту надежду не перепутать ни с чем. Я насытился ими сполна. Ещё одна глубина была мной изведана. Я постиг тайну Посмертия, потом тайну ДоРождения, и теперь постигал тайну Зарождения. И хоть это «зачатие» выглядело не так, как выглядит в традиционном способе на биологическом уровне, то, что я видел перед собой, представляло наивысший, сакральный уровень возникновения самой жизни, как явления. Наверное, и я родился подобным способом, хотя отец никогда не рассказывал, как именно создал меня. Я сказал, что тело ребёнка росло прямо на глазах. Но времени не было, и определить, сколько продолжалось формирование физической оболочки, было трудно. Я будто погрузился в некий транс и вышел из него, когда всё было готово. В центре Мироздания, в сиренево-голубом сиянии, замершем среди пустоты, мирно спал младенец. Его маленькие ручки и ножки были сложены, глаза плотно закрыты. Он медленно покачивался, будто в колыбели, окутанный неземным светом. И я поднялся к нему, будто по ступеням, и взял его на руки.

Это не передать словами, что я тогда испытывал. Валеру я не держал на руках. Когда он родился, я уже был мёртв. Но Кириэль… Боже, я чувствовал, что моё сердце вот-вот выпрыгнет из груди от счастья. Мне хотелось одновременно и смеяться, и разрыдаться от радости, и кричать, и петь, и веселиться, и… Много чего ещё. Моя душа будто воспарила над всем миром. Мирами, если быть точнее. На мгновенье я замер с ребёнком на руках, посреди прекрасной Космической Паутины, что скрывала нас ото всех. Я любовался ею. Я любовался сыном. Я твёрдо был уверен, что в этот раз всё сложится по-другому. Но… Существовало одно но, которое омрачало мою радость… Я не мог определить, вошёл ли осколок божественной сущности в тело моего мальчика и если вошёл, то принадлежал ли он Кириэлю из реальности номер Один. Вернее, один и тот же ли это осколок или нет. Я опасался, что он не выберет меня, я опасался, что меня, вообще, никто не выберет. У меня оставалось четырнадцать дней. Именно в течение этого периода после физического рождения душа вселялась в тело ребёнка, и если этого по каким-либо причинам не происходило, младенец умирал. Господи…

Я пытался гнать от себя эти мрачные мысли, но сам был как на иголках. К тому времени я ещё не продал свой дом в Лос-Анджелесе, но сделал там приличный ремонт. Жить нам было где. Я сделал мысленное усилие, и тут же Космическая Паутина поблёкла и растворилась в пустоте, а я оказался на пороге своего старого дома. Кириэль в моих руках открыл глаза и тихо пискнул. Я улыбнулся мальчику и поспешил в дом, чтобы завернуть его в пелёнки. Его глаза ещё были синими, как и у всех младенцев: цвет не проявился. Но я уже знал, каким он будет.

Надо ли говорить, что те первые две недели стали для меня просто пыткой из-за постоянного нервного напряжения. Я не отходил от кроватки ни на минуту, боялся, что если отлучусь даже на несколько секунд, то сын перестанет дышать, потому что его тело без души просто умрёт. Я не мог определить, вошла ли она в тело или нет. Спросить было не у кого. Я молился. Я молился ему. Я умолял, я просил его выбрать меня. Теперь я понимаю, что со стороны, наверное, тогда выглядел идиотом. Вы представьте себе взрослого мужика, который стоит на коленях перед колыбелью, в которой невозмутимо спит младенец, и бормочет какие-то молитвы. Люди так никогда не поступали. Они нормально ели и спали после рождения детей, они отдыхали и верили в лучшее. Конечно, они же не знали, что в течение четырнадцати дней в тело ребёнка вселяется душа. И если вдруг этого не произойдёт…

Я зря тогда волновался. Как впоследствии выяснилось, осколок – душа Кириэля – вошла в его тело в первый же день. Это я страдал фигнёй, и вместо того, чтоб радоваться, трясся две недели из-за выдуманных страхов. Они отступили лишь на утро пятнадцатого дня. Я заснул на широком диване с младенцем подмышкой. И на утро у меня от сердца отлегло, когда я увидел, как привычно вздымается от дыхания его животик. Я упал обратно на спину весь в холодном поту и выдохнул…

Конечно, мне пришлось дать взятку врачам, чтобы они выдали свидетельство о рождении. Там значился лишь я, отец. Ну а про мать мне пришлось соврать, что… Собственно, я уже не помню, что тогда сказал. Мне хотелось назвать его матерью Василису, чтоб так и записали в свидетельстве. Но… Потом решил, что нечего, в первую очередь, врать самому себе и выдавать желаемое за действительное.

Мальчик был капризным, требовательным, уже с первых дней показывал свой огненный строптивый характер, но мне его капризы были лишь в радость. Я никогда не имел дел с маленькими детьми, почти всю взрослую жизнь занятый бесконечной войной. А тут… Тут, признаться, мне пришлось нелегко. Я читал книжки по уходу за детьми, смотрел видео. До чего-то догадывался сам.

Мне пришлось связаться с Иллюминатами, чтоб они помогли мне с документами, всё-таки я отсутствовал на Земле больше тридцати лет. Впоследствии они помогли мне не только с доками, но и с продажей дома и переездом. Я занял у них денег. Они сказали, что можно не отдавать, но я бы посчитал это подачкой, поэтому пообещал, что непременно отдам. Вот так я и оказался в Москве с маленьким Кириэлем. Конечно, в свидетельстве было указано Кирилл, но это лишь на Земле, для всего остального огромного Мироздания, мира элохимов и Хранителей Кодов он был Кириэлем. Беленуса на Земле тоже звали по-другому. Эдвард, кажется. И у Танатоса было человеческое имя, и у множества элохимов, которые иногда жили на Земле. Я по-прежнему назывался Андроником. Но фамилию Мёртвого Короля я слышать больше не хотел. Поэтому придумал себе другую: обычную неброскую русскую фамилию, и снова стал жить по поддельному паспорту с фальшивой личностью, как и много лет назад.

Я поселился в Строгино. Работал первые три года удалённо. Потом стал ездить в офис в IQ-квартал, наматывая каждый день десятки км на метро. Но я не замечал этих неудобств. Не замечал вообще, ничего вокруг, ведь со мной был сын. Отводя Кириэля в сад, каждый раз у меня в сердце что-то неприятно щёлкало. А вдруг… Вдруг то хрупкое счастье вмиг разлетится на осколки, стоит только Мёртвому Королю вернуться? Вдруг он придёт в тот момент, когда меня не будет рядом, и мой мальчик останется один на один с ним? Мы с Эллакисом вроде не были врагами, но я не представлял, как он отнёсся к моему внезапному исчезновению. И учитывая особенности его характера, характера безумного маньяка, от него можно было ожидать чего угодно.

Так прошло восемь лет. Всполохи страха, часто вспыхивавшие в моём сердце, особенно по ночам, сошли на нет. Я успокоился, убедившись в том, что прошлая жизнь окончательно осталась позади. И ни один её мрачный след больше не потревожит меня и Кириэля.

2

Мы возвращались на машине с дачи. Кир сидел рядом со мной на переднем сиденье, играясь в телефоне.

Я ласково потрепал пацана по макушке.

– Солнышко, ты понял, в чём была ошибка? – Я имел в виду тренировку.

Солнышко даже не оторвал глаз от смартфона.

– Убери телефон.

– Ну, па… – Недовольно протянул мальчик.

– Боже, я, наверное, слишком занудствую. Скажи честно, я слишком занудный отец?

Кириэль тут же взглянул на меня, его лицо расплылось в улыбке.

– Ты самый лучший папа на свете! – Без притворства проговорил он.

– Хах! Спасибо!

Я поцеловал его в щёку.

– Так ты понял, в чём была ошибка?

– Угу.

– Объясни.

Он растерянно уткнулся в телефон.

– Всё ясно, значит, не понял.

Может, я слишком рано начал его тренировать? Хотя, меня отец учил управлять своей силой уже с пяти. Киру исполнилось восемь. Теперь, благодаря его невнимательности и баловству, мы остались без домашней черешни. Несчастное дерево сгорело, приняв удар на себя. Этот непослушный своенравный мальчишка, игнорируя мои замечания, не смог удержать шар из энергии, сформированный им, и он врезался в деревце. Хорошо хоть не в дом. Я, честно, испугался за Кириэля. Сколько раз я говорил ему не баловаться и на тренировках быть максимально собранным. Как только ему удалось сконцентрировать свою энергию и сформировать в руках ярко-оранжевый, пульсирующий светом шар, он тут же стал им играться: подбрасывать вверх, словно футбольный мяч, а затем ловить. В какой-то момент он подбросил его слишком высоко и не смог сдержать порыв ветра, вызванный накопленной энергией, отчего тот обрушил шар на ни в чём не повинную черешню, которая тут же вспыхнула, как спичка. Я не успел её потушить. Дерево моментально сгорело вместе с начинавшими спеть плодами.

Будь я таким, как мой отец, мой ор слышали бы все соседи, а Кир остался наказан на месяц: лишён прогулок, сладкого и телефона, но я, к счастью, не был моим отцом.

– Сильно испугался? – Только и спросил я, прижимая к себе растерявшегося мальчишку.

Он молча покивал головой, боясь посмотреть мне в глаза, и уткнулся куда-то в живот.

– Пойдём умоемся. У тебя лицо в саже. – Тихо сказал я.

За нашими спинами ещё трещали тлеющие поленья, в которые превратилось дерево. Но это было не важно. Важно то, что сын находился рядом со мной, живой и невредимый.

Конечно, иногда он бывал и грустным. Как после того случая. Мне всегда становилось не по себе, когда он печалился. Сразу хотелось его развеселить, накупить ему сладостей, сводить на аттракционы или в цирк, лишь бы ребёнок снова улыбался.

Я всё своё детство был опечален. И вместо того, чтоб разобраться в причинах моего угнетённого состояния и помочь мне восстановить душевное спокойствие, отец только ругал меня за это и нагружал ещё большими тренировками. Своё испорченное детство я вспоминать никогда не хотел.

В тот раз Кириэль быстро развеселился. Я начал его щекотать, а после того, как он выронил от смеха телефон, сказал ему собраться и выслушать меня. Я начал объяснять, что он сделал не так на тренировке.

Сын ходил в обычную школу. Правда, не любил, конечно, учиться. Я его и не заставлял. Зачем, думал, нагружать ребёнка тем, что ему в жизни не пригодится? Его ждало иное предназначение. А земная жизнь являлась лишь прикрытием более масштабной и важной части его судьбы. В общем, я разрешил ему учить лишь те предметы, которые ему нравились. А нравилось ему не так много: рисование, музыка, литература. Точные науки он не любил, как и я. Но, несмотря на это, учился по ним достаточно неплохо. Наверное, сказывались природные данные: хорошо развитое логическое мышление, и прекрасная память. Больше всего он получал замечаний из-за своего поведения. Учителя так прямо и говорили, что оно «несносное». Меня вызывали в школу практически каждый месяц. Где был Кириэль, там всегда происходили происшествия: разбитые вазы с цветами из-за баловства, перевёрнутые парты, стулья, сбитые коленки, разбитые губы и носы. Он не спрашивая, сразу распускал кулаки, если его чем-то задевали. А задевали обычно из-за матери, которой у него не было. Жестокие дети. Кириэль знал, что она не умерла, не ушла, а её просто нет, хотя понимал это, наверное, по-своему. Я постарался объяснить, как мог. О себе я ему ничего не рассказывал, и утаил тот факт, что у него есть старший брат. В моей памяти ещё звучало зловещее обещание Валерия. Он сказал, что если у меня появится ещё один сын, то он убьёт его и меня. Чудовищная в своём безумии и циничности фраза. После этого Беленус, тогда ещё бывший моим другом, только и спросил: