Как стать искусствоведом

Представь себе, дорогой читатель, просторный и хорошо освещенный интерьер музея современного искусства накануне вернисажа. На стенах, на полу и подвешенные под потолком – всюду стоят, светятся и даже слегка вибрируют объекты самого разного вида и размеров – произведения современного искусства.

Чем это не сцена модного театра с высокотехнологичными декорациями? А ведь это она и есть, не зря так прижилось выражение «арт-сцена». И актеры-художники имеются, и режиссеры-кураторы, и анонимные рабочие сцены, да и закулисье с интригами существует – всё как полагается. Пьесы здесь разыгрываются самые актуальные, причем наиболее продвинутых авторов, с серьезным бюджетом и большими ожиданиями, но и грандиозные провалы здесь также случаются. Вот почему вниманием зрителей арт-сцена не обделена, и мы это знаем по себе – следим за премьерными показами, новыми именами и модными направлениями в искусстве. А вот действующие лица мало известны широкой публике, поэтому присмотримся к ним внимательнее, они уже начали появляться на нашей арт-сцене в главе-пьесе «Вернисаж».

Вернисаж

Пьеса в одном акте и пяти сценах

Входит столичный искусствовед Василий Наварский – флегматичный мужчина зрелых лет в клетчатом пиджачке в сопровождении нервной дамы неопределенных лет, одетой во всё черное – нестоличного искусствоведа Варвары Бурсиловой.

Бурсилова (оживленно): Я тут привезла флешку с разными проектами наших художников, показать Вам хочу.

Наварский (устало): Не люблю я слово «проект».

Бурсилова: Да Вы что? А что теперь, так сказать, в тренде?

Наварский: Социалочка подтянулась, актуальные тоже… Хотя и это уже…

Бурсилова: А что посоветуете здесь посмотреть?

Наварский: Любишь голых старух? Там, в последнем зале такой страйт черно-белый…

Бурсилова: Ну, не знаю… Я последнее время не всегда чувствую, что именно…

Наварский: А я последнее время что-то ничего не чувствую.

Появляются двое: редактор журнала Викентий Упоров в модном шарфике и арт-эксперт Роберт Спец в широком фраке.

Спец: Что, Моисеич, опять порнуху показываете?

Наварский: Да что ты там не видел, Робик? (Здоровается со Спецем за руку, с Упоровым слегка раскланивается.)

Упоров: Очень рад видеть! Значит это Вы экспозиционный дискурс скорректировали, Василий Моисеевич?

Наварский (морщится): Не люблю я слово «дискурс». Эти ваши термины годятся только для возбуждения аспирантш.

Упоров хихикает. Варвара, оказавшаяся в стороне, незаметно уходит по анфиладе залов.

Наварский: Кстати, познакомьтесь, наша коллега из… (Оглядывается.) Ушла.

Спец: Пойду голых старух смотреть (уходит вслед за Варварой).

Упоров (Наварскому): Вот, может, напишете нам об этой выставке в ближайший номер, Василий Моисеевич? Давно ждем чего-нибудь от вас.

Наварский: О великих писать надо! А настоящих буйных мало! Вот старый конь борозды не портит. Видал, что Марьяна показала на Арт-Москве?

Упоров: Конечно, мы про это писали. Витальность, конечно, поражает, экспрессия включенности, нарратив…

Наварский (перебивает): Да, я так пить уже не могу! Семьдесят ей справляли недавно. Муж ее моложе лет на двадцать, любовь у них, секс, всё как надо, дерутся иногда. Вот где витальность!

Упоров: Он художник, кажется?

Наварский: К сожалению. Вместе выставляются, куда деваться…

Упоров: Так напишете?

Наварский: Не знаю… Ее последние серии – будто плохо копирует саму себя.

Оба удаляются по анфиладе, слышен уговаривающий голос Упорова.

Появляется коллекционер Ефим Берзоев в зауженных джинсах и футболке с неприличной картинкой. Он находит взглядом одно из произведений, выглядящее как большой черный скворечник, подходит к нему и читает этикетку. Появляется такелажник Валера с небольшим свертком, меланхолично идет мимо, глядя в экран мобильного.

Берзоев (Валере): Молодой человек, кто здесь куратор?

Валера (на ходу): Э-э… Федоров вроде, наверно.

Берзоев (обернувшись к произведению): Здесь надо исправить этикетку, с кем поговорить? И освещение надо сделать по-другому.

Валера тем временем уходит.

Берзоев (себе под нос): Как знал, что не подпишут… Зачем я связался! Что мне этот говномузей…

Появляется куратор выставки Михаил Федоров – бледный молодой человек сорока лет в нелепо сидящем пиджаке.

Федоров (говорит по мобильному): На хрена, Валера?! Это часть инсталляции была! Срочно на место ее! Не-е-ет, ты просто спиз… (Замечает Берзоева.) Короче, тащи обратно! Всё! (Убирает телефон.) Ефим Серафимович! (Берзоеву.) Очень рад! Видели уже?

Пожимают руки друг другу. Берзоев, не отпуская руку Федорова, подводит его к «Скворечнику».

Берзоев: Миша, ну мы же договаривались. А здесь что написали?

Федоров: Ефим Серафимович, я выше головы не прыгну! Запрещено нам владельца указывать на этикетках. Смотрите: нигде нет владельцев, нигде (обводит зал рукой).

Берзоев: Но ведь особый случай, Миша! Сусликов ведь на открытие собирался, что я скажу? А свет какой, сам посмотри!

Федоров: Я еще вчера софит сказал поменять! Ну, Валера! (Достает мобильный, набирает номер.) Сейчас сделаем, это быстро! Ефим Серафимович, я на фуршете вас найду, обязательно!

Федоров с трубкой около уха быстро уходит в те кулисы, откуда пришел.

Берзоев пытается немного поправить «Скворечник», слегка поворачивает его, раздается резкий треск. Берзоев отдергивает руки и отходит на несколько шагов. Тяжело вздыхает и уходит по анфиладе. «Скворечник» покачивается. Вдалеке слышны веселые звуки начавшегося фуршета.

Из анфилады появляется Роберт Спец, которого догоняет практикантка Соня Пылкина – девица средних лет в свитере до колен и берцах.

Пылкина: Роберт Гербертович, а как Вам тот голландский художник, в музее выставка была в прошлом году?

Спец: Говно.

Пылкина: Да нет, Вы меня не поняли, другой: тот, который инсталляции привозил, общительный такой?

Спец: Говно.

Пылкина: Подождите, Роберт Гербертович, я ошиблась, он из Финляндии был, помните?

Спец (с подъемом): А-а-а, этого отлично помню: говно!

Пылкина (после паузы): Ну что Вы так! Я вот его стратегию рассматривала в контексте треугольника Фреге-Гумбольдта, и Василий Моисеевич мою статью одобрил. Мне бы еще побольше найти по межгендерной проблематике, вот как тот монохром в последнем зале. Вы же видели?

Спец: Да, мерзкие старухи. Было такое в Гудзонской школе лет тридцать назад… Вон, лучше посмотри, что Федоров здесь повесил (показывает на «Скворечник»). Совсем ополоумел, галерейная вещь!

Пылкина подходит к произведению, которое еще покачивается, и рассматривает его. Спец тихонько уходит. С вернисажа возвращается Наварский, читает что-то в айфоне.

Пылкина: Василий Моисеевич!

Наварский: Что ты, Сонечка? Сходи туда, там «Просекко» наливают.

Пылкина: Я хочу спросить…

Наварский (перебивает): Ни одного поцелуя без любви, запомни!

Пылкина (улыбается): Это я помню! Василий Моисеевич, скажите, какая главная задача современного искусства?

Наварский: Главная задача современного искусства – совместить наконец-то фуршет с катарсисом!

Наварский уходит довольный собой и записывает сказанное в айфон. «Скворечник» издает внезапный треск. Пылкина дергается и поворачивается на звук.

Входят Бурсилова и Федоров.

Федоров (продолжая разговор): Вот это, кстати, я и хотел показать.

Подводит Бурсилову к «Скворечнику», Пылкина оглядывается на них.

Федоров: Это Соня, вы знакомы? Это Варя, наша коллега из…

Бурсилова (перебивает): Да это в сущности и неважно – откуда я. А с Соней Вы нас знакомили уже.

Пылкина: Да, мы знакомы по конференции. У Варвары доклад был гениальный!

Бурсилова: О! Приятно.

Федоров: Простите! День сегодня, сами понимаете. Вот, смотрите – классный объект, думали, он с подсветкой, а оказалось – аудиальный, трещит, зараза!

Пылкина: Да, вот прямо сейчас он трещал, это же антропология, Леви-Стросс, шаманизм!

Федоров: Соня широко берет, по дискурсу! Но штука хорошая, только владелец – зануда, фамилию ему на этикетке!

Бурсилова: Цвет интересный.

Пылкина: А почему, Варя, Вы все время ходите в черном? Межгендерной проблематикой интересуетесь?

Бурсилова (оживленно): Я ждала этого вопроса!

Черный «Скворечник» резко вздрагивает, трещит и с грохотом падает на пол. Свет в залах гаснет. Слышен голос Федорова: «Ё-моё! Дискурсом накрылась вся проблематика!»

Занавес.

Теперь, дорогой читатель, вспомним действующих лиц этой пьесы. Все они (кроме такелажника Валеры) так или иначе зависят от искусствоведения. Широкие и узкие специалисты, начинающие практиканты и завершающие эксперты, галеристы и коллекционеры – на все эти амплуа арт-сцены вправе претендовать тот, кто станет искусствоведом. Искусствовед может пробоваться на любые роли в этой пьесе и даже последовательно играть несколько из них. Мысленно попробуйте себя в тех ролях, что вам приглянулись. Представьте другие акты этой пьесы, других персонажей и сюжетные повороты, пофантазируйте. Здесь есть из чего выбирать, арт-сцена ждет своих новых героев!

Куратор – не должность, не звание и не призвание. Это – обязанность. Обязанность сделать выставку, организовать конференцию, подготовить встречу и так далее. За солидным римским словом, увы, особой весомости не наблюдается. Чтобы стать куратором, даже не нужно образования и опыта. Куратора назначают для того, чтобы знать, кто виноват. Независимо от того, что произошло.

Вильям и Антуан

Он всё затмил.

То есть: я зашел в отдел и – ничего больше не вижу, поскольку вальпургиническое цветное пятно въехало в мою сетчатку. Произошло визуальное ДТП. Бах! – и вылезай разбираться. Причем это пятно – живой человек с фееричной растительностью в районе головы. Одежда на нем слоями, как будто в гостинице оставить побоялся или мерзнет, а взял с собой только летнее. Я как-то мимо аварийного участка пробрался, проморгался и пытаюсь про «чего хотел» вспомнить.

Ко мне В. Г. подходит: «Видал, говорит, фрика? Пойдем, познакомлю». Подводят меня, мы раскланиваемся, и эта разноцветная катастрофа мне представляется, причем на чистом русском языке: «Вильям». Ну, я, без раздумий: «Антуан» (вот подумать мне иногда не мешает!). И взрыв палитры, назвавшийся Вильямом, сразу встрепетал и спрашивает: «Вы из Франции? Парле… Сэ муа…» – и что-то еще, непроизносимое при моем немецком акценте. В общем, как оказалось, это действительно натуральный Вильям по фамилии Бруй. И приехал из Франции обратно к нам со своим покоряющим мир творчеством в виде выставки у нас в музее. (Кстати, что-то последнее время с фамилиями у художников: Бруй, Плющ, Дрозд. А еще есть Борщ, Орел, Циркуль… Я уже про псевдонимы типа Ростроста и Нибиру не говорю. Впрочем, фамилия Бруй очень хороша как рифма. Для частушек: «А у нашего Бруя искусства было очень много».)

Потом уже, за чаем, я у него спрашивал про технологию кручения того, что у него находится в промежутке, на равном расстоянии от тех мест, где у остальных растут рога и усы. И он рассказывал и показывал, что можно это наматывать на уши и так делать подтяжку лица, а присутствующие дамы выразительно молчали. Как он вовремя однажды проснулся, когда его малолетняя дочь уже занесла над его особенностями тяжелые ножницы (перед этим ребенок укоротил хвост кошке).

Наконец-то было куда надеть мои вишнево-розовые штаны! И не только мне – в цветовую воронку, образованную шляпой Бруя, засосало всю пеструю часть Питера. Всё, что казалось стыдно или марко в другие места, здесь смотрелось скромненько-неброско. Был даже один подбруйщик в недобруйной шляпе, но его неотчетливость полностью искупала спутница – роскошный самодвижущийся торт в покрывалах с бахромой и букетом, который оказался не частью платья, а букетом…

Это я о чем? – Мы открыли выставку Вильяма Бруя. Он был в этом городе последний раз почти сорок лет назад, в 1970-м. Довольно много людей тогда его последний раз и видели, и пришли сейчас (настоящих бруйных мало). И он всех приглашал и пригласил. Брую даже дали некрупную золотую медаль за вклад. Прямо на открытии на ступеньках Мраморного дворца, и на следующий день он носил этот пиджак уже омедаленный. Пока Боровский говорил речь, Бруя накрыло «Русским хлебом» пару раз, то есть реклама спонсора от ветра потревожила шляпу вместе с головой. Бруй сказал, что он сорок лет ходил по пустыне и пришел обратно, в Египет. Египтяне устроили овацию, не вникнув в описание бруевского маршрута, и впитались в залы выставки…

Далее перехожу на пунктирный стиль. Художник Леня Б. вместо «привет» сказал мне: «И какого еще Бруя вам надо?!» Банкет был сидячим в белом зале дворца по спецпропускам. «Русский хлеб» оказался теплой водкой в настораживающих количествах. Уже насторожившиеся на стороне как-то сразу устроили танцы. Ну, по крайней мере, им-то казалось, что это танцы. Девушка с альтернативной внешностью обнялась с мальчуганом без носков, что подчеркивали закатанные брючины. Девушка была украшена повядшей сиренью и съемками у раннего Сокурова. Ее кавалер отличился позже, старательно пытаясь побить партнершу.

Художница Ольга Т. пришла в такой шляпке… В общем, у нее на голове была застеленная двуспальная кровать с ночничком и подушечкой. От таких шляпок у самого Филиппа Трейси может трейснуть. Что у трезвого на голове… Пели «Чемпионки мира» и ставили фонограмму Хвоста, который посвятил Брую стих, который тот потерял вместе со сборником Хвоста на вернисаже. «Русский хлеб» оказался всему голова. Пришел Влад Монро в форме небесного хунвэйбина, надел темные очки и стал похож на заслуженного муравья. Лера была так прекрасна в вечернем платье, что я это понял, только когда сказал ей это. И – если бы только это…