Раздетые до костей

Глава 1. Танки идут к морю

Октябрь 1941

Курт с наслаждением раскурил крепкую ароматную сигару. Сизо-лиловый дым лениво поплыл над бронëй пятнистого «тигра»1[1], взвился облаком над башней и растаял в прохладном утреннем воздухе. Мужчина сладко потянулся, вытянул затëкшие ноги и зажмурился от удовольствия. Он полулежал на броне танка, греясь под ласковым солнцем. Вдали уже виднелось море. Оно раскинулось посреди сухой выжженной степи, как чудо, его тëмно-синие воды переливались под лучами чужого солнца, словно бриллианты; каждый солдат в дивизии взирал на их сверкающую вдали гладь с вожделением.

Боялись... Нет, опасались, ведь страх был Им неведом. Опасались, что не возьмут, что опоздают, что вдруг сверху изменят приказ, и они обойдут стороной этот цветущий манящий город, раскинувшийся на берегу тëплого моря.

Настроение Курта в то безмятежное утро ничего не могло испортить: ни предстоящие бои, ведь Они, ещё бы, обязательно выйдут из них победителями, ни полчища зелёных комаров – коренных обитателей азовского побережья, ни вчерашний суп, которым они с другом подкрепились в Мариуполе, и который сразу показался Курту несвежим. Но после напряжённых боёв есть хотелось так сильно, что мужчины проглотили его, не взирая ни на что.

Край вечного лета... Местные говорили, что оно здесь наступало в середине апреля и заканчивалось аж к концу октября. И Курт смог убедиться в этом лично. В то утро, когда он нежился под лучами солнца, пуская сигаретные кольца, на календаре уже была середина октября, но осени как ни бывало.

Люди здесь были молчаливые, либо притихли в ожидании вражеского наступления. А Они... Как куклы заведëнные – исполняли чужую волю, принимая её за свою. Да так натурально. Так искренне. Не отличишь от истинного.

Суп просился наружу, а Курт намеренно душил его сигаретным дымом, подставляя живот солнцу. Всë-таки отравили, русские черти!

– Тебе нехорошо? Ты весь зелëный. – Окликнул майора лучший друг.

Мейер повернул голову. Никогда не унывающий Макс Вюнше жмурился в платиновых лучах солнца. Его светлые волосы отливали рыжиной, как и эта степь.

Курт никогда не был особо религиозен, но в Бога верил. Не в того антропоморфного старика, сидящего на пуховом облаке и наказывающего несмышлëнышей за каждую провинность, а в Бога истинного, который зовëтся Любовью. Он – та самая сила, что пригвождает спутники к планетам, а планеты к звëздам. И людей к людям. Намертво. Так, что не отвертишься. Он заставляет любить то, что любить невозможно. И именно потому, что ты ощущаешь на себе действие этой Силы, ты любишь. Даже друзья, как и родственники, посылаются свыше, и Мейер был уверен, что и их с Максом вот так друг к другу пригвоздили – сотни боëв плечом к плечу: Франция, Польша, теперь Россия. Курт всегда мог положиться на Вюнше, как на свою правую руку, как и Макс на майора.

Желудок скрутило ещë сильнее.

– Пожалуй, я пойду... – Курт неловко перекатился по броне и спрыгнул на землю.

– Или, иди, облегчись! – Захохотал Макс, блеснув идеальной белозубой улыбкой.

Он зажмурился от яркого солнца и потянулся. Сверкающий город вдали приковывал взгляд. Вюнше смотрел на него в предвкушении.

***

Но вот незадача! Как только они вступили в город 17 октября, опередив войска Вермахта, тут же их ожидал неприятный сюрприз: в порту Таганрога столпились беженцы. Несколько канонерских лодок уже отчалили, напуганные горожане брали штурмом последнюю.

– Вот чёрт! – Выругался Мейер. – Всё же шло, как по маслу. Город пуст, красноармейцы ушли. Теперь придётся с ЭТИМИ разбираться!

– Может, ну их? Пусть плывут… на поиски своего счастья. – Усмехнулся Макс, отстраняя от лица бинокль.

Высокие симпатичные эсэсовцы стояли на высоком мысу, наблюдая за чужим бегством.

Смертоносная сила прикрывала их спины – новейшие «тигры» с непробиваемой бронёй, мощные гаубицы, проворные бронетранспортёры, а впереди лежал на берегу моря, дрожа от ужаса, распластанный в своём бессилии, оставленный на растерзание город.

Те, кто пытались спастись, даже не подозревали о том, что в бинокли за ними внимательно наблюдали, и именно в тот момент, когда они расталкивали и топтали друг друга, роняли чемоданы и пытались влезть без очереди, решалась их судьба.

– Это – боевые корабли. Они могут открыть по нам огонь. Будем атаковать. – Безаппеляционно заключил Курт и отложил бинокль. Макс с ним согласился.

Конечно, эту причину они притянули за уши, ибо вряд ли б кому-то из беглецов взбрело в голову открыть огонь по вступающим в город эсэсовским частям – тут бы свою голову унести.

Майор отдал приказ, и тут же мерный шум моря разрезал грохот танковых орудий. Зелёно-бирюзовые волны вздыбились над безмятежной поверхностью, распугав чаек. Их сизые перья закружились в жарком осеннем воздухе.

Мейер и Вюнше… И вроде хорошие парни, храбрые солдаты, талантливые командиры, у каждого за плечами немало боевых подвигов. Но вот пришли на Восточный фронт – и будто Дьявол в них вселился! Начали жечь, топтать, расстреливать без суда и следствия – и цеповые псы позавидовали бы их прыткости. Что же делает с людьми этот Восточный фронт? Загадка! Кажется, он полностью их расчеловечивает!

И будто сквозь значительное расстояние Макс Вюнше почувствовал на себе чей-то пронзительный взгляд, полный холодной ненависти – взгляд врага, который принял единственное решение, отменить которое могла лишь смерть – мстить до последнего вздоха. Некто пока ещё неизвестный гауптштурмфюреру намеревался мстить немецким войскам, всему Рейху и конкретно ему, Вюнше, хотя за что? Этого зомбированный эсэсовец понять никак не мог, и только «видел» колючие тёмные глаза, впившиеся в его спину иглами. Он даже обернулся несколько раз, вглядываясь в хаос, творящийся в порту но не смог различить ни одной детали.

В заливе горели три канонерские лодки. Беглецы, которым удалось спастись с тонущих судов, гребли к берегу. Неугомонный Мейер дал приказ расстреливать даже их.

– Ты не понимаешь: там, внизу, сто процентов, партийная верхушка! Драпают из города. Но не выйдет! – Курт терпеливо втолковывал другу.

Чудесное утро было безнадёжно испорчено коммунистами.

– Ладно, ты, наверное, прав. Оставлю это право тебе: решать ИХ судьбу.

– Ещё бы ты ни оставил! Вообще-то, это ты́ у меня в подчинении, а не наоборот!

Высокий стройный офицер с хмурым лицом недовольно взглянул на них: по его мнению, эти двое вели себя беспечно и неподобающе, нарушали устав и субординацию. Этим офицером был девятнадцатилетний унтерштурмфюрер СС Вернер Вольфф, адъютант Йохена Пайпера2[2]. Он только что выполнил бесполезный, по его мнению, приказ. Ему было жаль расстрелянных людей в порту. Он ещё не знал, что сам несильно переживёт их: что умрёт в марте 1945 в госпитале в Нижней Австрии после шестого ранения, и вся его длинная жизнь, которая могла бы у него быть, сожмётся в точку сингулярности так быстро.

Обожаемый начальник был далеко: он задержался в Мариупольском госпитале из-за ранения, и должен был прибыть в Таганрог позднее.

«Если б Йохен был тут, он бы не допустил этого бессмысленного кровопролития! – с досадой подумал Вернер. – А Мейер туповат. Нам припомнят его самоуправство!»

И тут же спросил себя: «Кто припомнит? Их командованию всё равно, сколько погибнет русских – хоть все до единого: они для немцев – расходный материал, а красноармейцы – сплошь дезертиры и пьяницы!»

И всё же! Был бы здесь Пайпер! Он хоть и ниже Мейера в звании, но до того, как попасть на фронт, занимал должность первого адъютанта самого рейхсфюрера Гиммлера; у Пайпера есть влияние и связи – майор бы к нему прислушался. Попробовал бы только при нём гнуть свою линию – сразу бы позвонили из соответствующих органов или прислали кого-нибудь.

Эх! Как же Йохена здесь не хватает! Дай Бог ему скорейшего выздоровления и крепкого здоровья на долгие годы!

***

Рука не протискивалась. Что бы Семëн ни делал, как бы её ни поворачивал, как бы ни сжимал травмированную ладонь или пытался растянуть ткань. Неужели придëтся распарывать рукав? Нет, ну нормально? Они, что, не могли сделать его шире?

Промучившись минут пять, парень стащил с руки громоздкий протез, легко засунул ладонь, вернее, то, что от неё осталось, в рукав и накинул куртку на плечи. Он всегда выбирал одежду с широкими рукавами, чтоб не было проблем с одеванием, но эта была с чужого плеча, поэтому выбирать не пришлось. Вся одежда Морозова потонула в Таганрогском заливе. Проклятые эсэсовцы расстреляли все суда, когда горожане пытались эвакуироваться. Морозову едва удалось спастись, ну а его багаж, к сожалению, не уцелел.

На Таганрог наступала самая хвалëнная, самая распиаренная немецкая дивизия Лейбштандарт3[3]. Пока что на донской земле они отличились только расстрелами безоружного мирного населения, ну а какие они в бою, это предстояло выяснить Красной Армии, державшей оборону у села Самбек.

Красная Армия! Как он сам хотел бы вступить в неё! Но Семëна не взяли из-за его травмы. Он с досадой сжимал кулаки, вернее, только один из кулаков, когда читал очередные сводки Совинформбюро, рассказывающие об успехах или поражениях красноармейцев.

«Каждый хорош на своëм месте!» – всегда подбадривал его отец. Поняв, что военной карьеры ему не сделать, что путь туда просто закрыт, Семëн углубился в партийно-политическую деятельность и к 27-ми годам занимал уже должность первого секретаря ГК ВЛКСМ.

Семëн с остервенением отшвырнул протез. Пластмассовая «рука» ударилась о каменную стену.

«Хватит! Надоело! Надоело за всю жизнь!»

И к чему он ему теперь, когда идëт борьба за выживание? От кого скрываться? От девчонок? Так у них теперь свои заботы, им не до чьих-то искалеченных рук. Скрываться не перед кем. Он чист. Он свободен от своего недуга. Он может предстать перед каждым таким, каков он есть.

Хорошо... Морозов, наконец, готов принять себя таким, какой он есть. Без всяких суррогатов. Хотя, не совсем... Имя... Имя-то другое. Он не назовëтся Семëном. Он – Николай, как его кумир Островский. Этот псевдоним идеально подойдëт ему.

Темнеет рано. Николай накидывает тëмно-коричневую поношенную куртку. Нужно срочно к Василию Афонову. Афонов видел его «настоящим». У Морозова негласное правило: появляться перед конкретным человеком только в одном виде: то есть, если кто-то его видел с протезом на больной руке, значит, и впредь он обязан появляться перед этим человеком именно в таком виде, если же, напротив, человек видел его только «настоящим», то скрываться ни в коем случае нельзя. Но он не может допустить, чтоб конкретный человек видел его и таким, и таким. А на этих тварей, фрицев, плевать! Они умрут раньше, чем его увидят. Он всадит каждому из них пулю между глаз, и объясняться не придëтся.

«От скромности до забвения – один шаг» – так сказал когда-то его учитель. А Николаю слава не нужна. Он будет делать то, что должно, не надеясь ни на похвалы, ни на награды. И этот своеобразный бзик с протезом ему не помеха, а обидное увечье только придаст сил. Пора действовать жёстко. Скоро оккупанты пожалеют, что не обошли Таганрог десятой дорогой!

***

Февраль 1943

Командир Einsatzkommando-10 «a»4[4] Генрих Зетцен5[5] был высоким, узкоплечим и невероятно худым, просто истощëнным. Серая эсэсовская форма болталась на нëм, как на вешалке. Каждый день на завтрак он выпивал одну бутылку тёмного рома, а вторую растягивал на весь день.

Таганрог... Кто бы мог подумать, что судьба забросит его в этот грязноватый, пропахший водорослями и гнилыми морскими сетями, городишко. Генриху он не понравился с первого взгляда. Несмотря на море, что-то депрессивное чувствовалось во всём его облике и в самой природе, то, что усугубляло биполярное расстройство6[6] штандартенфюрера ещё больше. Он всегда чувствовал себя волком-одиночкой по жизни. Семью завёл так, «для галочки», но на самом деле ему никто никогда не был нужен, и ни с кем он не мог сблизиться так, чтобы поговорить по душам.

Филателия – вот единственная отдушина, которая скрашивала жестокие военные будни, и в Таганроге, несомненно, нашлось бы, чем поживиться. Но Генрих чувствовал себя таким разбитым и уставшим, что даже его страсть отступила на второй план. Его маниакальный припадок, который случился с ним во время прибытия в город, сменила апатия. Во время него Зетцен лично расстреливал людей пачками, стрелял даже по голым трупам на дне Петрушинской балки, и всё никак не мог угомониться.

Теперь же он с трудом заставлял себя принять душ, а ворох бумаг на его рабочем столе с каждым часом становился всё больше и больше.

«Да! Я такой! Меняться поздно!» – вдруг в гневе восклицает Зетцен, обращаясь к своей маленькой пучеглазой собачонке, крутящейся под ногами хозяина.

– Дневальный! Где этот чёртов Тримборн7[7]? Опять мародёрствует?!

Запыхавшийся желторотый юноша из Гитлерюгенда8[8] молчит, вжав голову в плечи от страха. Глаза Зетцена сверкают безумием.

– Никак нет… То есть, я не знаю…

– А кто будет знать? Живо разыщи мне этого хитрожопого пса!

С Тримборном они «как кошка с собакой» всю войну. Вроде одно дело делают – один двор на двоих, один враг, но грызутся за каждую мелочь, и в каждой ссоре грозятся друг друга убить. Зато как выпить, так сразу закадычными друзьями становятся. Помимо Кристмана9[9], Тримборн самый дорогой и уважаемый Генрихом собутыльник. Да и собеседник он хороший. Только ему одному Зетцен и может излить душу. Кристману нельзя… Кристман, хоть и лучший друг, но есть в нём некоторая червоточина… Может донести, кому надо, и глазом не моргнёт, и будет считать, что сделал всё правильно… А с них со всех требуют доносить друг на друга. И это вбивает между ними клин, заставляет молчать даже во время попоек. А Тримборну всё равно. Он – мелкая сошка, к тому же, проспавшись, всё равно ничего не вспомнит. И Генрих может болтать ночи напролёт. Болтать всё, что ему заблагорассудится, зная, что дальше ушей Курта это не пойдёт.

Да и начальник полиции Стоянов тоже, кажется, хороший мужик, только из этих... Коллаборационистов. Больше всех Генрих терпеть не может предателей. Они ему просто омерзительны. Но пить с ними можно. И никто не гарантирует, что после попойки Зетцен не продырявит кому-то из них голову. Он старается себя сдерживать. Насколько это возможно. Вертлявая забавная собачонка уиппет10[10] ему в этом помогает. Он таскает её с собой всюду, даже в штаб, даже на встречи с вышестоящим руководством, и все смотрят на это сквозь пальцы. Помешанный, да и что с него взять? Главное, что работу свою выполняет на все сто. Роль метлы ему удаëтся лучше всего. Пусть выметает теперь за этими коммуняками. А то наплодили всяких комиссаров и секретарей! Скоро от компартии СССР останется лишь труп, как и от всего Союза.

***

Ноябрь 1941

Психологи советуют отпускать обиды. Они прямо так и говорят: обида – это плохо. Но если отпускать обиды, зло будет безнаказанно! Обида и двигает местью, справедливой местью, а философия отпускания обид растит из людей безвольных рабов. Очень удобная философия для власть имущих. Её они и продвигают, спонсируя таких горе-психологов.

И всë-таки, это правильно... Отпускать обиды. Как хорошо становится, когда твоя душа свободна от ненависти, от зла, от досады... Но как же жить? Как же можно выжить в этом мире без них? Без них тебя съедят, как хлеб. Ты станешь пищей для других, но никогда не насытишься сам.

Рано ему ещё думать о таких высоких материях. Что он, старик, что ли? Сейчас надо думать о насущных проблемах. О том, как защитить Родину от нелюдей. О том, как выжить, чтобы продолжить борьбу. Как организовать работу подполья. А оно будет. Будет! И вобьëт железный крест в крышку нацистского гроба!

Дом Афоновых на Перекопском, 30 – добротный старинный домик с высокими ставнями и приятной голубоватой облицовкой. Морозов пробирается под покровом сгущающейся ночи. Три условленных стука в окно. Ему идут открывать.

Его встречает Василий Афонов с неизменной улыбкой, добрый, круглолицый, в сером комбинезоне и накинутой поверх коричневой кожаной куртке.

– Замëрз? Это мы сейчас... Это мы быстро тебя отогреем...

И чуть пригнувшись, будто под свистящими пулями, проводит друга в дом.

Они – друзья навсегда. И даже предательство их не разлучит! Да какое предательство? Разве может кто-то из них предать?! Они не могут. А вот другие очень даже. Морозов гонит от себя дурные мысли. Нет! Он уверен во всех, кого знает. Морозов больше доверяет тем, кто видел его «настоящим».

На столе ничего не было, кроме бутылки самогона и тарелки с луковицами. Тусклый свет керосиновой лампы играл слабыми бликами на лицах присутствующих. Осунувшиеся юноши и девушки едва улыбнулись, увидев Морозова. Любимый, учитель, любимый пионервожатый, верный друг для всех. Хоть и говорят, что друг всем – ничей друг, но Николай был исключением из этого неизвестно кем придуманного правила.

Выпивка на столе – лишь прикрытие для собрания. Они празднуют чей-то день рождения. И Николай, и его бывшие ученики вели здоровый образ жизни.

Морозов поворачивает голову и видит в углу Зину Гришину – свою коллегу по комсомольской работе. Как блестят у неё глаза в полумраке! Да вообще, блестят всякий раз, когда она видит Николая. Она любит его, а он её, но делает вид, что девушка ему безразлична. И на вопросы отца неизменно отвечает:

– У меня никого нет. Некогда. Рано ещё жениться. Я об этом не думаю, и т. д.

А на самом деле всякий раз втолковывает своему отражению в зеркале, будто оправдывая своё бездействие:

– Я это ни на кого не повешу... – И переводит взгляд на больную руку. – Что я, сволочь какая-нибудь, чтоб вешать такое на человека, которого люблю?! Нет, не бывать этому! Я сам донесу этот крест и никому его не передам.

Но сердце, залитое бетоном, всë ещë стучало в груди, ему всë ещё хотелось любить. Река времени течёт лишь в одном направлении, да и не во времени дело. Дело в нашем выборе. В выборе, который мы делаем каждый день, и даже не замечаем этого. Только личный выбор формирует реальность, а не та бескомпромиссная версия событий, которую нам пытаются навязать через книги и СМИ.

Ладно, у родителей не было выбора – родился таким, пришлось воспитывать. Но у него-то выбор есть. Вешать или не вешать эту беду на плечи любимого человека и будущих детей. Не будет ни того, ни другого. Он так окончательно решил.

– Привет, Семëн! – звонкий голос Зины растапливает холодный осенний воздух.

– Здравствуй! – как можно более отрывистей и холоднее отвечает Морозов, чтобы грубо отвадить от себя ту, которой небезразличен.

А нечего! Он, ведь, всë для себя решил. Он ни на кого «это» не повесит. А она пусть поищет в другом месте. Но как же всë-таки мучительно! Из-за своего недуга он навеки лишëн не только любви, но даже дружбы, даже просто нормальных человеческих взаимоотношений. Он ни с кем не может сблизиться, потому что не желает быть никому обузой, не желает на кого-то вешать свою проблему, не хочет быть кому-то должным. И для этого он пожертвует самым главным – своими чувствами, живыми человеческими чувствами и останется навсегда камнем. Накроет гранитной плитой дружбу, любовь – пусть эти понятия отныне покоятся для него именно там.

«Я никому не нужен, мне никто не нужен – так что, всë замечательно! Такая простая философия жизни мне по душе!»

– Семëн Григорьевич! Как хорошо, что вы здесь! – Робкий девичий голосок раздаëтся в полутьме.

– Николай. Меня зовут Николай. – Чеканит Морозов строго.

Да... Настолько он себя не принимает, что даже имя своë изменил. Не хочет собою называться! И лги дальше про конспирацию. Себе-то не солжëшь!

Мать Афонова гремит чашками – и это разряжает внутреннее напряжение внутри Семëна.

Василий с неизменной улыбкой на лице произносит речь:

– Итак, товарищи! Сегодня мы все здесь собрались не только для того, чтобы послушать сводки Совинформбюро. Но и для того, чтобы выбрать комиссара и командира. Нас уже много, и без грамотного руководства наше подполье обречено на провал. Мы должны выбрать, за кем следовать.

«Боже! Васька – умный парень, но насколько у него топорная речь!» – успел подумать Морозов, но тут же его мысли прервал чей-то выкрик:

– А что думать? Конечно, Семëн Григорьевич!

– И, правда! – Раздалось слева.

Парни и девчонки загудели.

Но Николай по-прежнему серьёзен. Держит больную руку в кармане.

«Я ни на кого это не повешу!»

А как же, всë-таки, надоело за всю жизнь прятаться и постоянно чувствовать себя хуже других! Наложил бы на себя руки, но врождëнное чувство гиперответственности не позволяет! Даже не чувство самосохранения, а именно чувство гиперответственности. Кто наделил его им? Откуда оно? Отец-то был нормальным, да и мать тоже. Откуда он такой дотошный взялся?

Чиркнуть лезвием по шее каждый слабак может. А ты попробуй выживи. Попробуй. Сыграй в рулетку. Авось научишься жить. Или возненавидишь жизнь ещё больше...

Может, он слишком придирается к себе? Придаёт значение мелочам, о которых люди даже не думают? Он не может влезть в головы к своим бывшим ученикам, он не знает, о чём мечтает любимая девушка, он и помыслить не может, что на сердце у лучшего друга. Он ничего не знает, но должен двигаться вперёд и вести за собой всех, кого приручил. Николай берёт себя в руки и чётко произносит:

– Хорошо. Я буду вашим комиссаром. Ну а на пост командира я рекомендую Василия Афонова.

Афонов протестующе машет рукой, он, вообще, очень стеснительный и не любит находиться в центре внимания, но молодёжь уже одобрительно гудит. Конечно, если он не захочет брать на себя такую ответственность, то Николай не станет его заставлять, но он знает, что Василий и слова не скажет, а молча примет эту ношу.

***

Морозов отлично стреляет. Даже изувеченной правой рукой. А они все не верили в него. Списали со счетов. Не взяли в армию. А он даст фору любому рядовому, а может, даже офицеру! Трофейный парабеллум, добытый им из кабины немецкого грузовика, становится первым оружием подполья. Из него Николай стреляет в водителя, обнаружившего пропажу. Первый раз, зажмурившись. Тяжëлое тело белобрысого фрица валится в пожухлую траву. Его сослуживцы, по-любому, слышали выстрел. Скоро здесь будут собаки. Собаки и люди.

Семëн скрывается во мгле. Только ослепительный свет прожектора успевает скользнуть по его пяткам.

Глава 2. Филателист

Февраль 1943

Зетцену уже давно не хочется топтать эту землю. Ему хочется спать. Но спать нельзя. Кругом враги, а он – островок спокойствия и стабильности в море хаоса и безумия. На его плечах лежит огромная миссия. Он не может подвести Фюрера. Не может подвести себя. Он выгрызает эту жизнь зубами и цепляется когтями за отвесные скалы, едва не угодив в пропасть. Он – хищник. Его не победить. Он чувствует себя неуязвимым. Как там этот комиссар? Надо бы его проверить.

– Я на войне с 39-го, пока ты сидел тут задницу парил в кабинетах! Могу я, наконец, раскрепоститься? Или у тебя разрешения спрашивать?

– Я тебя убью! – Шипит Морозов, брызжа слюной в отвратительное лицо эсэсовского полковника.

– Сомнительно, учитывая твоë положение! Ты связан. Ты в гестапо, а не на ярмарке! Смирись уже, наконец!

– Жаба! Ты – отвратительная жаба! Иди к чëрту!

На оскорбления плевать. У Зетцена нет обид.

– Знаешь, я не обижаюсь. У меня обид нет. В отличие от тебя. Поэтому я выиграю. А тебя забудут. Что был ты, что нет.

И улыбается, тварь. Улыбается, будто не на войне он, а в сладком тылу, на просторах любимой Родины с донельзя набитыми карманами и лëгким сердцем.

– Если б у меня так было, я бы ни разу не переживал! Это – ерунда! – Генрих щурится, переводя взгляд на руку Семëна.

– С чего ты решил, что я переживаю?

– Да по тебе видно! Правда, это не стоит внимания. Это с рождения или травма?