- -
- 100%
- +
Глава 1. Изнанка
Проснулась я от солнечного луча, упавшего на подушку. Март выдался на удивление ясным, и свет заливал спальню густым янтарным потоком, высвечивая пылинки, танцующие в воздухе. Потянулась, чувствуя приятную истому в теле, и несколько секунд просто лежала, прислушиваясь к себе.
Три года назад всё было иначе. Тогда я просыпалась рывком, в холодном поту, и первым делом проверяла, слушается ли правая рука, двигаются ли пальцы, не онемела ли половина лица. Инсульт в тридцать восемь – это очень и очень плохо… Месяцы реабилитации, бесконечные занятия с логопедом, лечебная физкультура до дрожи в мышцах. Я выкарабкалась. Врачи твердили, что это чудо, я же знала, что это наше фамильное упрямство, ведь Ланские не сдаются.
Сейчас от болезни остались только фантомные следы: иногда по утрам чудился тремор в пальцах, которого не было, иногда казалось, что правая нога слушается хуже левой, хотя обследования показывали норму. Тело помнило страх, оно всё ещё отказывалось верить, что кошмар позади.
Откинув одеяло, села на край кровати. Пошевелила пальцами правой руки, всё работало, никаких задержек в реакции. Грустно усмехнулась собственной мнительности и пошла в душ.
Влад уехал ещё в четверг утром: переговоры с китайской делегацией затягивались, но он пообещал вернуться к субботнему завтраку. Раньше я скучала в его отсутствие, сейчас, если честно, даже наслаждалась тишиной. Странно, но в последний год мне всё чаще хотелось побыть одной.
Внизу уже хлопотала Тамара. Когда я спустилась на кухню, завтрак ждал меня на столе: омлет с травами, тосты с авокадо, свежевыжатый апельсиновый сок. Тамара работала у нас пятый год, и за это время превратилась из домработницы в кого-то вроде заботливой тётушки.
— Доброе утро, Зоя Петровна. Выспались?
— Доброе, Тамарочка, выспалась прекрасно.
Она поставила передо мной чашку кофе, и я благодарно обхватила её ладонями, вдыхая горьковатый аромат. Тамара неодобрительно покачала головой.
— Вам бы чаю лучше или тогда уж цикорий. Кофе сердце разгоняет.
— Одну чашечку можно, — улыбнулась я. — Врач разрешил.
Мы обе знали, что врач разрешил полчашки, но Тамара лишь вздохнула и отошла к плите, спорить со мной было бесполезно.
Завтракала я медленно, листая новости на планшете. Ничего интересного: политика, скандалы, курс доллара. Мир за окном жил своей суетливой жизнью, а я сидела в уютной кухне загородного дома, ела омлет и думала о том, что завтра приедет Влад и нужно решить, что приготовить на ужин, ведь у помощницы будет выходной.
Телефон зазвонил, когда я допивала кофе. Номер высветился незнакомый, но городской.
— Зоя Петровна? Здравствуйте, это Марина.
— Привет, Марина.
— Простите, что беспокою, но у нас тут небольшой аврал. Влад Давидович на переговорах, телефон отключён, а мне срочно нужны копии договоров со швейцарцами. Контракт на поставку механизмов, там три приложения ещё. В понедельник отчёт в налоговую, бухгалтерия с ума сходит.
— Договоры? — переспросила я.
— Да, Влад Давидович говорил, что хранит копии важных бумаг дома, в кабинете. Не могли бы вы посмотреть? Я пришлю курьера.
— Хорошо. Перезвоню, когда найду.
Положила трубку и допила остывший кофе. В кабинет Влада я заходила редко: это было его пространство, его территория. После болезни я вообще мало интересовалась делами компании, хотя являлась хозяйкой. Влад взял всё на себя, а я была ему благодарна, потому что сил вести дела тогда не осталось. И не появилось до сих пор.
Поднялась на второй этаж. Кабинет располагался в конце коридора, рядом с моей бывшей мастерской. Дверь в мастерскую я держала закрытой, отпирала раз в неделю, чтобы лично там прибраться и всё, ни разу со времени болезни я не прикоснулась к инструментам.
В кабинете Влада царил лёгкий хаос: на столе громоздились папки, на спинке кресла висел забытый пиджак. Влад всегда был немного неряшлив в быту, хотя на людях выглядел безупречно.
Выдвинула верхний ящик стола. Ручки, скрепки, визитки. Второй ящик с подписанными скоросшивателями: «Аренда», «Персонал», «Налоги»… Я перебирала корешки, ища нужный контракт. «Швейцария» обнаружилась в самом низу, толстая папка с тремя разделами. Вытащила, положила на стол.
В третьем ящике папок не было, какие-то журналы, коробка с запонками, флешки без маркировки. И конверт из плотной коричневой бумаги, без надписи. Я не собиралась его открывать, просто сдвинула в сторону, чтобы проверить, нет ли под ним ещё документов. Конверт был не заклеен, и край его отогнулся, обнажив глянцевую поверхность фотографии.
Я машинально вытащила снимок.
На фоне какой-то детской площадки, солнечно улыбаясь в камеру, и держа на руках мальчика лет трёх, счастливо улыбался Влад, рядом с ним стояла молодая блондинка с пухлыми губами и ярко-зелёными, чуть раскосыми глазами. Она плотно прижималась к боку моего мужа, положив голову ему на плечо, и улыбка её была такой безмятежной, такой хозяйской, что у меня перехватило дыхание.
Достала остальные фотографии. Их было много, штук десять.
Вот та же женщина, беременная, в обтягивающем платье. Влад обнимает её сзади, руки на животе.
Вот младенец в голубом конверте. Влад держит его с тихой гордостью, какой я никогда у него не видела.
Вот мальчик делает первые шаги, вцепившись в пальцы Влада.
Вот торт со свечками. Мальчик дует на них, мой супруг и женщина смеются по обе стороны.
На последней фотографии, на обороте, почерком Влада было выведено: «Мои любимые. Лето 2024».
Я машинально подсчитала. Если ребёнку сейчас три года, значит, он родился в две тысячи двадцать втором. Тогда погиб отец и у меня случился инсульт на фоне безграничного горя от утраты…
Пока я лежала в реанимации, опутанная трубками и проводами, раздавленная горем и болезнью, пока врачи гадали, выживу ли я и смогу ли когда-нибудь говорить, эта женщина родила ему сына.
А до ребёнка он ведь встречался с этой блондинкой… Так сколько же лет Влад приходил домой, целовал меня, спрашивал о самочувствии, ложился рядом в постель, при этом мечтая о другой? Как долго он жил двойной жизнью, а я ничего не замечала?
Мир перед глазами качнулся и я тяжело опустилась в кресло. Фотографии рассыпались по столу глянцевым веером.
Я сидела и смотрела на улыбающееся лицо мужа, на женщину, прижимающуюся к нему, на их совместного ребёнка, так похожего на Влада, то же лукавое выражение, тот же разлёт бровей.
А внутри меня с каждым мгновением осознания всей глубины его предательства образовывалась непроглядная, ледяная пустота.
Не знаю, сколько просидела так. Пять минут, десять, час?
Из небытия меня вырвала вибрация телефона, звонили из офиса. Я не хотела отвечать, но сделала это, чтобы зацепиться за реальность, чтобы не дай Боже, меня снова не хватил удар, от которого я уже точно не оправлюсь.
— Зоя Петровна, вы нашли бумаги?
— Да, — хрипло ответила я. — Нашла…
— Отлично! Тогда вышлю к вам курьера…
Сбросив вызов, я медленно собрала фотографии, положила обратно в конверт. Руки не дрожали, что было странно, я ждала тремора, но его не было.
Взяла папку со швейцарским контрактом, спустилась вниз. Пока ждала посыльного, набрала номер Влада. «Абонент временно недоступен». Интересно, он точно на переговорах или проводит время со своей второй, любимой семьёй?
Курьер забрал документы через час. Я расписалась в накладной, закрыла за ним дверь и несколько минут стояла в холле, глядя на своё отражение в зеркале. Бледное лицо, тёмные глаза, сжатые губы. Я не узнавала себя.
Прошаркала до гостиной, села на диван и, найдя в сотовом нужный контакт, позвонила.
— Слушаю, — раздался знакомый хрипловатый бас.
— Анатолий Семёнович? Это Зоя Ланская.
— Зоенька? — голос мгновенно потеплел. — Не узнал, девочка, прости. Да и номер другой, сменила, что ли? Вот так приятный сюрприз. Как ты, девочка?
— Всё относительно неплохо. И простите, что звоню лишь тогда, когда мне нужна ваша помощь…
Анатолий Семёнович Верховцев, полковник в отставке, был другом моего отца ещё с армейских времён. Они вместе служили где-то на Дальнем Востоке, потом отец принял часовое дело от дедушки, а Верховцев сделал карьеру в органах. На пенсию он вышел лет десять назад, но связи, я на это надеялась, сохранил. На похоронах отца со скупыми слезами на глазах он стоял рядом со мной и неловко гладил по плечу.
— Приезжай, — сказали мне без лишних вопросов. — Адрес помнишь?
— Да, спасибо!
Тамара проводила меня встревоженным взглядом, но расспрашивать не стала. За это я была ей благодарна, поэтому я никогда и не думала её уволить, даже когда видеть никого не хотела.
Анатолий Семёнович жил в старой пятиэтажке в тихом спальном районе, в двухкомнатной квартире, набитой книгами и старыми фотографиями. Он открыл дверь сразу, будто ждал под ней.
— Проходи. Чаю будешь?
— Не откажусь.
На кухне пахло табаком и мятой. На подоконнике теснились горшки с геранью, между ними лежал толстый рыжий кот, кинувший на меня равнодушный взгляд жёлтых глаз, а на стене, над холодильником, висела выцветшая фотография: молодой Анатолий Семёнович и рядом мой отец, тоже молодой, с густыми чёрными усами, которые он сбрил ещё до моего рождения. Они обнимались, смеясь в камеру, а за их спинами виднелись сопки, поросшие редким лесом.
Верховцев поставил передо мной кружку с крепким чаем, сел напротив, сложив на столе широкие ладони в старческих пигментных пятнах. За последние годы он сильно сдал: обрюзг, поседел окончательно, стал медленнее двигаться. Но глаза остались прежними – цепкими, внимательными, глазами человека, который привык видеть людей насквозь.
— Рассказывай.
Я положила на стол конверт с фотографиями. Он вытащил снимки, просмотрел молча, один за другим. Выражение его лица не изменилось, но пальцы чуть дрогнули на последнем снимке.
— Это всё, что у тебя есть?
— Да.
— Когда нашла?
— Случайно сегодняшним утром.
Он отложил фотографии, с силой потёр переносицу.
— Ты с ним поговорила? Спросила как это понимать?
— Влад в командировке и телефон недоступен.
— Зоя, — он посмотрел на меня в упор, — ты понимаешь, что это может означать?
— Понимаю.
— И что ты хочешь от меня?
— Узнать, кто она. Где живёт. Как давно это длится.
Он помолчал, разглядывая меня. Я выдержала его взгляд.
— Пока я хоть что-то разузнаю, пройдёт время, — отозвался он наконец. — Тебе проще спросить Влада в лоб, не думаю, что он станет юлить, доказательства вот они, неопровержимые. И тем не менее, я пробью инфу, свяжусь с тобой, когда будет хоть что-то.
— Спасибо, Анатолий Семёнович.
— Не бойся спросить напрямую, чтобы не мучиться догадками, тебе нельзя волноваться. Прежде всего помни о себе и люби себя. Твой отец бы не одобрил. Не вздумай изводить себя. А то, что у твоего мужа есть тайная жизнь… Сукин сын он, вот кто. Подонок. Начистить бы ему морду!
Его искренность вдруг подействовала на меня неожиданно, я расплакалась, слезы потекли по щекам, плечи затряслись и унять эту слабость я никак не могла.
— Ну что ты, дочка, — подскочил старый вояка, подошёл ко мне и неловко погладил по голове. — Поплачь, полегчает.
Обратно снова поехала на такси. Глядя в окно на серые улицы, думала о своей жизни. Мартовское солнце спряталось за тучи, и город выглядел унылым, вылинявшим. Мимо проплывали знакомые здания, вывески, перекрёстки, а я размышляла о том, как всё странно сложилось: ещё вчера утром я была счастливой женщиной, выздоровевшей после тяжёлой болезни, любимой женой успешного мужчины. А сегодня ехала домой с пачкой фотографий в сумке, которые перечеркнули всё, во что я верила.
Отец погиб три года назад. Он возвращался поздно вечером после встречи с поставщиками. На перекрёстке, в трёх километрах от его дома, в его машину влетел грузовик. Водитель был пьян и не заметил красного сигнала светофора. Отец умер на месте. Если верить врачам, не мучился. И я цеплялась за эту мысль как за соломинку. Виновника посадили за решётку на десять лет.
Инсульт случился через неделю после похорон. Я не ела, не спала, не могла поверить, что папы больше нет. И вот одним утром я, проснувшись, не смогла пошевелить правой рукой, не смогла ничего, даже позвать на помощь, потому что язык не слушался.
Влад вызвал скорую. Потом были месяцы реабилитации, бесконечные занятия с логопедом, лечебная физкультура до дрожи в мышцах. Я шаталась, как пьяная, и говорила с трудом, проглатывая окончания слов. Речь восстановилась месяца через три, а тогда каждая фраза давалась мучительно, будто я заново училась пользоваться собственным языком.
Отец был единственным по-настоящему родным мне человеком. Мама умерла от почечной недостаточности, когда мне было всего три года, и с тех пор мы с папой жили вдвоём. Он научил меня всему: читать чертежи, держать инструмент, чувствовать душу механизма. Отец верил в меня, когда я сама не верила. Он был моей скалой, опорой.
Вернулась домой к вечеру. Тамара уже ушла. В холодильнике обнаружился ужин под плёнкой: запеканка и салат. Есть не хотелось, но я заставила себя. Мне нужны силы, я не хотела снова стать беспомощной живой куклой.
Ночь тянулась бесконечно. Я лежала в темноте, невидящим взглядом уставившись в потолок. Лишь под утро забылась тяжёлым, муторным сном.
В субботу Влад приехал к одиннадцати утра.
Я услышала шум машины на подъездной дорожке, как проскрипел гравий под колёсами. Потом хлопнула входная дверь, раздались шаги в прихожей.
— Зоя? Я дома!
Голос его звучал бодро. Я стояла на кухне, у плиты, готовя ему на завтрак яичницу с беконом, тосты, кофе.
Влад вошёл на кухню, и на секунду я увидела его так, будто впервые. Высокий, подтянутый, в дорогом кашемировом пальто и клетчатом шарфе. Лицо усталое, но довольное. Холёный, успешный, красивый мужчина сорока лет. Мой муж.
— О, завтрак! Тамара сегодня выходная? Впрочем, твоя яичница куда вкуснее! — улыбнулся он, подошёл, чмокнул меня в макушку. — Соскучилась?
Я не ответила, а он и не заметил, поскольку уже вышел из кухни и пошёл мыть руки. Вскоре вернулся, сел за стол и я поставила перед ним тарелку.
— Переговоры прошли отлично, — заговорил Влад с набитым ртом. — Китайцы согласились на наши условия. Это будет прорыв, Зоя. Мы выходим на азиатский рынок!
Я смотрела на него и вспоминала нашу первую встречу. Пятнадцать лет назад. Он пришёл устраиваться менеджером в мастерскую отца. Простой парень из провинции, из маленького городка под Саратовом, в дешёвом костюме с лоснящимися локтями и растянутыми в области колен штанах, но с горящими глазами и обаятельной улыбкой. Я тогда только закончила обучение у женевского мастера, вернулась домой, полная планов и надежд.
Влад ухаживал за мной красиво: цветы каждое утро, стихи, прогулки по ночной Москве. Он читал мне Бродского на набережной, и голос его дрожал от волнения. Он говорил, что никогда не встречал такой женщины, как я. Что я его судьба, его единственная. Что он готов ждать сколько угодно, лишь бы я была рядом.
Отец поначалу хмурился: «Зоенька, он же ничего не умеет, кроме как языком молоть». Но Влад учился быстро, схватывал на лету, и через пару лет стал виртуозно вести переговоры, находить клиентов, и в итоге выстроил хорошую логистику. Отец смягчился, хотя, кажется, так до конца и не принял зятя.
Может, он что-то чувствовал. Может, видел то, чего не видела я в силу своей незрелости и влюблённости.
Теперь я смотрела на мужа, который сидел за столом нашей кухни, ел мой завтрак, и думала: когда он перестал меня любить? Или никогда и не любил? Может, с самого начала видел во мне только ступеньку наверх, дочь известного мастера, наследницу бренда?
— Зоя? — Влад оторвался от телефона. — Ты какая-то бледная. Плохо спала?
— Влад, — сказала я, и голос мой прозвучал ровно, буднично, — кто эта женщина? – и выложила на стол фотографию, которую прятала в кармане фартука.
Он замер с чашкой в руке, не мигая уставившись на снимок, после медленно поднял свои голубые глаза на меня. С каждой секундой его лицо всё сильнее менялось. Недоумение сменилось страхом, а после и злостью.
— Зоя… — начал он.
— Кто она? — настойчиво повторила я. — И чей это ребёнок?
— Зоя, ты посмела рыться в моих вещах? Вот не лезла бы не в своё дело, и всё осталось бы по прежнему, но нет же… Поэтому пеняй на себя.
Глава 2. Западня
— Пеняй на себя, — повторил Влад, и голос его звучал теперь как-то иначе, без привычной бархатистой мягкости, без обволакивающих интонаций, которыми он умел расположить к себе кого угодно.
Я смотрела на него и не узнавала. Передо мной сидел чужой человек с холодными, оценивающими глазами, и в глазах этих не было ни капли раскаяния, ни тени смущения, только расчёт и едва скрываемое раздражение. А ещё усталость…, он устал от меня.
— Я хотел дать тебе ещё пару месяцев, — продолжил муж, отодвигая тарелку с недоеденной яичницей. — Думал, к лету спокойно поговорим, я предложу развод, всё цивилизованно, я вовсе не собирался бросать тебя на улице, Зоя. Ты бы получила содержание на первое время, пока не нашла бы работу, сняла бы себе квартиру в неплохом районе. Я даже присмотрел пару вариантов, вполне приличных.
Я замерла, не совсем понимая, что он такое сейчас говорит? Что за белиберда?
— Работу? — переспросила недоумённо, и собственный голос предательски дрогнул. — Снять неплохую квартиру? Влад, ты в своём уме? Мне есть где жить! И работать тоже! Этот дом купил мой отец. Квартира в Москве приобретена в браке, значит, будет разделена пополам, как и автомобили. А фирма останется у меня, потому что ты к ней не имеешь никакого отношения. Ты наёмный работник, и я тебя сегодня же уволю!
Влад криво усмехнулся, а потом, не сдержавшись, коротко злобно хохотнул. Торжествующе и ядовито. От этого смеха у меня всё похолодело внутри, я почувствовала как тревога ледяными когтями сжала сердце.
— Наёмный работник, значит, — протянул он, откидываясь на спинку стула. — Интере-е-есно. А ты, выходит, ничего не помнишь?
— Что я должна помнить? — нахмурилась я, стараясь не давать панике затуманить разум.
— То, как сама, собственной рукой, подписала бумаги. Дарственную на дом и на компанию. Всё честь по чести, заверено нотариально.
Кровь отхлынула от лица в ту же секунду. Я почувствовала, как немеют кончики пальцев, и судорожно вцепилась за край стола.
— Лжёшь.
— Лгу? — Влад достал телефон, полистал что-то, повернул экран ко мне. — Вот скан. Видишь подпись? Она твоя. И дата, обрати внимание, полтора года назад, октябрь двадцать третьего, ты тогда уже вполне сносно соображала.
Я смотрела на экран, на строчки текста, на закорючку внизу страницы, и да, пусть подпись была поставлена неровной рукой, но она точно была моей. В голове стало гулко, как в заброшенном доме.
— Я… я… ничего не подписывала, — прошептала я, на глазах проступили слёзы обиды.
— Подписывала, — отрезал Влад, убирая сотовый. — Это не подделка, ты прекрасно это знаешь. Другое дело, что ты, возможно, не вчитывалась в текст, настолько верила мужу. Трогательно, конечно, но сейчас это твои проблемы, Зоя, не мои.
Он встал, поправил ворот рубашки, провёл ладонью по волосам, приглаживая их. Движения его были спокойными, размеренными, будто он только что обсудил со мной погоду или планы на отпуск.
— Я не люблю, когда роются в моих вещах без спроса. И ты всегда знала это негласное правило, но нарушила его, поэтому никаких денег ты не увидишь, за ошибки надо платить. Не прояви ты своё тупое любопытство, наше расставание могло бы пройти куда мягче. Ладно, Зоя… Я сейчас уеду в городскую квартиру, а ты пока собери вещи. Не торопись, у тебя два дня. Затем я пришлю людей, чтобы они помогли тебе с переездом.
— Куда? С переездом? — вырвалось у меня, я ощущала себя так, будто меня облили помоями.
— Куда хочешь. Я же выделял тебе карманные, они твои, сними на них что-то, или поезжай к подругам. Повторюсь, это уже не моя забота. Этот дом уже давно только мой, и я хочу, чтобы в нём вырос мой сын и наследник «Часового дома Ланских», правда, очень скоро я сделаю полный ребрендинг и фирма станет именоваться «Часовой дом Потапкиных», вот так-то, Зоенька.
И направился к двери, а я смотрела ему в спину, не в силах пошевелиться, не в силах произнести ни слова. В голове билась одна мысль, тупая и бессмысленная: это не может быть правдой, это какой-то кошмар, сейчас я проснусь и всё это окажется лишь дурным сном.
У порога Влад обернулся.
— Да, и не вздумай закатывать истерики или угрожать судом. Не надо поднимать шумиху, сама же и опозоришься. Все документы в полном порядке, комар носа не подточит. Прими это достойно, Зоя. В конце концов, тебе сорок один год, ещё не старость, ты здорова, руки-ноги на месте. Проживёшь как-нибудь.
Входная дверь закрылась тихо, но для меня оглушительно, так, что в ушах зазвенело. Кухня перед глазами поплыла, меня затошнило, я не могла сделать и вдоха, странная ледяная тяжесть придавила так, что вот-вот и расплющит.
— Д-дыш-ши… — непослушными губами приказала самой себе, вышло сипло, едва-едва слышно, но это дало толчок и я, крепко зажмурившись через силу втянула в себя живительный кислород. Выдохнула и вдохнула снова. При этом не позволяла себе ни на секунду думать о только что произошедшем разговоре, чтобы жить, мне нельзя волноваться. Волнение смерти подобно, как мантру повторяла я про себя, перед внутренним взором вдруг возник мягко улыбающийся образ папы.
«Ланские не сдаются, дочка! Ты выберешься, я в тебе уверен! — услышала я его глубокий баритон. — А “Часовой дом Потапкиных” даже звучит смешно!», — фыркнул он в конце и я… тихо рассмеялась, но не весело, а истерично.
Распахнула глаза, с трудом разжала пальцы, которые вцепились в край стола так, будто от этого зависела моя жизнь, впрочем, так оно и было, и медленно встала. Ноги не держали, пришлось опереться о спинку стула. Постояла так, пережидая слабость, потом медленно прошла в гостиную, подойдя к окну и, стараясь дышать спокойно, задумалась.
Октябрь двадцать третьего, восемнадцать месяцев назад я своей рукой подписала себе приговор. Я напряглась ещё сильнее, пытаясь выудить из тумана хоть какие-то воспоминания. Тогда я уже ходила сама, говорила почти нормально, хотя быстро уставала и часто путала слова. Влад возил меня на процедуры, следил за приёмом лекарств, приносил чай в постель. Любящий муж, преданный супруг.
Бумаги… Были ли какие-то бумаги?
И тут вспомнила поездку в город. Влад ведёт машину, я сижу рядом, голова тяжёлая, ватная, после изнурительных занятий, перед глазами всё плывёт. Мы куда-то едем, он что-то объясняет про документы, про фирму, про то, что нужно подписать бумаги, иначе счета заблокируют, но его слова доносятся до меня как сквозь толщу воды.
«Зоенька, это просто формальность. Страховка на всякий случай, чтобы я мог платить по счетам, распоряжаться делами, пока ты восстанавливаешься. Ты же не хочешь, чтобы фирма простаивала? Люди должны получать зарплату. Нам надо заплатить поставщикам, продлить аренду склада, там много текущих вопросов…»
Я кивала, плохо понимая, о чём он говорит. Голова соображала туго, хотелось закрыть глаза и уснуть прямо здесь, в машине. Потом меня привели в кабинет, где за столом сидела женщина средних лет…
«Вы Зоя Петровна Ланская? Вы осознаёте правовые последствия данного договора?»
Я промямлила, что да, осознаю. Голова гудела, хотелось покоя. Муж сидел рядом, держал меня под локоть, поддерживал, проявляя так нужную мне заботу.
«Вы добровольно, без принуждения, дар…», — её слова слились в монотонный поток, бу-бу-бу, бу-бу-бу.
Передо мной положили целый ворох бумаг. Влад показывал, где расписаться, ласково направлял мою руку, потому что мои пальцы ещё плохо слушались. Я с трудом, но выводила свою фамилию. И вот Влад сложил документы в портфель, поблагодарил юриста и заплатил.
И мы, наконец-то, поехали домой. Как добрались я уже не помнила.
Убийственное осознание всей масштабности произошедшего снова попыталось придавить меня к земле, убить…
Как же я могла быть такой дурой?! Такой наивной и слепой! Меня привезли, как овцу на заклание, и я послушно подставила шею под нож.
Но мне нельзя корить себя за эту ошибку, ведь я болела, и Влад воспользовался моей слабостью. Я доверяла ему безоговорочно, он ведь был единственным во всём мире близким мне человеком… А на поверку дражайший супруг оказался аферистом, который вовсе никогда меня не любил. Он любил лишь мои деньги и статус, который эти деньги давали.