Марш экклезиастов
- -
- 100%
- +
Авторы признательны Дмитрию Быкову за расшифровку и подготовку к печати стихов из новой чёрной тетради.
Не будем цепляться за жизнь,Забудем о слове «пощада»,И рифмы не будем искатьДля жизни: ей рифмы не надо.Мириться устала душа,Пружинить устала рессора.Не всякая жизнь хороша.Да здравствует добрая ссора!Когда назревает разрыв,Не станем молить об отсрочке.Соблазн многоточий забыв,Поймём преимущество точки,Падения праздничный взлётИ гордого люмпена навык.Увидит – сама приползёт.Но лучше без этих поправок.Довольно! Прославим отказОт муторной, мусорной тяжбы,Похерить которую разПочётней, чем выиграть дважды!Довольно мирить полюса,Не станем искать компромисса —Улисс был большая лиса,Но Гектор был лучше Улисса.И если за нами придут,Не станем спасаться в подвале —Довольно мы прятались тут,Пока нас ещё не искали.Посмеем однажды посметь.Пускай оборвётся цепочка:Наш выбор – красивая смертьИ смерть некрасивая. Точка.Не стоит смущаться душеЛегендой про выси и дали.Что будет – всё было уже.Чего мы ещё не видали?Нам нечего здесь прославлять,Помимо цветов или пташек,Нам некого здесь оставлять,Помимо мучителей наших.Не будем цепляться за жизнь,Когда на неё замахнутся,И рифмы не будем искатьДля жизни: и так обойдутся.Пока же расставлена снедьИ лампа в бутылку глядится —Не будем цепляться за смерть.Она нам ещё пригодится.Дмитрий БыковМарш экклезиастов
В фильме должно быть начало, середина и конец – но необязательно именно в этом порядке.
Жан Люк Годар– Чепуха, – отрезала леди Мод. – Чтобы лев тебя не тронул, надо только не показывать испуга и смотреть ему прямо в глаза.
Том Шарп «Блотт в помощь»Долгая жизнь имеет свои преимущества. Так, например, я выяснила, что помимо экзистенциального ужаса и экзистенциального отчаяния существуют экзистенциальное веселье и экзистенциальная отвага.
Д. Х. Шварц «По следу орла»ПРОЛОГ
Всё случилось так внезапно, банально и буднично, что никто ничего не понял, а когда понял, всё уже случилось, и было поздно что-то менять, отменять, начинать заново – просто потому, что ничего нового теперь никогда не будет и вообще ничего не будет, и разве что только из расчёта на чудо можно попытаться спасти то ничтожно малое, что нуждается в спасении.
Ему уже приходилось – страшно давно, в какой-то другой, забытой, неведомой жизни, – вот так же кого-то откуда-то выводить, стены горели, глаза выедал дым. Он забыл, кого он выводил и чем кончилось тогда. Ему приходилось и по-другому: бросать своих в руках врагов и бежать за помощью. Опять же – трудно было вспомнить, кого он бросал и кто были враги. Прошло много тысяч лет и несколько разных жизней.
Бугристое буро-лоснящееся небо стремительно валилось вниз, и казалось, что только сотни вибрирующих от немыслимого напряжения молний, как колонны, поддерживают его запредельную тяжесть, и что вот-вот они подломятся, и тогда настанет конец всему. А в центре неба, как раз над вершиной холма, в небе намечалось какое-то розовое сияние, будто сферы горние раскалились от этих молний и просвечивали сквозь мглу.
Наверное, всё это гремело, ревело и скрежетало, но почему-то главным звуком мира был странный слабый шелест или шорох, от которого сводило скулы и вставала дыбом вдоль хребта отсутствующая шерсть. И что-то странное происходило с глазами: не было ни тумана, ни дыма, и предметы вдали вырисовывались вполне отчётливо, – но вот то, что вблизи, казалось бесформенным, мутным, неясным. Чем ближе, тем мутнее.
Он не знал, что видели глаза спасаемых. Женщина время от времени робко и слабо дёргалась, мужчина шёл спокойно.
Так же спокойно – ничего не заметив? – они перешагнули через мертвеца. Кажется, это был кто-то из крылатых стражей, сбитых молниями с неба. Труп был изломан и опалён чудовищно.
Стены домов старого города осыпались, разваливались, ползли, словно сложены были из мокрого песка. Вероятно, та сила, что поддерживала их невероятное кружевное плетение, утрачивала себя, то ли погибая, то ли вытесняясь какой-то иной, невыносимой, чужеродной силой – центром которой было то самое светящееся пятно в бугристом небе…
Он уже видел впереди контур городских ворот, когда эта сила обратила свой взгляд на бегущих. На таких маленьких бегущих.
Земля качнулась.
Земля качнулась, и по ней зазмеились трещины. Каждый кусок мостовой стал маленьким плотом, плывущим по добела раскалённой лаве. Нужно было прыгать с плота на плот, удерживая в руках спасаемых – которые, похоже, всего этого не видели ни черта.
Улица, которая и прежде-то уже походила на проход среди мусорных куч, превратилась в проход среди пылающих мусорных куч – только пламя было необычным: серым, серо-синим, местами чёрным. Земля качнулась вновь, и узкая дорожка начала скручиваться, как скручивается в огне кожаная подмётка.
И он вдруг впервые испугался, что может не дойти.
Чёрное пламя обжигало. Какая-то горячая труха сыпалась сверху, резала глаза. Дышать стало нечем.
Он оглянулся. Розовое пятно стало багровым, выпятилось – теперь оно скорее походило на готовый прорваться гнойник. Гнойник в небе.
Когда он снова посмотрел вперёд, то чуть не закричал: проход исчез. Не было ни улочки, ни огня, ни ворот – была распахнутая дыра в ничто. Дыра, обрамлённая какой-то жуткой трясиной.
И только потом он увидел тропинку – узкую, в ладонь. Она вилась как раз между дырой и краем трясины.
Ну, ёшкин кот…
Он рывком забросил женщину на плечо, мужчину сунул подмышку. Они возмущённо брыкались, женщина вдобавок царапалась. Тропинка плясала под ногами, как слабо натянутый канат.
За спиной развернулся дикий сполох – и всё вокруг сделалось жёлтым и чёрным. Он не рискнул обернуться, но мир начал сам проворачиваться под ногами.
Нужно было бы найти зацепку взгляду, точку на горизонте, к которой стоит стремиться – однако всё рушилось, сползало, растекалось. Трясины рая, подумал он. Что ж вы наделали, мудрецы недалёкие, маму вашу г'рэць…
Ворота появились мгновенно, чёрное чугунное кружево. Только что не было ничего. За воротами тоже клубились тучи, но это были обыкновенные тучи. Обыкновенные грозовые. Из них будет лить дождь или бить град.
Он боялся, что ворота окажутся закрыты и тогда всё напрасно, но нет: кто-то из стражей успел – до того как умереть (он уже не сомневался, что умерли все или почти все) – снять с ворот заклятное слово. Многотонная створка отъехала, когда он просто нажал на неё плечом.
За воротами начиналась дорога, мощённая гранитными плитами. По сторонам дороги штормило ковыли – высокие, человеку по плечо. Дикий свет, прилетающий из-за стен, делал ковыли жуткими – цвета морских глубин.
Туда, на дорогу, к ковылям – он и выбросил спасаемых. Они тряслись от унижения и страха, маленькие, почти голые – носители божественной искры… Из-за пазухи он выудил чашу и, размахнувшись изо всех сил, зафитилил ею куда-то далеко, подальше отсюда, к самому горизонту.
Потом повернулся.
Город как стоял, так и стоял на своём месте, но теперь это был мёртвый город, из которого заживо выдрали душу. Мерцающие стены домов оказались просто стенами, в хрусталях окон плясали отблески серого пламени. Деревья уронили листья и превратились в уголь и медь. Пляшущие камни замерли в диких позах, ручьи-тротуары остекленели. Дворец на холме горел, и самые высокие его башни таяли и оплывали, как свечи.
А над всем этим, прикрываясь клочками дыма и обрывками туч, плавало что-то бесформенное: то ли комок змей, то ли медуза со щупальцами, то ли гнездо длинных плотных смерчей… Ну, подумал он, иди сюда, иди, жираф ты в жопу изысканный!..
…И опять какая-то хрень происходила со зрением, глаза застилало, и что угодно можно было принять за что угодно…
Он вынул из ножен огненный меч, взмахнул им в воздухе несколько раз, чтобы как следует прогреть, – и встал в воротах.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
1
Лошадь посередине неудобна, а по краям опасна.
Ян Флеминг– Мы поднимаемся?
– Нет! Напротив! Мы опускаемся!
– Хуже – мы падаем!
– Попробуйте посильнее нажать кнопку!
– Там что-то происходит!
– Вроде бы пошли вверх?
– Нет!
– Это же волна! Идёт волна!
– Сейчас накроет!
– Смотрите: море отступает!
Всё покрыл властный голос:
– Заткните дыру! Мне мешает ветер!..
Эти слова слышались на высоте четвёртого этажа барселонского отеля «Каса дель Соло» 18 мая 2004 года, около одиннадцати часов дня.
Все, разумеется, помнят жестокую бурю, разразившуюся в том году накануне годовщины искушения Блаженного Августина. Барометр упал до 700 миллиметров, а термометр – до нуля, а временами и ниже. Страшный норд-вест дул, не утихая, с 18 по 26 мая. Он произвёл невиданные опустошения в Европе, Африке и Азии, на полосе в тысячу восемьсот километров – во Франции, Испании, Марокко, Ливии, Египте, Израиле, Саудовской Аравии, Йемене и Ираке. Разрушенные города, вырванные с корнем леса, берега, опустошённые нахлынувшими горами воды, сотни кораблей, выброшенных на берег, целые области, разорённые смерчем, всё сметавшим на своём пути, тысячи людей, раздавленных на суше или поглощённых водой, – вот последствия этого неистовствовавшего урагана. Даже для привыкших ко всему обитателей взбесившейся планеты Земля это было немного чересчур…
Но вернёмся в кабину лифта, застрявшего на высоте четвёртого этажа. Лифт был не из тех, что носятся стремглав меж этажами, подобно челноку исполинской ткацкой машины, – а из тех, что как бы ползают неторопливо по стенам зданий, обычно не слишком высоких. Весь из прозрачного пластика, он являл собой ненадёжную защиту шести своим пассажирам. Градины величиной с хороший булыжник неслись горизонтально и разрывались на стенах, как гранаты; немногие уцелевшие окна время от времени добавляли в общий оркестр бури фиоритуры разлетающегося стекла. Молнии хлестали над крышами; гром ревел непрерывно, подобный артиллерийской канонаде. Тучи, кружась, спускались всё ниже, грозя раздавить собой хрупкие здания. Не было видно земли, а только невнятное шевеление тьмы, происходившее где-то внизу. Со стороны моря, плохо видимого за ливнем и ураганной мглой, исходила какая-то чудовищная угроза, перед которой люди замирали и немели, уподобляясь мягким съедобным тварям под взглядом беспощадного хищника. Вдруг сделалось светлее: низкие стремительные тучи пролетели, и над побережьем воздвигся исполинский купол, как бы подсвеченный сверху; это сияние не освещало ничего, кроме самого купола, – напротив, сгустив тьму над землёй. Кажется, полетел снег. Гром, наверное, стих – но то, что пришло ему на смену, было ещё страшнее. Это был невыносимый звон, будто облачный купол являл собой исполинский колокол…
– Заткните же наконец дыру! И дайте другую зажигалку!..
…А ведь начиналось всё очень мирно! Чертовски мирно для места, где, по утверждениям жёлтой прессы, сконцентрировались нынче все тёмные силы Вселенной, вся мировая закулиса. Заявленные антиглобалисты, к разочарованию полицейских, на митинг так и не сползлись – надо полагать, не решились. Или приходили в себя после вчерашнего шабаша с ведьмами…
Короче говоря, четвёртый день работы Первого Всемирного Конгресса Тайных обществ не предвещал ничего сверхъестественного. Были объявлены доклады по секциям: хранителей утерянного Грааля, истинных кабаллистов, «Трёх волхвов», новых храмовников, алхимиков, «общества Рагнарёк», – а также семинары историков-оккультистов, конспирологов-теоретиков и укротителей джиннов. Потом предстоял обед, после обеда – итоговая пресс-конференция, свободное время, а затем праздничный банкет, на котором ожидалось что-то такое, о чём никто толком не знал, а предсказатели закатывали глаза и отмалчивались. По слухам, Папа Римский в прямом эфире собирался принести ведьмам извинения за былые эксцессы…
Похоже было на то, что основная масса конгрессменов проманкирует всеми мероприятиями, предшествующими банкету: после вчерашнего шабаша сил ни на что конструктивное не осталось. Собственно, и с пляжа, где в ночь состоялось центральное событие Конгресса, вернулись пока ещё далеко не все…
Шутки шутками, но не только для журналистов, а и для подлинных организаторов Конгресса ночной шабаш был главной сферой приложения сил. Эффектные фокусы, невразумительные умствования и скандальные заявления никого, в сущности, не интересовали – а вот в невольном разгуле, при всей его неловкости и несуразности, подчас проявлялись стихийные таланты, – и, чем чёрт не шутит, могли по неосторожности засветиться те, кто тёмными силами себя не называл, но – являлся.
В общем, должно было произойти то, ради чего, собственно, и заваривалась вообще вся эта потусторонняя густая барселонско-гурьевская кашка.
Брюс[1] нутром чувствовал неладное – недаром же третью ночь проводил на местном кладбище, блуждая в лабиринтах древних захоронений. На него вроде бы уже перестали обращать внимание, но сначала вышел конфуз: горланящего в полночь на кладбище дикие песни старого кощуна препроводили в полицейский участок, а он возьми да и окажись миллиардером и генеральным спонсором Конгресса…
На вопросы Николая Степановича Брюс отвечал рассеянно, туманно, по преимуществу цитатами из старых мудрецов, и смотрел куда-то мимо.
К завтраку он не вышел, зато на его имя приволокли счёт за покупку на коммерческой основе десяти литров консервированной крови. Костя, слегка офигев, но не дёрнув ни мускулом лица, счёт оплатил…
За столом в почти пустом зале собрались сам Николай Степанович, Аннушка, Костя, сильно обгоревший под испанским солнцем, и индеец Армен, которому солнце было нипочём. Костя вышел уже в малые таинники и кастеляны ордена «Пятый Рим» и сделался правой рукой Николая Степановича, великого таинника и маршала оного ордена. Армен и его оставшийся в Москве брат-близнец Пётр, несмотря на младые года, уже вот-вот перестанут ходить в учениках – дела им достались такие, что в пору опытным бойцам былых времён…
– Как я понимаю, опять пустые бдения? – констатировал Николай Степанович.
– Ну… – Костя описал вилкой плавный зигзаг. – В общем, да. Всякие мелочи – ничего нового и ничего необычного.
– Я бы даже сказал – подозрительно мало всего, – медленно проговорил Армен, разглядывая салат с мидиями. – Как будто всё интересное специально убрали. И, дядя Коля… может быть, это мой глюк – но мне всё время мерещится взгляд в спину. Причём не прямой, а как бы издалека и искоса. Но, может быть, это из-за того, что вообще тревожно…
– Ты знаешь, Арменчик, – сказала Аннушка, – а мне ведь тоже мерещится такой вот взгляд.
Все посмотрели на неё. Всем было известно, что супруга маршала начисто лишена каких-либо сверхчувственных и прочих подобных способностей. Многолетние попытки научить её хотя бы гадать на картах так ни к чему и не привели. Непробиваемое здравомыслие, вздыхал Николай Степанович. Аннушка досадовала, хотя и не подавала виду. Для Ордена, впрочем, такой человек был достаточно полезен: будучи полностью в курсе всех дел, но получая информацию о событиях в мире исключительно по обычным каналам, она служила своего рода детектором, измерительным прибором, этаким кронштадтским Ординаром… Когда мы начнём сходить с ума и нести околесицу, ты нам скажешь, говорил Николай Степанович, – и вот тогда мы поймём, что нащупали что-то.
– Ну, это может быть и просто от напряжения… – он неуверенно посмотрел на жену. – Ты же знаешь, люди часто… Я вот вообще ничего не чувствую. А должен бы… – он почувствовал рванувшееся вдруг изнутри пузырящееся раздражение и замолчал. – В общем, коллеги, есть мнение, что мы действительно оглохли и ослепли, сами того не заметив. Или почти оглохли. А?
– Как вариант, – кивнул Костя.
– Наши действия?
– Я бы дождался, что скажет Яков Вилимович, – и Костя потёр пальцем свою щегольскую «бразильскую ленточку», что у него было признаком лютой неуверенности в себе.
– Я бы тоже, – согласился Армен.
– Допустим, он тоже ни черта не чувствует и не понимает. Тогда?
– Но ведь вы сами запретили все активные акции, – напомнил Костя.
– Да. Хотя, честно говоря, я просто не ожидал такого афронта… а то… Нет, отставить. Что мы можем сделать, не прибегая к активным мерам? Как нам убедиться, что у нас не вата в ушах и не шапка на глаза съехала?
– Отъехать чуть в сторону, – сказала Аннушка.
– Плюнуть на всё и вернуться, – сказал Армен. – Всё равно один только вечер остался. Что мы успеем? А там Светлана разберётся, что с нами и как…
– Есть у меня человечек на примете, – продолжая сандалить бородку, задумчиво сказал Костя. – Надо только сплести ему подходящую историю…
– Что за человечек?
– Инквизитор-расстрига. Хуан-Пабло его звать. Вчера с ним на пляже пива попили. Он как бы сам по себе, турист. Но любопытствует чертовски. И, мне кажется, он довольно сильный душегляд. Я не рискнул лезть глубоко, однако…
– Забавно, – сказал Николай Степанович. – Инквизитырь… А что, если лучших предложений нет, давайте познакомимся с инквизитырем Хуаном-Пабло. В конце концов, работаем в одной области: надзор за исполнением планов Господних… М-да.
И все поняли, что значит это «м-да».
Уже давно, но последние годы всё гуще и гуще на человечество валились какие-то неуместные беды: то зимнее наводнение, смывшее пол-Парижа, то чудовищная засуха в Голландии, то нашествие тли и божьих коровок на Лондон. Берлин стал самым грязным городом мира: ветра устойчиво поменялись так, что вся европейская летучая дрянь, прежде уносимая в океан, выливалась, как в воронку, на его крыши; дождливых дней здесь стало триста пятьдесят в году; в Берлине же затопило метро, да так, что уже четвёртый год воду не могли откачать. Непонятным образом американские Великие озёра стали горько-солёными. В Сан-Франциско, Мехико, Лиссабоне и Москве взрывалось всё, что только могло взорваться: бензоколонки, газовые резервуары и просто баллоны, какие-то подземные ёмкости, о которых никто не знал или просто забыл, гаражи, автомобили, дома, заводы, склады и даже свалки; люди жили, как в осаждённых обстреливаемых городах. По Сибирской лесостепи стаями гуляли смерчи, каких сроду не видывали даже в штате Теннеси. Западную и Центральную Африку непрерывно трясло, там образовывались новые вулканы, и даже старичок Килиманджаро начал извергаться. Юг Австралии встряхнуло один раз, но так, что второго и не требовалось: Канберра ушла под воду. Гольфстрим дышал на ладан; Европа в ужасе замерла, ожидая, что будет после.
И так далее. Список бесконечен.
Это, если можно так выразиться, рядовые события.
Каждое из них вполне могло быть объяснено естественными причинами; пугали только их густота и интенсивность.
А вот чем объяснить появление в Полесских болотах громадных ядовитых змей – а то и чего-то похуже змей, потому что так растерзать человека не в состоянии ни одна змея? Равно как и нашествие на Японию громадных – полуметровых – крыс, наглых, не боящихся никого и ничего? Почему вдруг странно и жутко принялись мутировать тараканы – после пятидесяти миллионов лет абсолютной генетической неизменности? Почему в центре Ашхабада огромный памятник Отцу Всех Туркмен среди бела дня взял да и осел на землю грудой размягчившегося зернистого металла и ставшего вдруг песком гранита – при этом бронза была ледяной и даже заиндевела? В Индийском океане с самолёта видели двух китов длиной не менее полукилометра каждый – чего, понятно, быть не может, но вот поди ж ты. И, наконец, куда делся давний сибирский купеческий городок Ошеров в устье одного из притоков Ангары? – Николай Степанович не раз бывал в нём по пути в Предтеченку, а теперь вот не то что самого города нет, но и со старых карт он исчез, и местные жители о нём не помнят, и вообще ерунда полная…
Однако и это, можно сказать, укладывалось в рамки здравого смысла. В рамки, основательно расширенные и дополненные – но тем не менее.
Кое-что не помещалось даже в них.
В Лувре старела Мона Лиза. Даме на холсте было уже явно за сорок – и становилось всё больше.
Напротив, множество людей – счёт шёл на сотни тысяч – начали постепенно молодеть. Пока что они этому радовались…
В некоторых районах Монголии и Китая стала гореть вода. Любую воду, зачерпнув в неглубокую посуду, можно было поджечь зажигалкой или спичкой. Большие объёмы пока ещё не горели… Во всех отношениях это была обычная вода. Если её вывозили в другое место, она переставала гореть. И наоборот – многократно проверенная и туда ввезённая негорючая вода немедленно обретала свойство горючести.
Сотни миллионов людей обращались к врачам с жалобами на то, что ничего не успевают сделать: вот только что было утро – а вот уже сразу следующее. Врачи говорили слова, прописывали лекарства, а сами отмечали, что совсем недавно успевали принять по пятьдесят человек за день, а теперь – едва ли по двадцать.
С другим феноменом приходилось иметь дело гражданским властям: в дом входил незнакомый человек и говорил: теперь я буду Имярек – и, что характерно, он был Имярек во всём, кроме внешности и ещё того, что у него сохранялась память о предыдущей жизни, из которой какая-то неведомая сила вырвала его и послала играть другую роль. Бывший же Имярек мог быть найден в другом месте и даже в другой стране… а мог и не быть.
Потому что некоторые люди превращались в камни. Это было жуткое зрелище – валун, сохранивший какие-то черты человека. Мало кто видел, как это происходило: человек, поражённый «каменной болезнью», стремился забиться в какое-нибудь наибезлюднейшее место, – но, похоже, превращение было мучительным.
В книгохранилищах отмечали: из старых книг стали исчезать тексты. Чернила и типографская краска испарялись прямо на глазах.
И во множестве рождались младенцы с жабрами…
При этом люди изо всех сил стремились жить так, как раньше – закрыв глаза, заткнув уши, пряча руки в карманы, дабы не наткнуться на что-то странное. Это истерическое желание не замечать казалось самым жутким отклонением от нормы из всех известных, а может быть, и не известных.
Казалось бы, самое время появляться всяческим адептам и проповедникам – ничего подобного, даже уже имевшиеся вдруг в массовом порядке отрекались от былых заблуждений, каялись во лжи и просили прощения у паствы, иногда раздавая неправедно нажитое имущество…
Пятый Рим – а именно Брюс, Николай Степанович и Костя – сформулировали, что имеют дело с прямой явной угрозой роду человеческому, 29 декабря 2003 года на предновогодней предикации; никто не предполагал серьёзного разговора, но он случился сам собой, когда по телевизору, только что весело трындевшему, начали показывать Злату Прагу, по шею залитую потоками тёмной мутной воды – и то, как эта вода ломает и опрокидывает Карлов мост. На голове чудом уцелевшей статуи святого Варфоломея сидел, прижавшись всем телом, вцепившись в мрамор крыльями, как руками, остекленевший от ужаса голубь…
Забыв о подготовке к празднованию, триумвират углубился в соображения и подсчёты – и пришёл к выводу, что, во-первых, число несчастий, валящихся на людей, возросло как-то уж слишком, во-вторых, все они так или иначе описаны в разных пророческих книгах – и в-третьих, очень странно, что и Брюс, и Николай Степанович, предпринимавшие время от времени «траление эфира», не отмечали ни малейшего нарастания угрозы – а напротив, какое-то общее смягчение, умиротворение и успокоенность.
В общем, Новый год получился скомканный.
Месяца три ушло на сбор информации. В конце марта Орден постановил: если тенденция не изменится, лет через десять-пятнадцать цивилизация прекратит своё существование, а та часть человечества, которая при этом уцелеет, вернётся в состояние дикости. И, очень похоже, этот процесс идёт не сам собой, а направляется кем-то умным и злонамеренным.
Попытки вычислить супостата успехом не увенчались. Тогда Брюс предложил провести несколько разнокалиберных мероприятий, которые по сути своей стали бы приманкой для врага. Казалось, что время терпит.
Первым из запланированных крупных действ стал Международный Конгресс тайных обществ, широко разрекламированный в прессе…
И вот Конгресс подошёл к завершению, а враг так и не объявился. Наживка осталась невостребованной.
Надо было смотать эту удочку и идти готовить следующую. А там, глядишь, дело дойдёт до частого невода и динамита…