Делом займись

© Ольга Усачева, 2026

ISBN 978-5-0068-9355-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава 1. (Мария). Чужой муж

Мария лежала неподвижно на спине, вдавливаясь в упругий матрац, и прислушивалась. Из-за стены доносился ровный мужской храп. Петр. Муж. Чужой мужчина, в чьем доме она оказалась по милости случая.

Мысли путались, сон бежал прочь. А желание сходить по малой нужде, назойливое и болезненное, становилось все нестерпимее. С ней такое случалось, когда она переживала из-за чего-то, могла за ночь раза три в туалет сходить. Покойный муж Василий никогда этого не понимал, и Мария стыдилась своей немочи. И каждый раз она старалась сделать это тайком, встать так, чтобы не скрипнула кровать, пройти на цыпочках, задержать дыхание у двери… А если Василий проснется – то по полной получала от него ворчание и брань: «Ночью спать надо, а не шляться, как привидение!»

Здесь, в этом чужом доме было тихо. И страшно по-другому.

Мария, осторожно приподнялась с кровати, поставила босые ноги на прохладный, крашеный пол. Сделала шаг. Еще один. Старалась дышать неслышно, вся превратившись в струнку. И тут под ногой с громким, предательским всхлипом скрипнула половица.

Мария замерла, сердце колотилось, готовое выпрыгнуть из груди. Она ждала. Ждала громкого окрика, грубого: «Какого рожна колобродишь?». Но из-за стены храп лишь на мгновение сбился, Петр тяжело перевернулся на другой бок, и снова наступила та же густая, незнакомая тишина.

Выдохнув, Мария двинулась дальше, к двери. Рука дрожала, когда она взялась за холодную железную скобу.

– Чего не спишь? – раздался из темноты негромкий, спросонок хриплый голос.

Мария вздрогнула так, будто ее ударили током. Обернулась. В дверном проеме своей комнаты, освещенный лунным светом из окна, стоял Петр. Высокий и мощный, как дерево, в одних семейных трусах. Лица не было видно, только силуэт.

– Я… я в туалет, – выдавила она, и голос прозвучал жалким писком.

Петр молча постоял, потом шагнул вперед, прошел мимо нее в сени. Мария прижалась к косяку, давая дорогу. Он что-то пошарил в темноте и вернулся, держа в руках пустое эмалированное ведро.

– На, – коротко сказал он, протягивая его. – Нечего по ночам на улицу выходить, холодно. Мать так же делала. Утром вынесешь.

Он сказал это без раздражения, просто, практично, по-хозяйски. Но для Марии эти слова и этот жест были полны неловкого интимного внимания, к которому она была совсем не готова. Мысль о том, чтобы справлять нужду здесь, в комнате, в ведро, зная, что за стеной спит Петр, вызывала жар стыда на щеках.

Но вместе со стыдом, странным образом, пробивалась и тонкая струйка благодарности. Петр не кричал, не ругал. Он… позаботился.

– Спасибо, – прошептала она, принимая холодную ручку ведра.

Петр лишь кивнул в темноте и, развернувшись, ушел в свою комнату, притворив за собой дверь.

Мария осталась стоять одна в сенях, сжимая в дрожащих пальцах ручку ведра. Страх перед этим чужим, молчаливым мужчиной никуда не делся. Он сидел глубоко внутри, въевшийся в кости за годы жизни с Василием. Но к нему теперь примешивалось что-то новое – хрупкое, почти невероятное чувство безопасности.

***

Мария вернулась в комнату, осторожно поставила ведро в угол, сделала свои дела и снова укрылась одеялом. Тело слушалось плохо, мышцы ломило. Сон отступил безвозвратно, уступив место призракам.

И они приходили один за другим, едва она закрывала глаза. Ей мерещилась не тишина этого дома, а грохот. Грохот каблуков о порог, грохот опрокидываемого стула, громкий, пьяный, раздирающий душу голос Василия.

«Машка! Где ж ты, стерва, прячешься? Мужа встречай!»

Она вжималась в подушку, стараясь стать меньше, незаметнее. Но он всегда её находил. Шел на звук ее прерывистого дыхания, на запах животного страха, который, ей казалось, от нее исходил.

Иногда Василий был весел – и это было еще хуже. Он хватал ее, мял, тискал, пахнущий перегаром и махоркой, щетинистым лицом терся о ее щеку. «Ну, жена, давай, исполняй супружеский долг!» – и его тяжелые руки, грубые и поспешные, были не лаской, а насилием. Она всегда лежала под ним неподвижно, как бревно, стиснув зубы и глядя в потолок, мысленно улетая куда-то далеко, в узоры, которые вышивала днем. Это было унизительно, больно и грязно. Она не знала, что может быть по-другому, и думала, что все женщины так и живут – терпят.

Все так живут. Бабы дома работают и в колхозе. Мужики на тракторах. Васька вон ремонтом этих тракторов и занимался. Иной раз и подколымит, всегда деньги были. Особенно на выпивку. Мария ему слова поперек не говорила, когда он пьяный приходил. Все так живут…

Как-то он пришел домой чем-то обозленный. Увидел на столе ее новую работу – вышитую сорочку, на которую она потратила недели, вкладывая в каждый стежок тоску по красоте, изящные васильки по краю горловины.

«Опять за своим тряпками сидишь! – зарычал он. – Лучше делом займись! Ужин где? Дом засран!»

Он схватил сорочку. Мария не удержалась, вскрикнула: «Вася, нет!» Это его взбесило окончательно. «Тебе тряпки дороже мужа?! На, получай свои тряпки!»

И он стал топтать вышивку грязными сапогами. Рвал ткань, крутил ее под подошвой. Мария со слезами смотрела, как гибнет единственно красивое, что было в ее жизни, и чувствовала, как с каждым ударом его сапога в ней самой что-то ломается.

После этого начались болезни. Как будто все силы из неё вытянули, голова каждый божий день болела, в глазах темнело. Врач в сельской амбулатории разводил руками: «Нервы, гражданка Шумилина, нервы. Попейте валерьянки». Василия ее слабость бесила еще больше. «Прикидываешься больной, стерва, от работы отлыниваешь!»

Его смерть в пьяной драке стала для Марии… избавлением. Горьким, стыдным, но избавлением. На похоронах она не могла выдавить ни слезинки, только чувствовала ледяную пустоту внутри и жгучий стыд за эту пустоту.

И вот теперь она здесь. В чистой, почти пустой комнате. В тишине. Рядом за стеной – чужой, молчаливый мужчина, который подал ей ведро, чтобы она не пошла ночью на холод.

Марие до сих пор казалось, что она спит и вот-вот проснется. Этот мутный сон начался еще на похоронах мужа. Она помнила шепотки за спиной: «Машка-то даже слезинки не пролила. Мужик помер, а она как не родная». «Ох, горюшко! Такой молодой. Тридцать три года всего. Возраст Христа. И не пожил совсем». «И не говори! Ему бы бабу нормальную, а не эту мышь серую. Не гулял бы тогда, домой бы бежал. А тут от тоски, знамо дело, балагурил. Парень-то видный, а дома эта немурыка сидит».

А Мария не обращала на эти пересуды никакого внимания. Она понимала, что для вида надо плакать, убиваться по мужу, но в душе теплилось чувство, что она вырвалась из капкана.

Одна! Она теперь может жить одна! Не бояться грохота мужниных сапог, не вздрагивать, когда он приходит пьяный домой. Будет она жить тихой вдовой, спокойно рукодельничать, и никто не будет подгонять «Делом займись!»

Она не чувствовала ноябрьский холод, пронизывающий её на кладбище до костей, в душе у неё было тихо и тепло. И стук заледенелой земли о крышку гроба отсчитывал секунды до того момента, когда она сможет, наконец, остаться одна дома.

Но эта надежда на тихую жизнь разбилась почти сразу. На поминках брат Василия, Николай, выпил. Мария видела по его глазам, что он вот-вот что-то скажет. Она всегда побаивалась шурина, еще больше, чем мужа. И предчувствие её не обмануло.

Дождавшись, когда все согреются и выпьют по рюмке за брата, Николай громко стукнул ложкой по столу, привлекая внимание. Все затихли, как кролики в клетке. Николай встал, широким жестом огладил усы и хрипло, с вызовом посмотрел на Марию.

– Я чего сказать-то хотел. Ты, Машка, зла на меня не держи, но придется тебе из дома этого съехать. Тут такое дело – дом-то этот наш, отцовский. По бумагам так и записано: на меня, Николая, и на покойного Василия. А ты, Машка, посторонний человек. Так что закон на моей стороне. Батя его сыновьям строил. Васька первый женился, вот его здесь и поселили. А теперича, мой черед здесь жить. Тесно нам с детьми в доме отца, так что сюда теперь перейдем. Вы с Васькой неважнецко жили, детей не нажили. Так что тебе одной легче будет, по миру не поёдешь. Василий в чем-то умный был, на тебя дом не переписал. А ты… – он посмотрел на нее с презрением – …и похоронить-то его толком не смогла. Ни слезинки не пролила, да и поминки жидкие. И когда он в драке той был, где ты была? Не уберегла. Так что не задерживайся тут. Разберемся с наследством – съезжай.

Мария побледнела, у нее перехватило дыхание. Да как же это? Стыд-то какой! Вот и пожила тихо одна в доме…

Соседи потупили взгляды, и потянулись к выходу. Никто за неё вступился.

Через неделю Мария узнала, что Николай начал действовать. Он ходил в сельсовет и принес все документы на дом, доказывая, что Мария – «не кровная» и «не справилась с хозяйством». Об этом Мария узнала от самого председателя.

– Ты, Мария, в бутылку-то не лезь. Собирай тихонько вещички. По закону Николай действует. Я тебе тут не помощник. Хочешь, угол тебе найду? Есть у меня койка в бараке, где гастарбайты живут…

В общий барак к строителям Мария не хотела. И выхода тоже не видела. Мысль о родителях, живущих в тесноте и бедности в дальнем селе, была горше самой горькой редьки. Брат средний лет пять назад женился и молодуху в дом родителей привел. Там уже и племяшки-погодки бегают. Куда ей в родительский дом до кучи? Привезти к ним свои невеликие пожитки и свой позор? Видеть в их глазах осуждение. Слушать пересуды за спиной. Нет, не может она этого сделать.

Может, еще обойдется? Ну, есть же Бог на свете?! Не выгонит же её просто шурин так на улицу?

Это случилось через полгода после похорон. Ранним апрельским утром Мария доила свою корову Марту и оглядывала стайку. Мысли крутились в голове, как назойливые оводы. До выпаса скота еще месяц, а корма уже на исходе. Раньше Василий этим занимался, договаривался с колхозом о комбикорме, о сене, а теперь все на ней. Да, одной с хозяйством тяжелей, но она выкрутится. Лишь бы из дома не выгнали…

Вдруг она услышала резкий звук мотора и скрип ворот. Во двор на грузовике заехал Николай с двумя взрослыми сыновьями. Мария вышла навстречу, держа в руке полный подойник молока. Руки ослабли, страх сдавил горло. На шум выскочила любимая кошка Муська и прижалась к хозяйке, защищая от непрошенных гостей.

Николай выпрыгнул из кабины и по-хозяйски оглядел двор.

– Всё, Машка, кончилось твое время. Собирай свои пожитки. Можешь к родителям своим возвращаться.

Мария в ужасе отпрянула, чуть не разлив молоко.

– Да как же… Как жить-то? Куда мне?

Николай сплюнул, мотнув сыновьям головой, мол, погодьте вылезать.

– Не хошь к родителям, можешь в город, на кирпичный податься, там общага есть, может мужика найдешь. А из дома мово вали. Корову с телком можешь себе, так и быть, забрать. Продашь, деньги на перво время будут.

Не слушая причитания Марии, Николай сел в грузовик и уехал, дав ей наказ до обеда собрать вещички.

Закрывая за ним ворота, Мария поскользнулась и упала в грязь. Ноги не держали.

И тут из-за поворота, с проселочной дороги, вышел Петр, их сосед. Он возвращался из леса, за спиной – ружье, через плечо – окровавленная тушка зайца. Он шел, не глядя по сторонам, погруженный в свои мысли. Мария подалась было к нему, инстинктивно, ожидая хоть какую-то помощь. Но потом сжалась, поняла, кто она ему, чтоб защищал? И поняла, что сейчас он пройдет мимо, не желая связываться с чужим горем.

Но Петр остановился, а потом тяжелым шагом зашел во двор, остановился в двух шагах от Марии. Он смотрел на нее прямо. Его серые глаза были холодны и серьезны, в них не было жалости, только какая-то злая решимость.

Его взгляд скользнул по ней, по ее мокрым от слез и дождя волосам, по испуганно жмущейся к ее ногам кошке. Потом Петр медленно повернул голову и посмотрел вслед грузовику. Лицо его, обычно спокойное, вдруг стало жестким, как гранит. Желваки на челюсти заиграли.

– Сволочь, – тихо, но очень четко, будто рубанул топором, бросил он в спину уезжавшему Николаю. – Добился-таки своей подлой правды.

Мария не могла вымолвить ни слова. Слёзы текли по лицу, размазывая грязь.

– Вставай, – сказал Петр твердо. – У меня жить будешь.

Мария смотрела на него, не в силах понять. Ее мозг отказывался складывать эти слова в смысл.

– Оформим в сельсовете брак, – продолжил Петр, словно докладывал о проделанной работе. – Чтоб никто слова сказать не смел. Вставай, я сказал. Пошли, вещи соберешь.

Это не звучало, как предложение. Это был приказ. Приказ спасителя. И в абсолютной, опустошающей беспомощности Марии этот приказ стал единственной соломинкой, за которую она ухватилась, чтобы не утонуть окончательно.

Она не помнила, как встала. Не помнила, как собирала свои вещи по дому. Петр пока переводил её корову с телком в свою стайку. Потом он вернулся и, без лишних слов, взвалил ее узлы на могучую спину.

– Кошку бери, – бросил он через плечо.

Мария, машинально, подобрала испуганную Муську. И пошла за Петром, как корова на веревке. Не думая, не рассчитывая, просто покоряясь той силе, что наконец-то встала на ее сторону.

В тот же день они пошли в сельсовет. Секретарь, тетя Катя, подняла на них удивленные брови.

– Жениться собрались? Ну, дела… Заявление сегодня если напишете, то срок вам на размышление – два месяца.

Петр, не глядя на Марию, твердо сказал:

– Мы все решили. Пишите. Через два месяца за бумагами зайдем.

***

И вот сейчас, лежа в доме Петра, Мария впервые за долгие годы позволила себе просто слушать тишину. Она была сломлена, унижена и до смерти напугана. Но сквозь щель в ставне пробивался первый лучик утреннего солнца. Он ложился на простой, чисто вымытый пол. И в этом луче медленно кружились пылинки, похожие на тонкую золотую нитку. «Вот бы из этой ниточки вышить узор…» последнее, что подумала Мария и сон, наконец, сморил её.

Глава 2. Петр. От баб все беды

«На кой ляд я с ней связался? Не моё это дело, а я нюни распустил, как мальчишка» – эта мысль, тупая и тяжелая, как обух, стучала в висках с самого утра. Петр стоял у печки, пытаясь её растопить, и чувствовал себя волком в капкане, который сам в западню угодил. Хоть лапу отгрызи, ничего уже не изменить.

Чужая баба в доме. Тихая, серая, испуганная. И этот ее взгляд, пустой и безвольный, будто из нее всю душу вытряхнули.

Он с силой хлопнул заслонкой, так что искры поднялись в дымоход. Не его дело было лезть. Жила бы себе Машка у родителей, нашла бы другого мужика… Хотя какого такого мужика она бы нашла, если уж от Василия натерпелась? В деревне от людей не спрятаться, все про всех знают. Кто гуляет, кто жену бьёт. Не встревают в чужую семьи, но знают. И он видел, как Мария с Василием жила, как он на бровях по вечерам приползал, как она тенью по двору ходила. Забор невысокий, соседям всё видно.

Сам-то Василий покойничек… Петр его со школы помнил. На два класса старше, шумный, веселый парень в школе был. Не дурак, руки золотые – к любой технике подход находил. Из него бы мастер на все руки вышел, инженером мог стать, да где там, в деревне? Так и мариновался в колхозной рембазе, утоляя тоску техническим спиртом да байками в курилке.

Петр всегда думал, что в Василие два человека жило. Один – на людях: рубаха-парень, балагур, душой компании. Гармошку на ремки рвал, Высоцкого орал так, что по всей улице слышно было. Мужики его уважали – без Васиных рук мастеровых полсела без тракторов бы сидело. Деньги у него водились, и он их с шиком, с размахом спускал – на выпивку, на гостинцы для приятелей. Да и хозяйство держал: дом крепкий, корова, свиньи. Не лодырь.

А другой человек в нём просыпался дома. Тот, что зверел от тишины и этой самой, ненужной на людях нежности. Петр видел, как Василий, вернувшись с гулянки, мог ласково трепать за ухом свою лайку, а через минуту – орать на Марию, чтобы жрать ставила быстрее. Он к жене относился, как к рабочей скотине: должна пахать, молчать и приносить пользу. А её тихое рукоделье (знал Петр, что Мария любила это дело), эти пяльцы да нитки, бесили его пуще всего. Это Василия бесило, как красная тряпка быка. То ли от глупости, то ли это было ему напоминание о какой-то другой, тонкой, непонятной ему жизни, до которой он дотянуться не мог, а потому – ненавидел. Слыхал Петр, как Васька орал жене «Лучше делом займись!» И это был крик человека, который сам свой талант залил спиртом и теперь злился на любого, у кого это «дело» было не с железом и мазутом, а с душой.

И страшнее всего было то, что Василий, побив её или унизив, наутро, бывало, мог принести из райцентра плитку шоколада «Алёнка» или банку шпрот – редкий дефицит. Не из любви, нет. Как хозяин кидает кость собаке, которую только что отлупил. Чтобы знала своё место и не забывала, кто тут кормилец.

Петр снова как наяву увидел Марию, сидящую в апрельской грязи у тяжелых ворот, с лицом, перемазанным глиной со слезами. И кошку, что жалобно терлась о ее ноги. И этот грузовик, уезжающий со двора.

Именно этот образ – беспомощности и подлого торжества – и всколыхнул в нем тогда что-то темное, яростное. Не жалость – жалости он отродясь не признавал. А скорее звериное, чувство справедливости. Так волк не позволит чужаку затоптать на своей земле даже самого хромого зайца. «Сволочь», – прошипел он тогда, и слово это вырвалось само, прежде чем он успел подумать.

А сам-то Петр хорош! Вырвалось: «У меня жить будешь». Сказал и сам ошалел. Но отступать было поздно. Слово мужика – закон. Сказал – держи.

Петр мотнул головой, отгоняя воспоминания. Дело сделано. Теперь думать надо, как жить дальше. Хозяйственные мысли накатывали сами собой, привычной, упорядоченной чередой. Наперво надо найти корма. Своей корове и теленку до выпаса хватит, а вот на ее Марту с приплодом надо выбить в колхозе. Председатель свой мужик, должен понять.

Н-да! Теперь у него баба в доме – надо показать ей, где крупы стоят, где белье чистое, где ложки-поварежки лежат, чтобы под ногами не путалась, лишний раз не спрашивала. У него с матерью свои порядки дома были, и при её жизни Петр не вникал в бабские заботы. После её смерти, конечно, быстро разобрался, голодом не сидел, грязью не оброс. Не до разносолов, но ему много и не надо было. А теперь Марие надо всё показать, чтоб хозяйничала. Знал Петр, что баба она сдельная, работа в руках спорится, и у него в доме она без дела сидеть не сможет. Всё польза…

Петр задумался и не заметил, как на кухню выглянула Мария. Она несмело вышла из своей комнаты и замерла у стола, не зная, куда приткнуться. Ее узлы с вещами со вчерашнего дня так и лежали посреди комнаты, как немой укор его опрометчивому решению.

– Иди, вещи разбери, – бросил он, не сдерживая раздражения. – А то под ногами мешать будут.

Она вздрогнула и, не поднимая глаз, потянулась к своему скарбу. Петр смотрел на ее согнутую спину, на беспомощные движения, и злость снова подкатила к горлу. Вот точно говорят: ни силы, ни огня. Одна сплошная унылая обреченность.

И тут он вспомнил прошедшую ночь. Как Мария кралась по избе, как скрипнула половица, его вопрос спросонок: «Чего не спишь?». И ее жалкий писк: «В туалет».

В туалет?! Ночью, в холод, баба? И ведь пошла бы на улицу, рискуя простудиться, как делала, наверное, всю жизнь с тем алкашом. Петр понимал, что он злится на неё, на Ваську, который не думал о здоровье жены. И на себя злится, что сразу не подумал ей то ведро вечером дать.

Мать, царство ей небесное, никогда так не поступала. У неё в комнате всегда стояло это эмалированное ведро. А как иначе? Бабам надо. Он и не думал, что кто-то гонит ночью жену во двор в уличный туалет.

Чтобы не показать своего раздражения, Петр принялся расставлять чугунки у печи. Любил он, чтобы во всем был порядок. Вот большой чугун для скотины, вот для супа, для каши. Спиной он чувствовал, что Мария толклась у порога. Чужая жена…

Всего-то сутки прошли, а он уже чувствовал, как по дому поплыл чужой запах. Не запах даже, а просто ощущение другого присутствия. Женского. Они вчера ужинали, и она чашки по-другому поставила в буфете. Полотенчико своё маленькое повесило рядом с его дерюжным у рукомойника. Да еще и кошка сидела под лавкой, зыркая на него своими желтыми глазищами. Защитница, чтоб её…

Да, в доме появилась женщина. Почти законная жена, по всем бумагам. Но он и пальцем ее трогать не собирался. Мысль о том, чтобы прикасаться к этому запуганному существу, вызывала у него внутренний протест. Не для того он её в дом привел.

В голове само собой всплыло имя – Зинка. А началось-то с ней лет десять назад, после очередной пьянки с мужиками. Он тогда, сразу после армии, злой на весь белый свет из-за истории с невестой, перебрал. Вышел из клуба, шатаясь, а на лавочке у магазина сидела Зина, курила. «Чего, Петруха, нос повесил? – хрипло рассмеялась она. – Баба не дождалась? Так я вот она, вся в сборе». И повела на него глазами, наглыми и обещающими. Ему тогда было все равно. Лишь бы забыться. Лишь бы доказать самому себе, что он мужик, а не пустое место.

Ее дом был грязным и пропахшим перегаром, но ее тело – горячим и откровенным. Никаких тебе душевных разговоров, никаких обязательств. Просто баба, шалава. Так и пошло. Время от времени, когда накатывало одиночество похлеще похмелья, он шел к ней. «Снять напряжение», как он сам для себя это называл.

Сейчас, поймав себя на мысли «а не сходить ли к Зинке?», он с отвращением скривился. Нет уж. Не до шалавы сейчас. С этой новой, тихой обузой надо разбираться.

Чтобы отогнать мрачные мысли, Петр вышел во двор. Утро было по-апрельски свежим, с неба сеялась мелкая водяная пыль. Хозяйство просыпалось: в стайке мычала его корова Ночка, подзывая теленка. Марта, корова Марии, осваивалась на новом месте. Куры, запертые на ночь в крепком сарае, уже вовсю копошились и квохтали. А в отдельном деннике конь Рыжка нетерпеливо бил копытом по твердому глинобитному полу, почуяв хозяина.

Петр налил всем по ведру воды, насыпал овса в корыто Рыжке, потрепал его по могучей шее. Конь фыркнул, выдыхая теплый пар, и принялся жадно жевать. «Вот оно, настоящее дело, – подумал Петр, глядя, как работают сильные челюсти животного. – Все просто. Покормил – он сыт. Не подвел – он тебе служит». С бабами все не так. Им чего надо – не поймешь. Правильно мужики говорят – от баб все беды».

Возясь со скотиной, на него внезапно накатило воспоминание – острое, как боль в старом шраме. Всего месяц назад… Комната, пропахшая лекарствами и сухими травами. Мать. Ее лицо, испещренное морщинами, на белой подушке казалось совсем маленьким, детским. Она была в сознании, но голос ее стал тихим, прозрачным, как дым.

«Петя, – позвала она, и он, большой, неуклюжий, присел на краешек кровати, взял ее легкую, как пушинка, руку. – Слушай меня… Мужиком ты стал хорошим, хозяйственным. А вот… душа у тебя пустует. Словно дерево ты, стоишь могучее, а корня нет».

Он хотел было возразить, буркнуть что-то, но она сжала его пальцы.

«Машку, соседку… ту, что с Василием жила… Видишь, как ее шурин-то притесняет? Баба она хозяйственная. Возьми ее. Не для красы, для жизни, для порядка. Не смотри, что некрасивая – с лица воду не пить. И ей поможешь, и себе. Она тебя… наполнит, силы даст. Она корень».

Он тогда отмахнулся. «Мать, не надо. Какая Машка? Сам как-нибудь. Никакую мне не надо. Тридцать лет без бабы прожил и еще проживу. От баб все беды». Но она посмотрела на него с такой мудрой, уходящей печалью, что ему стало не по себе. Она умерла через три дня. А еще через месяц он увидел Марию, сидящую у ворот в грязи. И слова матери прозвучали в ушах, как приговор. «Возьми ее. Она – корень».

Петр встряхнул головой, отгоняя наваждение. Не материны слова его заставили Марию в дом привести, сам так решил. Сам ведь?

Мысли в голове шли своим чередом, а руки делали своё дело. Убрать навоз, накидать сена скотине. Краем глаза Петр увидел, как Мария с подойником проскользнула в стайку. Молодец, хозяйственная. У него одной заботой меньше, коров самому доить не придется. Она и телят напоит, и молоко в дело пустит.

Осталось только дров на весь день принести и можно на работу собираться. Весной у лесника забот много: нужно привести в порядок противопожарный инвентарь, нарубить хвойных лап для тушения, проверить лопаты, топоры в сторожке, заполнить емкости для воды. А еще надо расчистить противопожарные рвы вокруг леса. В прошлом году председатель дал приказ трактористам, чтобы опахали все приграничные лесочки, и, действительно, весенний пал, что пускают по полям, не пошел в лес. Теперь Петр внимательно оглядывал эту опашку, чтобы её не завалило сухостоем.