- -
- 100%
- +
© Ольга Усачева, 2026
ISBN 978-5-0069-1458-2
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Глава 1. Ура! Каникулы!
«Союз нерушимый республик свободных
Сплотила навеки Великая Русь.
Да здравствует созданный волей народов
Единый, могучий Советский Союз!»
Солнечный зайчик нагло и бесцеремонно прокрался сквозь распахнутое окно, проскакал по стене с выцветшими обоями в розочку, пока не устроился на моей щеке. Он щекотал её тёплыми лапками, настойчиво вытаскивая меня из пухового плена.
Я открыла один глаз. С потолка на меня смотрел толстый комар. Звуки гимна бодро звучали из радио-приемника. «Что, опять вставать? В школу…»
И тут меня накрыло волной, стремительной и бурлящей, как во время ледохода: «КАНИКУЛЫ! Ура! Ка-ни-ку-лы!»
Не нужно вскакивать по будильнику, хватать портфель и бежать в школу. Сегодня 1 июня. Первый день самой длинной, самой сладкой, еще совершенно нетронутой поры – лета.
Из кухни доносилось уютное бряканье чугунков – баба Надя управлялась у печки. Пахло печеными оладушками и распаренным комбикормом. А сквозь открытое окно и кружевные занавески врывался ветерок, несущий с собой горьковатый аромат отцветающей сирени и пыльную теплынь проснувшейся улицы.
Я, не вылезая из-под одеяла, с наслаждением потянулась всем телом. Что-то щемяще-радостное, пело у меня внутри. Гимн звал! И это были не только слова про нашу страну, а про меня, про мой огромный мир лета и счастья!
Я с трудом выкарабкалась из перины, которая за ночь сбилась в теплую, непослушную гору. На стуле возле кровати аккуратно висело выстиранное и выглаженное платьице. Летнее, ситцевое с мелкими ромашками.
Умываться я выскочила на улицу. Рукомойник, прилаженный дедом к углу дома, сегодня был особенно блестящим. Вода из ведра была ледяной, обжигающе свежей. Я умылась, громко звеня язычком рукомойника, и потом фыркнула и подняла голову, ловя на мокрой коже лучи настоящего летнего утра.
На крыльце, щурясь на солнце, сидел дед Михаил. Из уголка его рта торчала тонкая, аккуратная самокрутка, и дымок струился в неподвижном воздухе.
– Проснулась, комиссарша? – прищурился он.
– Доброе утро, деда! – я тряхнула мокрой головой, брызги полетели во все стороны.
– Осторожнее, не залей! Садись-ка лучше. Вишь, благодать-то какая. Лето по расписанию прибыло. Точно по графику.
Я присела рядом с дедом, на еще прохладные крашеные доски. Полкрыльца уже было теплым, вторая половина хранила ночную свежесть. Совсем скоро здесь будет не усидеть – доски накалятся, как сковородка. А сейчас – самое то.
Из-под крыльца плавно выплыла Муська, потянулась, выгнув спину мостиком, и принялась тереться о мою ногу.
– Вишь, в дом не просится, – заметил дед. – Видать, ночью мышей ловила, сытая. Умница. Зимой-то сразу на печку запрыгнуть норовит.
Я гладила кошку, а сама смотрела на улицу. Тишина была звонкой, наполненной жужжанием первых шмелей, далекими петушиными перекличками. Я была счастлива. Просто так. От того что солнце, от того что у Муськи довольная морда, и что в бору, наверное, уже краснеет первая земляника.
На деревянные перила присела божья коровка. Я осторожно сняла её с деревяшки, и она поползла по моей ладошке. Я загадала – если божья коровка сейчас взлетит, значит случится что-то очень хорошее. Мысленно я прочитала заветные слова:
Божья коровка,
Полети на небко.
Там твои детки
Кушают конфетки.
Всем по одной,
а тебе ни одной.
И только я произнесла мысленно последнее слово, как божья коровка раскрыла жесткие створки, из-под них показались прозрачные тонкие крылья. Коровка встряхнулась и взлетела.
Я проводила её взглядом, желая хорошего дня. Дедушка посмотрел на меня с улыбкой.
– Пойдем, что ли, завтракать, – он потушил о подметку свою цигарку. – А то баба Надя начнет ворчать, что все остыло.
На кухне за столом, заставленным тарелками, кружками с парным молоком и стопкой румяных оладушков со сметаной, царила своя атмосфера. Баба Надя продолжала хлопотать у печки, дед под нос бубнил, что пора полоть картошку. Я слушала этот мирный гул, и счастье внутри меня распирало еще сильнее. Я была центром этого маленького, идеального мира.
С улицы донеслось знакомое бряканье калитки. Я встрепенулась – это был сигнал, пришли мои подружки.
– Бабуля, спасибо, я побежала! – я сорвалась с табурета, отправляя в рот последний, недожеванный оладушек.
– Куда так, стрекоза?
– Меня девчонки ждут! Каникулы же!
Я уже была в сенях, натягивая сандалики. Баба Надя стояла над душой.
– Осторожно там! Знаю я вас, опять по свалкам шариться пойдёте!
– Не-а, мы просто погуляем! – крикнула я уже из-за калитки, захлопнув ее с таким звоном, что проснулась бы вся улица, если бы она еще спала.
За оградой на лавочке меня уже ждали. Три фигурки, три самых родных подруги, мои одноклассницы. А еще я с ними в детский сад ходила, так что почти сестры. Каждая из нас была со своим характером, но мы не представляли жизнь друг без друга.
Наташка – самая красивая среди нас. Каштановые кудри, ямочки на щеках, кукольные губки. Она выглядела, как принцесса, даже в старом ситцевом платьице. Рядом – Ритка, маленькая, беленькая, как пушок одуванчика. «У нас в роду немцы», – говорила она, и мы ей верили, потому что Ритка была самой умной. И Оксанка – высокая, крепкая, с взглядом, от которого мальчишки постарше предпочитали отводить глаза. С нами Оксана была тихой овечкой, но я-то знала – эта овечка может своими упрямыми рогами так дать обидчикам, что мало не покажется.
Это была моя банда!
– Ну что, – с ходу закричала я, подбегая к девчонкам. – Идем купаться?
На лицах подруг расцвели улыбки. Идея была соблазнительная, но сквозь азарт читалось сомнение.
Ритка сморщила носик:
– А может, не надо? Рано еще. Мама говорила, вода еще не прогрелась, простудимся. И пацаны сказали, что на Сельповском озере воронки есть, с ледяной водой. Попадешь – ноги сведёт, и утонешь.
Я фыркнула:
– Рита, ты как всегда всего боишься. Страшилки это всё. Они сами купаются, а нам про воронки страшные рассказывают, чтоб не лезли. Не хочешь – не купайся. Постоишь на шухере.
В глазах Наташки и Оксанки уже горел азарт. Вызов был принят.
– Пошли! – хором сказали они. И наша четверка, сбившись в кучку, двинулась по суерской улице по направлению к озеру, оставляя за собой облако пыли и счастливый смех.
Мы шли купаться первый раз за это лето! Ведь оно начиналось прямо сейчас.
***
Купальный сезон мы могли открыть уже в середине мая. Как только солнце начинало хоть немного припекать, выгоняя из земли первую робкую травку, мы бежали на «пески». Так называли большие, размытые дождями и временем котлованы на окраине Суерки, где для стройки люди годами добывали песок. Эти ямы были нашим весенним морем. Каждую весну в них, как в огромные чаши, скапливалась талая вода. На песках купаться было здорово: песчаное дно, золотистое и мягкое, не давало мути подняться, и вода стояла кристально чистая, прозрачная, будто хрустальные рюмочки в буфете бабушки. А под майским солнцем она прогревалась удивительно быстро, к вечеру становясь как парное молоко. Днем здесь плескалась малышня, а по вечерам собиралась молодежь – смех, плеск, отчаянные прыжки в воду с обрывистого берега.
Именно на песках я научилась плавать. Мне было тогда лет шесть. Я до дрожи хотела научиться. Все умеют, а я чего?! Мои подруги, уже уверенно державшиеся на воде, взялись меня учить. Они поддерживали меня под живот, и мне казалось, что я плыву, чувствую опору их ладоней, вижу, как берег медленно уплывает назад. Но стоило им, обманным путем, убрать руки – я сразу, как топорик, уходила под воду, захлебываясь и пуская пузыри. У меня ничего не получалось.
И тогда я придумала свой, тихий и упрямый способ. На самом мелководье, где вода доходила всего до колена, я ложилась на воду, вытягивалась, а руками, как маленький рак, перебирала по дну. Ноги при этом послушно держались на плаву. Я ползала так вдоль берега, изучая подводный мир – затоптанные камешки, блестящие ракушки. И в какой-то момент, набравшись смелости, я поднимала руки со дна и отчаянно плюхала ими по-собачьи. Получалось! Я продвигалась вперед! Как только чувствовала, что тону и вода начинает заливать нос, снова упиралась ладонями в твердое, надежное дно. Так, за несколько дней терпеливого бултыхания, я поняла главный принцип – воду надо отгребать от себя, отталкиваться от нее. И тогда она тебя держит. Это было великое открытие! А дальше уже само получилось – главное побольше воздуха в лёгкие набрать.
На песках нынче мы уже купались. Но пески были лягушатником для мелкоты. Настоящее купание может быть только на речке или озере. Вода в Тоболе в начале июня, даже если на улице стоит жара, была ледяной, пронизывающей до костей. И пока мы опасались идти на Тобол. Но разве это могло остановить нас? Лето пришло, и пора купаться – значит на озеро!
Мы стояли на берегу Сельповского озера, в нерешительности. Озеро было круглым, как блюдце, вода перед нами плескалась темно-зеленая, ленивая. Рядом с нашим привычным местом для купания был сколочен мостик-плотик – несколько толстых, почерневших от воды досок, прибитых к сваям. Взрослые приходили сюда набирать воду для скотины и полоскать белье. Для нас же это был и причал, и вышка, и спасательный плот.
– Ну что, трусихи, слабо бомбочкой? – фыркнула Наташка, самая бойкая из нас.
– Да мы не трусы! – обиженно прошептала я, но ступни мои не хотели отрываться от нагретой земли.
Мы переглянулись. Держа друг за друга за руки и скрипя зубами от перепада температуры, мы зашли в воду. Ледяная вода охватила лодыжки, поползла выше, к коленям, заставив тело сжаться в комок, по коже побежали мурашки. Мы не визжали – визгом мы бы выдали себя моментально, и тогда нас не только выгонят с озера, но и мамам расскажут, а это грозило домашним арестом на все лето. Мы лишь тихо постанывали, закусывая губы, и упрямо шли дальше, пока вода не достигла груди. Тогда мы дружно ухватились за скользкий край плотика. Дерево под пальцами было теплое от солнца сверху и ледяное снизу, у воды.
Я чувствовала, как тело немеет, но внутри разгорался азарт. Мы сделали это! Мы купаемся в озере в начале июня! Я расхрабрилась первой. Оттолкнувшись одной ногой от илистого дна, я отплыла от берега чуть дальше других. Здесь было глубже, вода доходила до подбородка. Я гордо оглянулась на подруг. Ритка, самая осторожная, так и осталась стоять на плотике, присев на корточки и наблюдая за нами с высоты.
И тут я внезапно почувствовала, как вокруг моей левой ноги, чуть выше щиколотки, обвилось что-то скользкое и противное. Это было похоже на холодную, живую руку. В мозгу вспыхнула паника. Вода вокруг ног кишела длинными, маслянисто-зелеными водорослями и тиной, которые колыхались в глубине, но в тот миг мне показалось, что это щупальца водяного монстра, про которого рассказывали в страшных сказках. Он схватил меня и теперь тащит на дно!
Я замерла на секунду, от ужаса потеряв дар речи. Потом инстинкт сработал. Я дико забилась, начала брыкаться, пытаясь высвободить ногу из холодных пут. Вода вокруг меня превратилась в пену. В этой панике я не заметила самого главного – я больше не держалась за плотик. Опоры не стало.
Я качнулась, пытаясь найти ногами дно, но его не было. Только холодная, бездонная зелень. Я сделала неловкий гребок, как тогда на мелководье, но здесь не было дна, от которого можно оттолкнуться. Вода накрыла меня с головой.
И тут случилось странное. Паника вдруг схлынула, уступив место тихому, почти научному интересу. Я открыла глаза под водой. Она была не такая прозрачная, как на песках, желтоватая. Сквозь ее толщу, как сквозь потрескавшееся старинное стекло, я видела солнце – расплывчатый желтый круг на небе. Видела темный силуэт Ритки на плотике. Она сидела неподвижно, даже не подозревая, что происходит у нее прямо под ногами.
Мне уже не было страшно, просто было интересно наблюдать. Я видела свои волосы – они расплывались вокруг моей головы темным медным облаком. Было тихо. Глухо. И очень спокойно. Я будто растворилась в этой желтой воде, стала ее частью.
Вдруг это странное спокойствие прервали. Меня дёрнули за волосы и потащили вверх, к свету. Я еще успела подумать сквозь водяную муть: «Как странно, дергают за волосы, а мне не больно». Но когда моя голова вынырнула на поверхность, я почувствовала обжигающую боль в макушке. На поверхности-то я оказалась тяжелее, не то, что в воде.
– Дыши! Олька, дыши! – услышала я надрывный, тонкий голосок.
Из воды меня вытянула Ритка. Ее бледное, перекошенное от усилия лицо склонилось надо мной. Она, вся в мокрой одежде, тянула меня вверх, крепко вцепившись одной рукой в сваю плотика, а другой – в мой волосяной «хвост». В ее тщедушном, худеньком тельце было столько отчаянной силы, что она буквально выдернула меня из объятий воды, как морковку из грядки.
К нам уже подплыли Наташка и Оксанка, испуганные, с глазами по пять копеек.
– Хватай ее!
– Подсаживай!
Они ухватили меня под мышки, подталкивая к плотику. Я, словно огромная, неповоротливая рыба, барахталась, хватая ртом воздух. Руки подруг были твердыми и надежными. Они втащили меня на серые, шершавые доски. Я обмякла, как тряпичная кукла, и просто лежала на животе, отчаянно ловя воздух и отплевываясь от воды. Только сейчас, ощутив под собой твердую, неподвижную поверхность, я поняла, что сейчас произошло. Я чуть не утонула! А эта спокойная желтая вода могла стать последним, что я увижу в жизни. От этой мысли внутри все похолодело.
Я подняла голову и посмотрела на подруг. Они стояли вокруг меня мокрые, с волосами, прилипшими к щекам, и смотрели на меня. А потом Наташка засмеялась. Сначала тихо, как будто подавилась. Потом громче. Оксанка присоединилась, закатив глаза к небу. И наконец, все трое разразились безудержным смехом.
Я смотрела на них вытаращенными, еще полными ужаса глазами.
– Че… чего ржёте? – огрызнулась я.
Наташка, захлебываясь от хохота, указала на меня пальцем.
– Ой, Олька… ты б себя видела! Вся в тине… зеленая… и рот открываешь, как рыба на берегу! Глаза, как блюдца! Русалка облезлая!
Оксанка, всхлипывая, добавила:
– А как ты ногами болтала… буль-буль-буль…
Я представила эту картину со стороны: – перепачканную тиной, с развевающимися водорослями на плечах, с глупым выражением лица. И что-то разжалось внутри. От того, что миновала беда, от того, что девчонки смеялись не злорадно, а с облегчением.
И тогда я сама начала смеяться. Сначала тихо, потом все громче, пока не закатилась в настоящем хохоте. Я смеялась до слез, до боли в животе, катаясь по шершавым доскам плотика и хватая ртом воздух, уже не от страха, а от веселья.
Когда наш смех пошел на убыль, и мы просто сидели, всхлипывая и утирая мокрые лица, Ритка сказала своим тихим, назидательным тоном:
– Правильно моя мама говорит. Ты, Олька, своей смертью не помрешь. Вечно с тобой что-то случается.
Я посмотрела на нее, на ее серьезные глаза. Потом оглядела подруг – Наташку, которая щурилась на солнце, Оксанку, выжимавшую воду из косы. На воду, которая снова была спокойной и мирной, унося вдаль мои несостоявшиеся страхи. И на свое отражение в темной воде у плотика – растрепанное, в тине, но живое.
«Может, и права твоя мама», – подумала я, но вслух не сказала. Просто сгребла в охапку мокрую одежду и полезла с плотика на берег. Солнце припекало спину. Лето было начиналось. А купальный сезон, несмотря ни на что, был открыт.
Глава 2. Наказание и награда
«Ябеда-корябеда, солёный огурец! Сахаром посыпана, никто тебя не ест!»
Как же я злилась на Светку, на свою противную сестру-малявку!
Если вчерашний день был похож на яркую, шуршащую конфетную обертку – солнечный, брызжущий смехом и ледяной озерной водой, то сегодняшний оказался серой, смятой бумажкой.
Я всё-таки получила от мамы наказание. Самое несправедливое, какое только можно придумать в разгар лета. Не сиди дома, не читай книгу, не гоняй с мальчишками в «войнушку» – а иди… полоть грядки. Унизительно, скучно и жарко.
Виновница всего этого безобразия сидела напротив меня за завтраком и с самым невинным, ангельским видом лопала манную кашу, оставляя на краю тарелки нелюбимые комочки. Моя родная, на два года младшая, сестра Светка. Прирожденная ябеда и, вообще, козявка.
Именно она, увидев вчера нашу мокрую, довольную и слегка позеленевшую от тины банду, возвращающуюся с озера, с притворным ужасом в глазах побежала сдавать нас с потрохами маме. Мол, Оля купалась на Сельповском озере, а там воронки, глубоко. А еще она чуть не утонула, я сама видела!
Я пыталась оправдаться, лепетала, что ничего страшного не было, и что Ритка меня за волосы вытащила, но мои слова прозвучали как полное признание вины. Папа только тяжело вздохнул, глядя куда-то в окно, а мама вынесла безжалостный вердикт:
– Раз не слушаешься меня, будешь не на озере с подружками, а на грядках прохлаждаться. Бабе Наде помогать. Хватит бездельничать, школа закончилась, отдохнули и хватит. И Света с тобой
Светка тут же всплеснула руками, изобразив на лице крайнее недоумение: «Я-то при чем?! Я же не купалась!» Но мамин приговор, как указ президиума Верховного Совета, обсуждению и апелляции не подлежал.
Так мы и брели сейчас по пыльной, раскаленной деревенской улице, как два ссыльных каторжника. Я – впереди, с гордым и глубоко оскорбленным видом, волоча ноги и пиная песок. Светка – сзади, на почтительной дистанции, шмыгая носом и бормоча себе под нос что-то бесконечно укоризненное про «Олькины дурости» и «несправедливость».
Бабушкин дом, обычно такой приветливый, сегодня встретил нас молчаливым, но понятным сочувствием. Из открытой настежь форточки несло неповторимым, родным ароматом – печеной картошки в мундире и свежего, с хрустящей корочкой, хлеба. Бабушка как раз вынимала из недр русской печи чугунки. Деда Михаила мы застали на крыльце, он щурился на слепящее солнце и с привычной, почти ритуальной тщательностью набивал свою вечную самокрутку с махоркой.
– А, внучки прибыли на исправительные работы! – поприветствовал он нас, и в его голосе сквозила едва уловимая усмешка. – Проходите, не задерживайтесь, бригадир вас уже заждался.
Баба Надя вышла на крыльцо следом, вытирая о фартук сильные, исчерченные мелкими морщинками и царапинами руки. Она была моим главным Учителем в жизни, и не только потому, что когда-то учила меня буквам и цифрам. Она учила меня всему на свете: как прясть на старинной прялке шерсть, как вязать носки и стричь из старых, тряпок «ремки» для лоскутных ковриков. Ее руки, всегда в движении, не знали праздности. Даже сейчас, глядя на нас строго, по-учительски испытующе, она не могла скрыть доброй, теплой улыбки, прятавшейся в лучистых морщинках у глаз.
– Ну что, русалки, поплавали вчера всласть? – спросила она, и в ее голосе не было ни капли укора, только легкая, понимающая ирония. – Отдохнули, теперь займемся земледелием. Оля, ты старшая, будешь полоть морковку. Она только взошла, смотри в оба, не выдерни с сорняками. Света – у тебя лук, его проще. И давайте, девочки, без фокусов. Я каждый корешок, каждую грядочку проверю после вас.
Мы получили по старой, эмалированной, местами облупившейся мисочке для сорняков и были отправлены на полигон. Бабушкин огород был для меня целой вселенной. Он утопал в цветах: весной тяжелые, пышные пионы, похожие на розовые фарфоровые блюдца; осенью стройные, гордые свечки малиновых и желтых гладиолусов; пестрые, кудрявые астры. А сам огород был ее опытной, экспериментальной станцией. Здесь росли гигантские, в папину ладонь, мясистые помидоры «Бычье сердце» без всякой теплицы, от которых соседи сходили с ума от зависти. И, конечно, наша, детская, суверенная зона – целая плантация душистой клубники и длинные-предлинные грядки сладкого гороха.
Но в тот день эти прекрасные огородные владения бабушки казались мне сибирской каторгой. Я уселась на корточки перед бесконечной грядкой моркови. Солнце нещадно припекало спину сквозь ситцевую рубашку, комары звенели над ухом назойливым, сводящим с ума хором, а противные, живучие травинки лебеды и пырея лезли и лезли из рыхлой земли, будто дразня. Я с остервенением выдирала их, представляя, что это волосы злой колдуньи, которая превратила меня в садового раба, или, что это щупальца вчерашнего водяного монстра, перебравшегося на сушу.
Рядом, на соседней грядке пыхтела Светка. Она работала медленно, брезгливо морщась и тщательно отряхивая пальцы от каждой прилипшей песчинки.
– Из-за тебя одной теперь обе страдаем, – шипела я, с силой выдергивая очередной пырей с белым, сочным корнем. – Ябеда корябеда. Предатель.
– А ты не нарушай! – парировала Светка, аккуратно поддевая тоненький росточек сурепки. – Мама же строго-настрого сказала, нельзя купаться до июля, вода холодная и опасно!
– А ты не ябедничай! Предательница и подлиза! – не унималась я, чувствуя, как гнев придает сил моим рукам. – Вот вырасту, выйду замуж за летчика-испытателя, он меня на своем самолете в город увезет, в большую квартиру, а ты тут одна в деревне останешься, с грядками!
– Фу-ты, ну-ты, палки гнуты! – фыркнула Светка, задирая нос. – А мой муж будет директором самого большого магазина! И я буду каждый день есть шоколадные конфеты прямо целыми коробками! И тебе не дам!
Мы замолчали, погруженные на время в сладкие, спасительные мечты о конфетном, безнадзорном и справедливом будущем. Работа, как ни странно, от этих грез пошла быстрее и даже стала чуть менее ненавистной. Моя морковка постепенно очищалась от сорняков, и ровные метелки стали выглядеть опрятно, почти гордо. Я даже начала получать какое-то странное удовлетворение, глядя на заполненную до краев сорной травой мисочку – вот он, наглядный результат, побежденные враги.
Чтобы окончательно не сойти с ума от однообразия, я стала разглядывать бабушкин дом, виднеющийся из-за яблонь. Он был для меня не просто домом, а волшебной многослойной книгой, в которой можно было читать целые истории, разглядывая каждую щелочку и каждую вещь.
С крыльца нужно пройти в дом в сени – прохладные, полутемные. Тут, на самодельных колышках, хранилась рабочая обувь – грубые сапоги деда, бабушкины боты, наши сандалии. Слева от сеней вход в застекленную со всех сторон веранду. Летом там на раскладушках ночевали гости, которых у бабушки всегда было видимо-невидимо.
Из сеней попадаешь прямиком на кухню, где царицей и кормилицей стояла большая русская печь с лежанкой. В ее темном, таинственном нутре постоянно что-то варилось, томилось, пеклось. На кухне всегда царил рабоче-деловой беспорядок: у стен стояли ведра с принесенной водой, чугунки с распаренным для кур и поросят кормом. Рядом с печкой, как солдаты, стояли три ухвата разного размера и длинная, узкая деревянная лопата для посадки и выемки хлеба. Напротив печки гордо расположился буфет. В нем царил четкий порядок: сверху за стеклянными дверцами стояли тонкие тарелки с золотой каемочкой, хрустальные рюмки, вазочки. Снизу за деревянными створками хранились мешочки с крупой, мукой, банки с вареньем.
Моя любимая комната была «зал». Здесь продолжался массив печи, и на ее широкой, теплой лежанке мы со Светкой частенько спали зимой, зарывшись в грубоватые байковые одеяла. А над печкой, под самым потолком, тянулись полати. На них, в полотняных мешочках бабушка хранила парёнки из моркови и свеклы, сушеные грибы, душистые ягоды и травы для чая. Там же, в ожидании своей очереди, лежали овечья шерсть, клубки ниток и всякая рукодельная всячина.
Я задумалась, и не заметила, как к нам подошла баба Надя.
– Олюшка, Светуля, идите, передохните, умаялись, поди? – раздался над нами спокойный голос бабушки.
Мы с облегчением отставили мисочки. Ноги затекли, в пятках щипались кусучие червячки от долгого сидения на корточках. Бабушка подозвала нас к краю клубничной грядки, где алели, подставляя бока солнцу, первые спелые ягоды.
– Вот, заработали свою первую летнюю ягоду, – сказала она, и в голосе ее зазвучала настоящая, неподдельная гордость. – Собирайте по горсточке, только аккуратнее, не помните.