- -
- 100%
- +
Накануне адвокату Кемельману, блондину с голубыми глазами, приснился сон, что на родной город Коблевск опустилась паутина похожая на рыбацкую сеть, и те, кто притворились спящими и не шевелились, остались живы, а те, кто спросонья стали возмущаться, рвать на себе одежду, ножами кромсать толстые, как канаты, ячейки паутины и требовать немедленно вернуть город в прежнее состояние, были тут же съедены огромным пауком, примчавшимся на звон серебристых паутинок.
Адвокат Кемельман в вещие сны не верил. Смену власти в стране встретил сначала настороженно, как и все нормальные люди, но потом, когда новый министр юстиции сказал, что адвокатское сословие может не волноваться, а наоборот, получит такие права, какие никогда не были у них раньше, даже обрадовался, что адвокатам теперь будет предоставлена такая же неприкосновенность, как и депутатам и арестовать их можно будет только по решению парламента. Оптимизм, правда, поугас, когда с такими же заявлениями выступили все новые профильные министры, которые пообещали учителям, врачам, инженерам и пенсионерам, что охраной их прав будет в ежедневном режиме также осуществлять Национальное собрание и самыми незащищенными окажутся судьи, прокуроры, работники специальных служб, губернаторы и новый президент с новым премьером.
Поэтому, когда соловьиная трель настенных часов внезапно споткнулась на втором такте и часы проблеяли, как ягненок, приговоренный к закланию, адвокат Альберт Кемельман, совершенно не обратил на это внимание. К тому же блеянье заглушил проснувшийся городской телефон.
– Альберт Яковлевич? – спотыкаясь на каждом слове поинтересовался кто-то, очевидно, читая с бумажки.
– Да, – ответил Альберт. – Сейчас я занят. Перезвоните, пожалуйста, секретарю и договоритесь о приеме.
Он положил трубку и снова углубился в свои бумаги.
Тут же зазвонил второй телефон.
– Не бросайте, пожалуйста трубку, Альберт Яковлевич, – попросил тот же голос. – Много лет назад, а точнее в год 5755 от сотворения мира в 11 день месяца Сиван в 10 часов утра 39 минут вы положили записку в расщелину камней Западной части Храма, именуемого Стеной Плача. Рады вам сообщить, что все, о чем вы просили, исполнено с лихвой.
– Спасибо, – рассмеялся адвокат, – Записку, как и все туристы, писал, каюсь. Что в ней было написано, не помню. Прошло четверть века. Как я понимаю, теперь я должен раскошелиться? Действительно, мошенничество не имеет границ. Но вы, уважаемый, позвонили юристу. Здесь ваша схема отъема денег не сработает.
– Дело в том, что в это время другой Альберт Яковлевич Кемельман тоже положил записку в Стену Плача. Но исполнение его просьбы было отложено на четверть века. Он не знает, что через три дня начнут исполняться все желания его далекой молодости.
– Какая трогательная история, – саркастически произнес адвокат. – Такое впечатление, что я должен теперь нести ответственность за чью-то ошибку в Небесной канцелярии?
– Может быть, я неясно выражаюсь, – продолжил собеседник, – но вы исчерпали лимит исполнения желаний, рассчитанных на всю жизнь. Тучные года вашей жизни уже состоялись без всяких усилий с вашей стороны. И теперь все будет зависеть в вашей жизни только от вас самих. Будете добывать хлеб свой насущный в поте лица своего и страдать от своих собственных поступков и мыслей.
– Вы меня сильно напугали, – насмешливо сказал Альберт Яковлевич. – В этой жизни я всего достиг сам. Я сам капитан своей судьбы.
– Но эти три дня вашему тезке еще надо будет как-то прожить, – продолжил гнуть свою линию незнакомец. – Поэтому не могли бы вы помочь ему сейчас материально, а за это вам прибавится три дня для исполнения еще не исполненных желаний.
– Это уже конкретный разговор, а не демагогия, – усмехнулся адвокат. – Ловко вы подвели к деньгам. И что, есть идиоты, которые клюют на ваши предложения?
– Я просто хотел напомнить вам, что не оскудевает рука дающего, а не берущего.
– Я все понял, – сказал адвокат. – Я в сказки не верю. На учете у психиатра не состою. И по средам я не подаю.
– Ну тогда флаг вам в руки, капитан, – двусмысленно сказал незнакомый человек.
Альберт молча положил трубку и тут же набрал номер телефона полковника полиции Снаткина.
– Павлуша, – попросил адвокат, – ты можешь пробить мои городские телефоны?
– А в чем дело? – поинтересовался полицейский начальник.
– Ничего страшного, мне кажется, что появилась новая схема отъема денег у граждан. Я просто хочу знать, кто и откуда мне только что позвонил.
– Добро. Покедова. У нас для хороших людей тайн нет. Найдем даже под землей.
Через несколько минут телефон заверещал как резаная свинья. Альберт молча и осторожно поднял трубку.
– Сейчас Павлуша тебе не поможет, потому что его принимают работники прокуратуры. А не позвони ты ему, улетел бы он завтра в Испанию, на Тенерифы. Я же предупредил тебя, что везение закончилось и придется отвечать за свои поступки и намерения.
Тут же завопил второй городской телефон и адвокат Кемельман схватил трубку как спасательный круг. Теперь он сидел обвешенный телефонными трубками и мысли метались как футбольный мяч. Слева кто-то явно ненормальный, пытался уговорить его добровольно расстаться с деньгами, а справа следователь прокуратуры Горпищенко сообщал ему о том, что Павел Иванович Снаткин, начальник полиции города, задержан за получение взятки в особо крупном размере и просит Альберта Яковлевича немедленно принять его дело к производству.
Трубка справа запиликала короткими гудками.
В трубке слева словно онемели, очевидно удостоверились в том, что полковнику полиции Снаткину сейчас действительно не до проверки городских телефонов адвокатского бюро.
2
– Кто бы мог подумать… – сказал следователь Горпищенко, тридцатилетний мужчина с подвижным лицом, которое могло одновременно выражать разноплановые чувства, например, скулы и рот выдавали скупое страдание, а глаза, наоборот, радовались. Поэтому подследственные терялись в догадках, добрый перед ними следак или зверье. Умение выражать свои противоречивые чувства двигающимися скулами, ртом, складками лба, могли ввести в ступор и обмануть многих людей. Мастер психологических капканов, Горпищенко по настоящему презирал всех, кто оказывался в его власти и угодничал перед теми, от кого зависела его жизнь.
– Что случилось? – спросил Альберт, присаживаясь к столу Горпищенко и дружески пожимая его руку.
– История, конечно, темная, – начал следователь издалека. – Поступил сигнал буквально час назад, – он взглянул на свои швейцарские часы, которые были не дешевле, чем часы адвоката, – Так, мол и так, полковнику полиции Снаткину несут взятку в сумме сто тысяч долларов. Кто несет и зачем, не сообщили.
– Сигнал поступил в устной форме? – уточнил адвокат.
– Это не имеет значения, – сгустились складки на лбу Горпищенка. – Мы едва успели организовать группу захвата. Но процессуально сделано все на высочайшем уровне. Кино, понятые, деньги. Павел Иванович так растерялся, что фактически тут же признал вину. Когда имеются неоспоримые доказательства, адвокаты становятся опаснее прокуроров. Потому что своим присутствием на допросах цементируют обвинение.
– Это так не похоже на полковника Снаткина, – удивился адвокат. – Я знаю его много лет.
– Первая реакция была такой, как я обрисовал. Мы ее зафиксировали видеосъемкой, так что комар носа не подточит. Честно говоря, – широко зевнул Горпищенко, – я бы посоветовал семье не тратиться на адвокатов. Будет, к сожалению, сидеть. Однако сделка со следствием может вывести Павла Ивановича на мелководье…
– А что, взяткодатель, уже дал показания?
– Все путем, Альберт Яковлевич. Человека держим в надежном месте, поскольку знаем на что способен Павел Иванович. Пойдете к задержанному или привести его сюда для беседы?
– А почему вы допрашивали полковника без адвоката?
– А кто сказал, что мы его допрашивали? Господин Снаткин сам изъявил желание объяснить происшедшее.
«И там, и здесь разговор будет записываться, – подумал адвокат, а вслух сказал: – Пусть Павла Ивановича приведут сюда.
– Как прикажете, господин адвокат, – Горпищенко встал и театрально пригласил Альберта занять его место. – Минут тридцать хватит? – улыбнулся следователь.
– Может и хватит, а может и нет, – сухо ответил Альберт.
В эту же минуту зазвонил мобильный телефон. Альберт увидел лицо Вики, секретаря, и ответил «Да»
– Ты меня искал? – спросила она улыбаясь. – Искал, – ответил Альберт. – Есть поручение – нужно срочно поменять номера городских телефонов.
– Зачем? – удивилась она.
– Я потом тебе все объясню, – прошептал он и отключился
* * *Полковника Снаткина привели в кабинет следователя через несколько минут. Его руки были закованы в наручники, но зато красное мясистое лицо с узкими казахскими глазами выглядело удивительно спокойным.
– Снимите с него наручники, – попросил конвойных адвокат.
– Не имеем права, – ответил один из них, – без разрешения следователя.
– Ну так пойди и получи разрешение, – раздраженно сказал Альберт.
– Инструкция не позволяет оставлять задержанного с одним конвоиром, – насмешливо произнес второй охранник и покачал головой, мол, адвокат, а законов не знает.
– Я не могу работать с человеком со связанными руками, – подавив в себе гнев и как можно спокойней произнес Альберт.
– Алик, не кипятись, – сказал задержанный полковник, – времени у нас с тобой в обрез. Я могу и так с тобой переговорить. Не пугай ребят, они люди подневольные.
– Горпищенко знает, что я не буду работать с тобой в наручниках. В конце концов, ты не убийца, не грабитель, не хулиган. Ты, между прочим, еще начальник полиции города. Для чего тогда эти понты? – возразил адвокат.
– Ну формально он прав, – смутился Снаткин, – а по сути гнида прокурорская.
Альберт набрал по мобильному номер Горпищенко.
– Алексей Викторович, снимите со Снаткина наручники. Между прочим, он еще начальник полиции города, – сухо попросил он следователя.
– Хорошо, что вы мне напомнили, – хмыкнул Горпищенко. – Я только что получил бумагу об отстранении Павла Ивановича от должности начальника полиции города на время расследования. Принести ее вам?
– Я не буду работать с ним, если он останется в наручниках, – пригрозил адвокат.
– Я так думаю, – спокойно произнес Горпищенко, – что у нас в городе адвокатов, как собак нерезаных. Поэтому можете уйти. Я позвоню дежурному адвокату, который не будет здесь командовать. Кроме того, договор со Снаткиным вы еще не заключили…
– А как я могу заключить договор с подозреваемым, если у него руки закованы в наручники? – парировал Альберт, но уже без прежнего напора.
Столь наглое поведение следователя говорило о многом. Во-первых, что в глубине серьезных кабинетов, дали добро на показательное наказание Снаткина, а во-вторых, там, очевидно, уверены, что обладают железобетонными доказательствами его вины.
– Передайте телефон одному из конвойных, – приказал Горпищенко.
Альберт знаком подозвал к себе охранника и передал ему свой мобильник.
Охранник слушал распоряжение следователя и молча кивал головой, затем вернул телефон адвокату, подошел к Снаткину и отстегнул наручники.
– Если что, мы за дверью, – ни с того, ни с сего сказал он и махнул рукой своему напарнику, мол, пошли.
Умные восточные глаза Павлуши просияли. Он потер затекшие руки и пошел к столу, за которым сидел адвокат. Несколько секунд они молчали, выжидая, когда останутся одни.
Альберт дал знать рукой о том, что их разговор, возможно, будет прослушиваться и записываться.
– Понятно, – согласился полковник. – С чего начнем?
– С заключения договора. – деловито объявил адвокат и вынул из своего потертого рыжего портфеля необходимые бумаги. – Подписать нужно здесь и здесь.
Павел Иванович добросовестно расписался там, куда показал Альберт.
– Что же вы, господин Снаткин подписываете договор не читая? – нарочито громко сказал адвокат.
– Это же не приговор, – сострил полковник.
При этом адвокат придвинул задержанному листок бумаги, на котором большими буквами было написано одно предложение.
«Все самое важное только письменно».
– Ага, – согласился Снаткин и подмигнул Альберту правым узким глазом.
– А теперь начнем с самого начала, – предложил адвокат. – Тебя подозревают в получении взятки в особо крупном размере…
– Я ответственно заявляю, – громко произнес Снаткин. – Это провокация. И все от городского прокурора до последней шавки это знают, но делают вид, что поймали оборотня в погонах.
– Можно поподробнее, – попросил адвокат. – Как все произошло? Кто пришел? Сколько принес? Что просил? Трогал ты деньги руками? Остались следы специальной краски на руках?
– Алик, – неожиданно возбудился полковник. – Перед тобой сидит матерый ментяра, прошедший суровую школу жизни. Я в рабочем кабинете, как ты знаешь, взяток не беру, о работе с друзьями и знакомыми не разговариваю. Потому что я не знаю, сколько микрофонов меня слушают. Даже в аквариуме с пираньями, которых ты так любил подкармливать, заложена микрокамера с обзором в триста шестьдесят градусов.
– Стоп, – сказал адвокат. – С этого места тщательнее. Откуда тебе известно о камере?
– Мир не без добрых друзей, – умно ответил полковник. – У меня в дверях кабинета нет замка. Это моя принципиальная позиция. Любой гражданин и любой сотрудник в любое время, если я там нахожусь, может меня найти без записи и разрешения. По другому начальник полиции работать не может. А если может, то это уже не полиция, а что-то другое.
– Ты хочешь сказать, что все твои действия в течение сегодняшнего дня зафиксировала микрокамера?
– Я даже уверен, что эти суки, – Снаткин показал пальцем на входную дверь, – уже ее сняли и все изучили. И сейчас думают о том, как красиво выйти из этого положения.
– Горпищенко уже побежал за букетом роз, – умилился адвокат. И тут же сказал: – Подведем предварительные итоги: у нас есть микрокамера, которая объективно зафиксировала весь процесс. Чем же конкретно она может нам помочь?
– Я являюсь акционером титанового комбината, – сообщил Снаткин. – Ну чтобы быть совершенно точным, акционером является моя жена Таисия. Эти акции лежали у нас лет десять без всякой надежды на прибыль. Комбинат был постоянно в тяжелом финансовом положении и акции бесполезно пылились в коробке с моими грамотами и медалями. А месяц назад ко мне пришел один из собственников комбината, да ты его знаешь, Аркадий Кеосаян. У него начались какие-то терки с партнером. Партнер его живет в Питере, имеет сорок девять процентов акций, а Аркашка только сорок один. Вот он тут же сообразил, что если наши акции купить, его партнер становится младшим научным сотрудником, а сам Аркан хозяином предприятия. Он предложил мне сто тысяч баксов за них. Короче, дней пять назад мы все бумаги оформили на Кеосаяна, а бабки он обещал подогнать попозже, пока соберет их или одолжит. Вот сегодня он и прислал человека ко мне. Я не успел даже коньяк по стопкам разлить. Ворвались в кабинет, положили нас на пол, схватили целлофановый пакет с деньгами. Все снимали на камеру и кричали как полоумные, деньги чьи. Вот и вся история.
– Ты сказал «представитель завода». У него была с собой доверенность?
– Послушай, Алик. Все бумаги на акции мы оформили заранее. То есть моя жена все подписала и передала акции Аркадию, как и предусмотрено законом. Ты хочешь сказать, что человек этот был не от Кеосаяна? Ну может быть, это был не представитель завода, а представитель гражданина Кеосаяна. Так тебя устроит? Человек принес деньги. Перед этим мне позвонил Аркадий и сказал, что деньги уже в пути. Я должен был проверить документы этого человека? Я даже не знаю, как его зовут. Я сразу сказал Горпищенко, что это деньги мои и объяснил их происхождение.
Красивое лицо адвоката сморщилось, как от зубной боли.
– Я что-то сделал не так? – спросил полковник.
– Как к честному человеку и гражданину к тебе претензий нет, но как опытный полицейский, ты допустил одну непростительную ошибку. Ты заговорил раньше, чем встретился со своим адвокатом. Таким образом, ты уже лишил себя права на вариативность версий происшедшего.
– А зачем мне что-то выдумывать? – искренне сказал Снаткин. – Правда, она и в Африке правда. – Пусть посмотрят фильм об одном дне из жизни полицейского начальника и поймут, как они облажались.
3
В ста метрах от кабинета Горпищенко, в подвальном этаже городской прокуратуры, в комнате, предназначенной для собраний трудового коллектива, шло совещание оперативно-следственной группы.
За узким длинным столом сидели следователь Горпищенко и два оперативных сотрудника местной службы безопасности. Перед ними, развалившись на пустых стульях, тихо переговаривались между собой остальные оперативники, наспех собранные из аппарата областной полиции.
– Я прошу каждого из вас перед докладом о проделанной работе, представляться, – сказал Горпищенко. – Таким образом, мы не только продуктивно поработаем, но и познакомимся друг с другом. Кто руководил обыском рабочего кабинета Снаткина?
С третьего ряда стульев поднялся опер с помятым лицом и в желтом свитере.
– Капитан Пустовойтенко, – медленно сообщил он. – Обыск начался в 13–30 и закончился в 15–00. Протокол составлен и передан Вам. Ничего интересного не найдено.
– В протоколе значится аквариум с рыбками, – нашел на столе протокол следователь. – Воду из аквариума сливали?
– Чего? – изумился капитан Пустовойтенко.
– У вас что-то со слухом, капитан? – нахмурился Горпищенко.
– Нет, не сливал, – ответил опер.
– Рыбок жалко, – хохотнул кто-то из присутствующих.
– Я вторые сутки на ногах, – обернулся на смех капитан Пустовойтенко. – У меня два трупа в разработке. А меня сюда кинули, чтобы аквариумы чистить?
– Свободен, – сказал Горпищенко.
– В каком смысле? – спросил недоуменно Пустовойтенко.
– В самом прямом, – сгустил на лбу складки следователь. – Если понадобится гавно руками разгребать, чтобы найти доказательства, будете разгребать, капитан. Свободен до утра.
Опер Пустовойтеко махнул головой и шатающейся походкой вышел из комнаты. В наступившей тишине Горпищенко обвел взглядом зал, поднял еще один протокол и спросил:
– Кто допрашивал Пермана Юрия Львовича?
– Я.– поднялся круглолицый румяный парень. – Лейтенант Скворцов.
– Ваши впечатления о допрошенном?
– Мутный он какой-то, – начал оправдываться Скворцов. – И потом, он воняет, как сурок. Ни с того ни с сего обливается потом, который отравляет воздух в кабинете. Я считаю, что это у него такой способ защиты.
– Вы допрашивали его три часа, – потрясая протоколом, грозно заметил следователь. – Вы исписали четыре листа своим куриным почерком, который невозможно разобрать. Где подпись допрошенного?
– Он отказался подписывать протокол, – объяснил лейтенант.
– Почему? – поинтересовался Горпищенко.
– Я же говорю, что он какой-то странный. Может псих. Я ему дважды прочел протокол, а он отказался его подписать, мотивируя тем, что мой почерк трудночитаемый…
– Я же выделил вам кабинет с компьютером, – зловеще произнес Горпищенко. – Этот Перман, умнее вас, лейтенант Скворцов ровно в два раза. Вы понимаете, что вы срываете ход расследования? Перман – это взяткодатель. Он должен был показать, за что он передал Снаткину сто тысяч долларов. А что вы с его слов тут нацарапали? Шел в булочную, споткнулся о пакет, увидел американские деньги, испугался и прибежал к начальнику полиции, чтобы их отдать, может хозяин впоследствии найдется.
– В протоколе стоят подписи понятых, которые подтвердили отказ этого… Юрия Львовича подписать протокол, – оправдывался Скворцов, нервничая, отчего румянец, как ожог, поджарил его обе щеки. – И я не виноват, что принтер не херачит, а вы каждые полчаса требовали положить его показания на стол.
– Этими показаниями даже подтереться нельзя, – подвел итог Горпищенко и передал протокол одному из оперативников службы безопасности.
– Вы случайно по маме не еврей? – спросил не поднимая головы представитель государственной службы безопасности.
– Никак нет, – отвечал лейтенант полиции.
– Если к утру мы не получим от Пермана тех показаний, что нам надо, – не поднимая головы от бумаги, негромко сказал мужчина, – мы тебе сделаем обрезание по всем правилам Талмуда. Встал и пошел работать. Петренко, – обратился он к мужчине в последнем ряду, лицо которого обрамляла ухоженная небритость, – дай ему в помощь двух своих пацанов. Но не дай бог, если этот Фердман к утру отдаст богу душу или впадет в кому. Ты меня понял?
– Так мы же не пальцем деланные, Василь Васильевич, – поднялся Петренко и улыбнулся.
– Перман, – поправил Василия Васильевича Горпищенко.
– Перман, Фердман… Для меня они, как китайцы, все на одно лицо, – объяснился оперативный работник службы безопасности.
Лейтенант Скворцов с горящим от волнения лицом в сопровождении Петренко покинули комнату.
И в этот момент зазвонил телефон Горпищенко.
По номеру звонившего Алексей Викторович сразу же определил, что звонят из радиотехнического кабинета, расположенного рядом с комнатой, где так неудачно началось совещание оперативно-следственной группы.
– Слушаю, – сказал Горпищенко, поглядывая на молчащих в комнате людей.
– Алексей Викторович, это я, – радостно сообщил ему советник прокурора города по компьютерным технологиям Петров. Вся обязанность Петрова и подчиненных ему людей заключалась в том, чтобы прослушивать беседы подследственных с адвокатами и между собой, если вдруг их намеренно оставляли друг с другом.
По прокуратуре ходили слухи, что Петров и его «опричники» пишут и следователей, и помощников прокурора и оперативников, откомандированных в прокуратуру и что эти записи регулярно слушает прокурор, а особо увлекательные, касающиеся интимных отношений или критики действий прокурора, по его указанию распечатываются и попадают в синюю папку. Поэтому с Петровым, худощавым очкариком, преданным прокурору, как собака, говорить приходилось вежливо и уважительно. Не исключалось, что и оперативное совещание по делу Снаткина также писалось.
– Слышу, – поддакнул Горпищенко. – Есть свежие новости?
– В аквариуме Снаткина находится микрокамера. Она установлена уже давно, но что интересно, Снаткин о ней знает…
– Кем установлена? Снаткиным? – удивился Горпищенко. – Или твоей конторой?
– Обижаете, Алексей Викторович. Мы так глубоко не бурим. Это, скорее всего, служба безопасности или наркоконтроль. Если хотите видеть картину дня, несите мне ее вместе с постановлением об обнаружении и изъятии. В суде это будет бомба.
– Благодарю за службу, – похвалил Петрова следователь и прекратил разговор.
– На сегодня все свободны, – объявил он. – Завтра в девять утра продолжим.
Вздох облегчения пронесся по рядам.
Горпищенко повернулся к Василию Васильевичу. Если бы он не знал, что Василий Васильевич Скоморох был майором и исполнял обязанности начальника отдела по борьбе с коррупцией службы безопасности, он никогда не поверил бы, что человек с лисьим выражением лица, глубокими залысинами и глазами навыкате, в скромном помятом сером костюме с серым галстуком, мог трудиться в таком отделе. В толпе Скомороха можно было принять за кого угодно, учителя труда, бухгалтера, безработного. Наверное, безличные внешние данные играли немалую роль в приеме на такую службу, но зацепиться можно случайно, а вот пригреться навсегда означало какой-то талант, который, наверное, был виден тамошнему начальству.
– В кабинете Снаткина, в аквариуме, обнаружена микрокамера, – тихо сообщил он Скомороху. – Это уже, наверное, по вашей части, Василий Васильевич. Я подгоню сейчас понятых, а вы, пожалуйста, оформите изъятие как и положено. Наши технари уже ждут ее с нетерпением.
– Кругом – один бардак, – пожал плечами Скоморох. – Что это за обыск, если микрокамеру сразу не нашли? А по поводу того, кто ее там поставил, мы еще разберемся. И я не удивлюсь, если вдруг выяснится, что Снаткина писали и слушали, вы, прокурорские. С чего бы это ты опера чуть до инфаркта не довел? Почему воду в аквариуме не поменял…, – передразнил он следователя. – Получается, ты целый день знал о микрокамере и водил всех за нос? Василий Васильевич направил свои базедовые глаза как окуляры бинокля на Горпищенко, который вдруг ощутил неприятный холодок в желудке. Так бывало с ним, когда он проплывал в кабине фуникулера над пропастью. Страх высоты подступал к самому горлу и ничего с этим нельзя было поделать. – Если бы камеру ставили мы, – продолжил майор Скоморох как ни в чем не бывало, – мне сообщили бы об этом еще вчера. Мы здесь не на посылках, а для контроля, чтоб все шло как надо. Первым делом надо передопросить этого Фердмана…