- -
- 100%
- +
© С.В. Успенская, 2024
© ООО «Издательство АСТ», 2024
* * *Мне снится сон…
Мне часто снится странный сон.
Я иду по ночной улице, ступая легко и невесомо, как ангел. В космической высоте светит нереально загадочная луна, заливая здания призрачным ломким светом. Деревья шушукаются за спиной, как взволнованные девушки, и дома уносятся крышами в небо. Я иду по брусчатке и знаю, что дорога эта без конца, она ведет меня в Никуда. Я знаю, что скоро улица станет сужаться в бесконечную линию и превратится в туннель. В начале темного туннеля ждет меня прозрачная фея в платьице из перистых облаков, тонкая, легкая и соблазнительно-восхитительная. Я иду к ней, протягиваю к ее бесплотному телу руки, парю, отрываясь от земли. Она убегает. Я настигаю ее. Ощущаю пальцами тонкий шелк невесомого платья, вижу, как в прозрачных глазах отражается лунный диск, вдыхаю ее легкое озоновое дыхание. Я почти счастлив… Меня томит невыразимо сладкое чувство, в этом чувстве всё – и любовь, и тоска, и знание близкой потери, и неверие, и беспомощность, и слабая, невыносимо слабая надежда избежать того, что произойдет… Но вот воздушное одеяние тает под моей рукой, лунные волосы превращаются в жесткую гриву, глаза наливаются кровью, и тихий зловещий смех отчетливо, как стаккато, рассыпается по каменистой мостовой. Мне становится жутко. Я обнимаю уже не бестелесную эфирную фею, а хохочущую скалу с огненными глазами. Камень сжимает меня в объятиях, сдавливает грудную клетку с нечеловеческой силой – становится трудно дышать. Я кричу, но не слышно ни звука, я отталкиваю леденящего душу идола, но понимаю, что сил для борьбы у меня нет. Объятия становятся всё крепче и крепче, всё теснее сжимается кольцо застывших рук. Каким-то непостижимым образом я вырываюсь и бегу, бегу по улице, взывая о помощи. Окна домов открыты, в них я вижу лица друзей. Вот на первом этаже у окна стоит Сашка Абалкин и молча смотрит на меня чужим, равнодушным взглядом. Я кричу, молю о спасении – он не отвечает. Хохоча, каменный истукан приближается к окну, за которым стоит Сашка, закрывает ставни и рисует мелом крест, перечёркивая окно. И я понимаю – Сашки больше нет… А в доме напротив – Колька Ломакин в белой рубашке с распахнутым воротом, рядом в окне – Славка Гофман, за ним выглядывает стриженный под ноль Славка Бешеный. Я вижу сочувствие на их лицах, но они неподвижны. В страхе бегу к ним, оглядываясь и спотыкаясь. Мне кажется, что они меня непременно спасут. Но каменное чудовище с равнодушной ухмылкой закрывает очередное окно, ставя жуткий крест. Ставит крест и на окне, за которым стоит Игорь Копелян. Окна… Окна… Я бегу… Образина чертит кресты одно за другим, одно за другим… И вот я остаюсь совершенно один на пустынной темной улице. Чудище исчезло. Но страх не проходит. Я чувствую, я знаю, я ощущаю всем своим существом, что позади меня – Она. Я ослаб, у меня нет даже сил бояться. Я хочу бежать, но ноги с трудом, как ватные, отрываются от земли. Я решаю драться, машу руками, обороняясь, но руки наливаются неподъёмной тяжестью. Мне страшно! Боже, как мне страшно! А Она растет, разбухает, увеличивается в размерах. Что это? Она уже выросла до неба, налитые кровью беспощадные глаза светят, сжигая всё вокруг, как два прожектора. Я падаю. Я не двигаюсь. Я понимаю – всё, это конец… И так мне становится тоскливо, так безысходно плохо, что страх уходит, остаются только злость и жгучая ненависть. Да, только злость и ненависть. Иссушающая злость и испепеляющая ненависть. Я ненавижу это страшилище, ее недвижимую безнадёжность, и я хочу уничтожить несущего гибель монстра… Я бросаюсь ей навстречу и наталкиваюсь на гранитный холод ее тела, я колочу неуязвимое тело кулаками, так что разбитые в кровь костяшки пальцев немеют… Но вдруг жалящий смех рассыпается словно пригоршня горошин, раздается звон битого стекла, огромная каменная стена передо мной рушится, превращаясь в прозрачные осколки со смертельно острыми краями, – и вот я, уронив руки, стою над разбитым зеркалом. Я победил Ее… Да, наверное… Но во мне нет опьяняющей радости победы, в душе серый пепел, унылая горечь невосполнимой потери и снова – неукротимая тоска. Смертельная. Тонкая струйка алой крови, извиваясь, как раненая змея, вытекает из-под осколков разбитого зеркала и пачкает мои ноги. Мне больно. О боже, как мне больно! Боль пронзает меня насквозь…
От этой боли я просыпаюсь.
Глава первая
Меня зовут Сергей Копцев. Друзья зовут меня Серёгой, мама – Серёженькой, знакомые девушки – Серёжей. В школе уважительно величали Копом. Коп, по представлениям, почерпнутым из американских боевиков третьей руки, – это нечто невероятно крутое, с округлыми бицепсами величиной с голову годовалого младенца, выдающейся вперед челюстью закоренелого бандита и куриными мозгами, достаточными, чтобы проломить головы паре воинствующих личностей злобного вида.
Впрочем, без ложной скромности – я не вполне соответствую своей кличке. Внешностью меня бог не обидел, за что я ему премного благодарен, но на самом деле я далеко не такой отменный кулинар, как Ван Дамм, и его любимые отбивные с кровью не в моем вкусе. Так, могу вмазать по челюсти, если надо, – кому охота, подходите. Но скажу как на духу, приключения в духе Рембо, Рокки и прочих маленьких гигантов большого экрана оставляют меня равнодушным.
В общем, далек я от идеала девиц со школьной дискотеки – хотя рост у меня выше среднего, но бицепс от трицепса с трудом могу отличить. Как вы уже поняли, на приключения, связанные с опасностью для жизни, меня не тянет, ведь больше всего на свете я люблю покой и хорошую пищу. Меня никак нельзя отнести к тем типам, у которых под задницей сто ежей и все они ползают, – эти ребята плохо спят по ночам, если с ними какое-то время чего-нибудь не случается. Вместо авантюр я люблю завалиться на диван с книжкой и выключиться из повседневности, невнимательно пережевывая бутерброд с повидлом. А еще люблю встречаться со старыми верными друзьями из нашей бригады, а при встрече откушать с ними бутылочку-другую какого-нибудь горячительного напитка из благородных. Вот это – в моем вкусе.
Однако «земную жизнь пройдя до половины, я очутился в сумрачном лесу…» – это старикан Данте сказал про меня. Это прямо-таки сюжет моей истории. Правда, лес покажется кое-кому не столько средневеково-сумрачным, сколько обыкновенным, среднерусским… Но кажется, я забегаю вперед.
Итак, С. Копцев. Холост. Беспартиен. Образование ниже среднего (шутка юмора). Занимался я в своей жизни всем помаленьку – чем только не занимался! – даже приторговывал на рынке женскими сумками «Made in Урюпинск» одно время. И по свету поколесил достаточно, деньжат малость срубил – на пару лет хватит. Трудовая автобиография у меня богатая: шатался по Сибири с разведпартией геологов, ловил рыбу на Сахалине и даже короткое время состоял генеральным директором одного небольшого акционерного общества. В принципе акционерным обществом нашу организацию трудно было назвать, единственное, что мы имели в наличии, – это хорошую бумагу фабрики Гознак и высококачественный цветной ксерокс, но именно благодаря такому скудному инвентарю я сейчас имею возможность жить безбедно. В общем, я, как говорится, свободный художник. Так, ничего серьезного, кое-где пописываю, кое-что почитываю, кое-где подрабатываю… В моем активе, например, одноактная пьеса с названием «Мертвые сраму не имут», в которой герой, с трудом продравшись через заросли цветистых фраз типа «Быть или не быть – вот в чем петрушка!», вскрывает себе вены, произнося нудный тридцатистраничный монолог в духе Джойса. Короче, Шекспир задохнулся бы от зависти, конечно, если бы умел балакать по-русски и связался со мной на предмет «дать почитать».
Жизнь в родном муравейнике еще с малолетства казалась мне на удивление скучной и обыкновенной. В серую муть московских будней всегда хотелось добавить хоть немного перца и соли. Хотелось муската и амбры, ванили и корицы, хотелось белого неба Африки и зелени девственных лесов Амазонки, вечных снегов Памира и голубизны Карибских островов, желтого света лондонских улиц и парижской бурой глины на ботинках. Бурно хотелось, до сладкой дрожи в коленках. А вместо этого – пресный среднерусский суррогат, необходимость бороться за копейку и – скука. Ну тогда я и отправился побродить пару лет по белу свету, деньжат заколотить, чтобы пару лет пожить, не беспокоясь о монете. Бродил, бродил, да так загулял, что вернулся в родные пенаты только через несколько лет – и как будто попал в другую Вселенную.
Вот теперь живу на отшибе большого города, замкнувшись в четырех стенах обыкновенной московской квартиры. Времени у меня навалом, его некуда девать. Некуда размотать эти бешеные 86 400 секунд в сутки. Только и радости в жизни, что, бросив заниматься самоанализом, отправиться, например, к Славке Бешеному, прихватив бутылку белоголовки.
Кстати, Славку Толенкова мы прозвали Бешеным еще в классе восьмом, за то, что он дрался как взбесившийся бык – без оглядки, неистово, яро. Его глаза наливались злостью, он бестолково махал руками, как мельница, не чувствуя боли, ударов, разбитого носа и вкуса крови во рту. Мы уважали Славку за эту способность впадать в состояние почти ритуального транса и прозвали его Бешеным, чтобы отличить от другого Славки, Маленького – так мы называли нашего Гофмана. Славка Гофман был на самом деле небольшого роста, кареглазый, с бурной порослью соломенных кудрей на макушке, в нашей одновозрастной компании он был самым молодым, отставая от нас на целых два года. Поэтому мы и относились к нему как к ребенку – несерьезно, но с тайной нежностью и легкой иронией.
Мы – это наша компания. Двенадцать друзей, двенадцать ухмыляющихся физиономий со старой черно-белой фотографии, двенадцать молодых, полных сил парней, объединенных еще со школы полусмешной-полусерьезной, немного карикатурной затеей. Затеей, которая имела металлический привкус трофейного оружия, найденного в болотах после войны, привкус ветхого мундира из бабкиного сундука, аромат чужого языка, похожего на удар хлыстом, – и острую притягательность запретного плода. Это мы, двенадцать, – Шестая штурмовая бригада, «шутц штафельн».
Днем, в школе, все мои приятели прилежно носили пионерские галстуки или комсомольские значки, активно участвовали в общественной жизни, честно помогали переходить старушкам улицу и вообще выказывали себя примерными учениками и последователями дела партии (а партия тогда еще была, и дело у нее тоже было), но после занятий сбрасывали с себя маски пай-мальчиков, доставали фуражки с высокой тульей и черные эсэсовские мундиры, выволакивали из гаражей старенькие мопеды и новые мотоциклы «ИЖ-Планета» и носились по нашему микрорайону, нагоняя на обывателей панический ужас. Ревели мотоциклы, обдавая случайных прохожих бензиновой гарью, ветер трепал одежду, швырял в лицо пригоршни холодного дождя, блестели лужи, вбирая в себя операционный свет фонарей, а мы мчались по притихшим улицам черной стремительной стаей – грозной, безжалостной, способной на все. И нашу Шестую бригаду боялись все.
«Шестая» – словечко вовсе не для красоты. И вовсе не потому, что на свете существовало еще пять подобных бригад. Нет, мы были тогда, наверное, единственными в своем роде (это сейчас полно молодежных организаций типа гитлерюгенда). Шестая бригада – потому что мы все обитали в Шестом микрорайоне Бирюково и там же боролись с другими подростковыми бандами, охраняя свою территорию от набегов нежелательных гостей. Мы были охраной «своего» микрорайона и «своих» жителей и одновременно – грозой и ужасом всех окрестных обалдуев из Пятого и Седьмого, которые изредка вызывали нас выяснить отношения стенка на стенку, по старинке, но неизменно терпели позорное поражение.
Штурмовая бригада – это название мы откопали в учебнике истории. Так назывались в начале тридцатых охранные отряды молодых нацистов, которые постепенно переросли в первые регулярные подразделения Третьего рейха. Нам нравилось чувствовать себя особенными, не похожими ни на кого крутыми парнями, вот мы и стали именоваться штурмовиками. Словосочетание «шутц штафельн» будоражило кровь, запретные ритуалы фашизма вызывали интерес. Наперекор оголтелой пропаганде, льющейся с экрана, они выглядели страшно и вместе с тем притягательно.
А штурмовой наша бригада называлась вовсе не из каких-либо особых соображений, а только потому, что все тогдашние подростки бредили фильмом «Семнадцать мгновений весны» и засыпали с именами Штирлица и Мюллера на устах. Ничего более привлекательного, чем разгуливание в черной эсэсовской форме и вскидывание руки в нацистском приветствии, мы себе представить не могли. Ни «Майн кампф», ни Ницше, ни Шпенглера никто из нас никогда не читал – тогда нельзя было даже представить, что где-то можно достать эти книги, – зато «Семнадцать мгновений» цитировались нами с любого места и даже с любой буквы.
Между собой мы называли нашу бригаду – «четвертый рейх», смутно припоминая из новейшей истории, что «третий» уже был. Наша команда безоговорочно подчинялась строжайшей дисциплине, и даже фюрер у нас был свой, местный. Правда, должность фюрера из-за обилия желающих покомандовать была выборной, всего на месяц, зато целый месяц в году любой из нас мог вкусить аромат власти, испытать всю тяжесть ответственности за судьбу бригады и насладиться безоговорочным подчинением соратников.
Сейчас мне смешно и немного грустно вспоминать о той серьезности, с которой мы вступили в эту игру. Нам было по пятнадцать, каждый из нас уже хоть раз задумывался над тем, как и зачем он явился в подлунный мир и как победить неистребимую скуку своего существования. Мы нуждались в том, чтобы наше содружество освятилось какой-нибудь тайной, хоть самой завалященькой, и не нашли ничего лучшего, чем поднять, фигурально выражаясь, упавшие в пыль времен черные знамена. Правда, прикрывалась бригада целями важными и даже почти благородными – борьбой со всякими юными отморозками, которые зарились на нашу территорию.
За короткое время команда, которая с трех человек уже увеличилась до двенадцати, дала понять мелким хулиганским ватагам, кто в районе хозяин. Едва только добровольные помощники из числа младших школьников доносили: «Наших бьют!» – как Шестая бригада поднималась по тревоге, одевалась в униформу, садилась в скрипящие кожей седла железных коней и мчалась, разрезая упругий ветер, выяснять отношения с нападавшими.
После одной-двух массовых драк дело уже никогда не доходило до мордобития – едва только издалека слышался мотоциклетный рев, как слабонервные хулиганы из Седьмого микрорайона улепетывали со всех ног, в ужасе бросая на месте преступления отобранный у пацанов магнитофон, футбольный мячик или что-нибудь в этом духе. Совершать подобные мелкие дела бригаде необходимо было для поддержания авторитета среди местных аборигенов, хотя, надо сказать, на самом деле мы были далеко не Робин Гуды.
В общем, команда вела в основном ночной образ жизни, стараясь не раздражать гневливых пенсионеров и ветеранов войны, которым нацистская униформа и свастики на рукавах были как кость в горле. Мало кто знал, что на самом деле скрывается за внешне вызывающим антуражем, на людях демонстрировать профашистские ритуалы было просто опасно – обычно наши ребята выглядели не страшнее участников милитаристской игры «Зарница». Поэтому местные жители не стремились нас сдать в милицию, понимая, не будет нашей бригады – найдется другая шайка, которая, может, будет и покруче, и поопаснее. И вместо скрипящей кожи и мопедов у них будет ножичек в кармане, заточенные отвертки и велосипедные цепи.
Но всё это «дела давно минувших дней, преданья старины глубокой» – а встретились мы снова лет через десять после распада нашей Шестой бригады. Встретились – и все закрутилось!..
Забавно было смотреть, как мальчишки с прозрачным пухом над верхней губой забурели, посолиднели, приоделись в костюмы от Версаче, в галстуки от Дживанши, обзавелись машинами, квартирами, некоторые – умопомрачительно прикинутыми женами, визжащими детьми, счетами в банках, собственными, большими и маленькими, делами и делишками, и в конечном счете все обрюзгли, поскучнели и изрядно постарели. Немного выбивался из общего благополучно-буржуазного фона, кажется, только я один со своим полубогемным образом жизни, своей бородой, вывезенной с Сахалина, и давно укоренившейся привычкой выискивать пышные эпитеты по каждому случаю в надежде вставить их в свой очередной опус.
Наше новое объединение началось так.
Вернувшись в Москву после трехгодичного сидения в тайге (не путать с отсидкой на зоне!), обалдевая от нового, нарядно-европейского облика столицы, я брел по Кузнецкому, широко открыв рот, как робкий колхозник из глубинки, впервые приехавший на Выставку достижений народного хозяйства. Искоса рассматривая в зеркальной витрине потертые джинсы и видя отражение жалких клочков растительности на подбородке, которые еще недавно казались роскошной бородой, я начал понимать, что вид дикого таежного лесоруба диссонирует с современными московскими представлениями о настоящем мужчине. И мне уже хотелось с этим своим видом немедленно расстаться.
Около какого-то сверкающего зеркальным стеклом офиса меня окликнул шикарно прикинутый тип в мягком пальто, шляпе, с кожаным кейсом, по виду – управляющий банка, не меньше. Я с трудом узнал в холеной физиономии, лоснящейся довольством, лисью мордочку Артура Божко. Это действительно был он, все такой же верткий и подвижный как ртуть. Артур оказался главой небольшой преуспевающей нотариальной конторы, расположенной поблизости, за тяжеленной дубовой дверью с золотой ручкой, с вежливым секьюрити при входе. Он был, как всегда, весел, бодр и быстр на решения.
– Серый, ты откуда такой?! Где тебя черти носили, старый бес?! – завопил он, с трудом выискав на моей физиономии те слабые подростковые черты, которые еще хранились в его памяти.
Не веря своим глазам, мы долго хлопали друг друга по плечам, как будто старались выбить из одежды пыль.
– Ты-то, ты-то! – радостно бормотал я. – Забурел, ох забурел!
– А ты, Cepёra! – вторил мне Артур. – Старый пень! Бороду отрастил – ни за что не узнать!
– А наши-то, наши-то где? – восторженно лепетал я.
В ответ Артур весело скалил зубы.
– Да кто где… Разъехались по разным районам, крутятся кто как может… Жены, детишки пошли. У меня двое спиногрызов. И еще тёща – упокой ее господи. Ну и жена, конечно… Короче, жизнь не останавливается.
– Ну надо же! – изумлялся я. Пока я шатался по задворкам империи, думая, что здесь, в родных пенатах, всё осталось по-прежнему, эти парни времени даром не теряли. – Черт, интересно на наших посмотреть! Надо бы встретиться, Артур! А?
– Неплохо было бы. – Артур задумался на какую-то долю секунды. – Слушай, есть идея! Колька Ломакин недавно ресторан открыл, классное заведение, уютный подвальчик, музыка, французская кухня, а обслуга!.. Движение бровей понимают! Я недавно был в Париже, забегал поужинать в знаменитое кабаре «Лидо». Так вот я тебе скажу, это «Лидо» – гнусная забегаловка по сравнению с Колькиным «Петухом», почти как грязная рюмочная около вокзала по сравнению с «Прагой». Повар у него – настоящий француз, такое майстрячит, что хочется превратиться в один огромный желудок! А какие у него девчонки в кордебалете – у!
– Какие? – заинтересовался я.
– Буфера – во! – Артур выставил локти, как будто обхватил руками большой арбуз. – Из одежды только перья на голове. И номера телефонов свои дают свободно, без комплексов…
– Хочу! – закричал я. – И немедленно! Ну вы тут барствуете!
– Да уж, не стоим на месте, сам понимаешь, крутимся, крутимся… Да я и сам, скажу тебе, не бедствую…
Я посмотрел на его зачинающееся кругленькое брюшко, галстук с мелкими желтыми тараканами по красному полю и понял, что Артур не врет. Да и зачем ему врать?
– Короче, замётано, – тряхнул мою ладонь Артур. – Вот классно будет, если наша компания снова склеится! Как там это дело называлось?.. Ну, помнишь, на чердаке еще собирались…
– Шестая бригада, – сказал я.
– Во прикол!.. Да, были дни веселые… Ну ладно, бегу – дела. До встречи!
– Пока.
И, махнув рукой, Артур погрузился в белую «Волгу», взревел мотором, и вскоре его шарабан исчез в плотном потоке машин.
Если обратиться к историческим истокам событий, то бригаду сколотили мы трое: Игорь Копелян, Эдик Савоськин и я. В мельчайших подробностях я помню, как это было…
Еще недавно в каждом спальном районе столицы находились целые кварталы домов, полностью заселенных рабочими, которые лет за двадцать выслуживали прописку и квартиру, – короче, лимитчиками. После окончания школы детишкам из рабочего района открывалась прямая дорога во всевозможные ПТУ и СПТУ, пополнять ряды пролетариата, а до этого момента они убивали время тем, что, объединившись в мелкие банды, стреляли мелочь у детишек и распивали «Жигулёвское» у фанерного ларька за рынком. Естественно, после пива ребятам хотелось подвигов. Перевернутые скамейки в детском садике и пара расквашенных носов – ерунда, конечно, но если нос вдруг оказывается твой, то начинаешь испытывать законное желание возмездия. А как справиться со стаей в одиночку? Давно в нас уже зрела мысль объединиться в защиту собственных носов и кое-чего другого.
Особенно гремела в нашей округе бригада Касьянова – Касьяна, или Косого, как мы его пренебрежительно называли. Касьян прославился тем, что за свои неполные восемнадцать успел сделать уже две ходки на зону и несколько сизых наколок на плече – надпись «ЛОРД» («легавым отомстят родные дети») и двуглавого орла, похожего на внезапно раздвоившуюся курицу из бирюковского универсама. Глаз Касьяну подбили еще в детском возрасте, кажется, камешком в песочнице, но об этом как-то не принято было говорить – в бригаде Косого считалось, что их главаря изуродовали охранники на зоне, и это казалось несомненным признаком мужественности.
Банда Касьяна наводила ужас на окрестные дома своим беспредельно наглым поведением. Место их ежедневного сбора находилось обычно в детском садике, но, когда Косого и его приятелей выкуривали оттуда дружинники, Касьян со товарищи перемещался на чердаки. Именно из-за чердака мы с ним и схлестнулись.
Куковали мы как-то на крыше чердака нашей девятиэтажки среди голубиного пуха, летающего в раскаленном воздухе, на горе прелых вещей и порванного картона, который натащили сюда бомжи. Солнечный луч отвесно спускался через прореху в крыше, и в его столбе парили колеблемые горячим июльским воздухом пылинки.
Чердак всегда был излюбленным местом наших встреч. Дома гундели вечно недовольные предки, дома ни выкурить сигаретку, тем более косячок, ни перекинуться в картишки, ни побазарить на вечные темы без риска нарваться на вечную присказку раздраженных родителей: «Учились бы лучше, чем целыми днями ваньку валять». Родители хронически не понимали, что лето и каникулы созданы именно для того, чтобы бездельничать. Не ботаники же мы, в самом деле, чтобы протирать штаны за пыльными учебниками за девятый класс, благополучно канувший в Лету. Впрочем без дела нам было довольно скучно. Ну сходили пару раз на рыбалку, ну сшибли стольник на разгрузке вагона с сигаретами, ну искупались пару раз в холероопасном пруду в парке – ну а дальше-то что? Скучно нам было… Ну и выползли мы на крышу позагорать.
Солнце жгло спину. Раскаленное железо плавило пятки сквозь подошву легких матерчатых туфель. Облака наваливались на крыши, цепляясь мягким брюхом за иглу телебашни. Город плавал где-то внизу, в сизой приторной дымке, нехотя ворочаясь, как разбуженный динозавр.
Когда дело было уже после обеда, на чердаке послышались странное кряхтение, мелодичный звон бутылок и чьи-то сиплые матюки. Мы глянули через чердачное окно вниз – это был Косой со своими собутыльниками. Они явно готовились к ночной пирушке с девицами: притащили ящики с пивом, жратву, старый транзистор и ворох тряпья, чтобы было на чем поваляться. Такой расклад нас не устраивал. По негласному уговору между окрестными пацанами этот чердак был железно наш. На чужие мы не лезли, но и на свой не пускали. Здесь на гвозде, вбитом в стропила, висела старенькая гитара, на которой до распухших пальцев мы упражнялись по вечерам. Здесь мы обычно обсуждали свои дела и скатывали домашку по алгебре. Здесь мы порой пробовали запретных сладостей жизни – курили и пили красненькое, здесь же скрывались от опеки предков и жалились друг другу на жизнь…
– А ну, брысь отсюда, малявки, – цыкнул Косой, увидев наши хмурые физиономии. – Чтоб я больше вас не видел.
– Да пошел ты! – завелся с пол-оборота Игорь Копелян. – Сами катитесь отсюда, пока целы. Это наше место!
Игорь вообще-то по жизни был довольно спокойный парнишка, но тут его кавказская натура не сдюжила, и он отчего-то взъелся. Может, оттого, что его тыл прикрывал Эдик Савоськин с его метром девяносто и вторым взрослым по самбо.