Марш экклезиастов
- -
- 100%
- +
Но, как это часто водится у рыбаков, решили посидеть ещё немного – а вдруг клюнет?
Уже не говоря о делах, а только ведя нарочито беспечную застольную беседу, а именно: привычно ругая испанскую безнадёжную (ей уже ничто не поможет) кухню, – позавтракали; и тут в ресторане появился Шаддам.
Он появился рядом как всегда неслышно, к этому давно привыкли; что было необычно, так это его появление в том месте, где люди едят. Для Шаддама всё, так или иначе связанное с едой, было… ну, не то чтобы отвратительно… хотя чего уж там – именно отвратительно, просто он старался не показывать виду.
Одет он был так, словно отсюда направлялся на неофициальный приём у королевской четы: строгий шёлковый костюм тёмного серо-синего цвета без искры, а скорее с каким-то глубоким таинственным мерцанием, шёлковая же сорочка – белая, но с едва уловимым оттенком слоновой кости, – и галстук в виде шнурка с кисточками на концах; на ногах были изысканные туфли из змеиной кожи. Впрочем, Шаддам всегда так одевался. Высокий, стройный, удивительно гибкий, с лицом безвозрастным, смуглым и тонким, с замечательными грустными глазами, он должен был бы пользоваться исключительным вниманием дам всех возрастов и повадок – но вот почему-то не пользовался. Мимо него беспечно пробегали, вешаясь на шеи каких-то совершеннейших уродов и замухрышек…
Его как будто нет или он страшно далеко, – в незапамятные уже времена, когда все только-только собирались вместе, когда из руин и пепла возникал обновлённый Пятый Рим («Пятый с половиной», – сарказничал Брюс), сказала о Шаддаме цыганка Светлана. Шаддам всегда существовал, словно отделённый от остального человечества тонким непробиваемым стеклом.
Он пришёл тогда, девятого мая полузабытого уже девяносто шестого года, как посланник от побеждённых ящеров-мангасов – с правом подписать безоговорочную капитуляцию и, на выбор победителя, вассальный или союзный договор. При этом он решительно не походил на тех ящеров, что попались под руку Николая Степановича со товарищи за время короткой, не замеченной миром, но беспощадной войны. Более того – к нему как-то сразу все прониклись симпатией. Он был изысканно интеллигентен…
В общем, Шаддам пришёл – и остался.
Беседуя с ним, Николай Степанович постепенно заполнял лакуны в картине мира, которая сложилась у него после встречи с Золотым Драконом, хранителем всех знаний сверхдревней исчезнувшей цивилизации ящеров. Золотой Дракон не лгал и не утаивал ничего, просто он отвечал на вопросы, которые человек задал или хотел задать; на вопросы, которые никто задавать не собирался, он не отвечал; могло ли быть иначе?
Цивилизация ящеров погибла в ходе тысячелетней междоусобной войны; некоторые расы её исчезли без следа, но три – постарались уцелеть. Раса Ассартов, создателей исполинских подземных сооружений, скрылась в них навсегда, и какова её судьба, до сих пор неизвестно. А враждебные друг другу народы Сор и Дево, решив пережить созданные их же руками ледниковые эпохи, скрылись в специальных усыпальницах, оставив охранять их искусственных существ, своего рода биороботов – мангасов. Мангасы были пластичны, могли принимать почти любое обличие – в рамках размеров, разумеется, – обладали отменным интеллектом, но подчинялись одной маниакальной сверхидее: содержать в порядке усыпальницы и вообще готовить мир к возвращению своих создателей. Над ними поставлены были тоже искусственные, но более самостоятельные в решениях существа, наделённые полной свободой воли и свободой выбора – эронхаи. И если мангасы имели долгий, но ограниченный срок жизни, вылупляясь из яиц и потом умирая, то эронхаи были практически бессмертны; всё, что им требовалось, это перерождаться время от времени, как бы сбрасывая старую кожу. Перерождения помогали эронхаям и более тонко мимикрировать…
Когда выяснилось, что вся затея с усыпальницами блистательно провалилась – и Сор, и Дево втайне друг от друга подкинули в кладки яиц мангасов-хранителей яйца мангасов-диверсантов, которые, вылупившись, уничтожили оба спящих народа, – эронхаи решили, что их больше не обременяет никакой долг перед предками – и пустились во все тяжкие. Они исследовали Землю, Луну, планеты Солнечной системы и добрались до ближайших звёзд. Они проникли в самые глубокие тайны материи. Они научились управлять временем – вернее, управлять собой в потоке времени – и плыть туда, куда им надо, а не куда несёт течение. Многие следили за усилиями несчастных мангасов возродить былую цивилизацию или создать хотя бы заменитель её; впрочем, усилия эти в конечном итоге привели к появлению человека, причём – к неоднократному появлению человека… Некоторые из этих попыток эронхаи пресекли жёстко и даже жестоко.
Пресытившись и этим, большая группа эронхаев решилась на какой-то не слишком внятный, но мегаломанический проект – чуть ли не сотворить Вселенную заново. Шаддам участия не принимал: он как раз накануне ушёл в перерождение, а когда переродился, ничего не мог и почти ничего не знал; перерождение вообще вещь тяжёлая, способности что-то делать возвращаются потом десятилетиями, а старая память – и столетиями. То есть Шаддам был уверен, что когда-нибудь вспомнит, что именно замышляли деятельные эронхаи. Он не знает, сложись иначе – принял бы он участие в этом деянии – или восстал бы на большинство (как выяснилось, были и такие). Однако получилось так, как получилось: более или менее придя в себя и заново знакомясь с миром, Шаддам понял, что кое-что важное в мире переменилось. А именно: то, что люди называли волшебством или магией и что на самом деле было просто умениями эронхаев, не то чтобы исчезло – но оказалось страшно обкорнанным, ограниченным и почти бесполезным… Он больше не мог ни летать, ни просачиваться в поры пространства, переходя в иные миры, ни превращать одним усилием воли песок пустыни в камень и хрусталь городов. Он стал почти обычным нестареющим человеком с памятью о небывалом. И, наконец, из мира совершенно, начисто, без следа исчезли сами эронхаи… В общем, Шаддам оказался примерно в положении Николая Степановича, когда тот, вернувшись в шестьдесят восьмом из Конго, обнаружил, что все его прежние соратники по Пятому Риму ничего не помнят и ничего не умеют. Как и Николай Степанович, Шаддам превозмог отчаяние и занялся мангасами, пытаясь спасти хотя бы то, что можно спасти. Мангасы исчезали с лица земли, люди и крысы уничтожали кладки их яиц. Многие мангасы – обычно это были те, кто охранял хранилища яиц, – начисто утратили былой интеллект, сравнявшись с животными; некоторые рабски служили каким-то силам, о природе которых даже не догадывались. Ему удалось сколотить в Бухаре небольшую колонию мангасов – человек в сорок. Ему удалось вернуть им волю к жизни. Потом к ним прибились ещё трое эронхаев, немного позже него прошедших перерождение и тоже не знающих, куда делись остальные. Когда пришли эти трое, он вспомнил, что у эронхаев, как и у мангасов, есть деление на начальников и подчинённых. Он, Шаддам, просто по рождению сейчас был самым главным, но среди исчезнувших были те, кто главнее его…
Потом пришёл хан Чингиз[2], и почти все мангасы, и «младшие» эронхаи, и сам Шаддам – все пошли с Чингизом. Гулять так гулять…
2
Никогда не делайте ничего простого и практичного, если есть способ сделать это сложным и прекрасным.
Пако Рабанн– Доброе утро, – сказал Шаддам. – Мне не хочется огорчать вас, но Нойда пропала.
– Как – пропала? – не поняла Аннушка. – Как Нойда может пропасть?
– Мы гуляли, – сказал Шаддам. – Она бросилась к незнакомому мне человеку, когда он сворачивал за угол в переулок. Я думал, она вернётся, но она не вернулась, в переулке её тоже не было… В общем, я искал её два часа, но не нашёл. Боюсь, что её заманили в ловушку.
– Ну, Нойду-то я найду… – уверенно сказал Костя, приподнимаясь из-за стола. – Уж Нойду-то не найти…
– Что за человек? – остановил его жестом Николай Степанович.
– Высокий. Одно плечо выше другого, хромает. С тростью. Похоже, что весьма стар. Но я видел его только со спины…
– Опаньки… – Николай Степанович уставился перед собой. – Сегодня под утро мне приснился Отто Ран[3] с белой собакой – похоже, что именно с Нойдой… В какой-то маленькой комнатке с окошком под потолком… Хм. Судя по описанию вида со спины, это вполне мог быть он. Так. И что это нам даёт, коллеги? Если он к нам, то почему не пришёл сразу? Вряд ли он не догадывается, где мы расположились. Если же почему-то прячется от нас… мы его всё равно не найдём. Это лучшее, что он умеет, – прятаться.
– Но Нойда…
– Да, Костя. Бросай свои кубики.
– Они у меня в номере. Я сейчас…
И Костя исчез.
– С вашего позволения, – сказал Шаддам, – я посижу около бассейна?
– Да, конечно… – и Николай Степанович проводил его рассеянным взглядом.
Что-то сдвинулось, наконец? Или просто ещё один старый колдун решил стряхнуть пыль с чемоданов и посмотреть на давно надоевшие физиономии прежних друзей-противников? И почему так повела себя Нойда? Эти воспитанные Брюсом как-бы-собаки по интеллекту вполне сравнимы с человеком, а по интуиции далеко впереди… Нойда очень осторожна. Значит, опасности не ощущала… Все мы опасности не ощущаем, просто знаем, что она есть. Но не ощущаем.
Проклятье…
– Хорошо, – он посмотрел на часы. – Через десять минут собираемся у бассейна. Я тоже поднимусь в номер. Армен, со мной.
Было двадцать минут одиннадцатого.
В номере Николай Степанович быстро переоделся «по-военному» – сменил сандалии на кроссовки и поверх футболки с вышитыми рунными оберегами на груди и спине надел сетчатый рыбацкий жилет со множеством кармашков. В одном из кармашков, в частности, лежал ввезённый контрабандой пластмассовый пистолетик «Пеликан» с двумя запасными обоймами. Другой пистолет, армейскую «Беретту», он выдал Армену, который тут же заправил её за пояс джинсов, покрутился – действительно, было совершенно не заметно.
– Вперёд? – предложил Николай Степанович.
– Волшебным словом и пистолетом вы добьётесь большего, чем просто волшебным словом, – сказал Армен, выходя в коридор.
– В первоисточнике было «Божьим словом», – поправил Николай Степанович. – Это сказал Кортес капеллану Диего де Ланда[4]. А потом фразу переиначил по-своему Аль Капоне… Да, кстати? А как звучит твое волшебное слово?
– Пожа-алуйста… – жалобно протянул Армен, и оба засмеялись.
– Пожа-алуйста… – эхом отозвался кто-то сзади. – Николай Степанович…
– Что? – Армен уже стоял, полуприкрывая маршала плечом, рука отведена назад – можно бить, можно выхватывать оружие…
– Постой, мальчик, постой. – Николай Степанович положил ему руку на плечо. – Это, можно сказать, свои…
От стены отделился человек, которого он в последнюю очередь ожидал встретить здесь. Человек походил на страшно усталого, обносившегося и постаревшего Шаддама – и не имел ни малейшего отношения ни к древним расам, ни к Конгрессу, ни к Испании. Это был бригадир таджиков-строителей, которые в прошлом году ремонтировали Николаю Степановичу дачу. Его звали Идиятулла, обычно просто Толик. Когда-то он был авиационным инженером. Дачу отремонтировали хорошо, но за окончательным расчётом Толик почему-то не пришёл, а бригада не решилась взять его пай – сказали, пусть пока деньги полежат…
– О, господи… – Армен тоже узнал его. – Толик? Что вы здесь?…
– Если можно, – сказал Толик, – что-нибудь съесть…
У входа в ресторан подпрыгивал Костя и смущённо переминался Шаддам.
– Нойда нашлась, – сказал Костя. – Идёт сюда.
– Хорошо, – сказал Николай Степанович. – Значит, никуда пока не идём, ждите нас у бассейна, позовите сюда Аннушку.
– А Стёпа тоже здесь? – спросил Толик.
– Нет, он на хозяйстве… Так. Вы сколько не ели?
– Четыре… пять дней. Да, пять.
– Тогда чего-нибудь лёгкого и немного, понимаете? Нужно постепенно.
– Я знаю, Николай Степанович. Мне приходилось голодать…
Стало неловко.
– Сыр, – сказал Николай Степанович Армену. – Три ломтика ветчины, оливки. Чай. С сахаром?
Толик кивнул.
Армен ушёл к столу с закусками, а Николай Степанович повернулся к Толику.
– Так что случилось? Куда вы тогда исчезли? Откуда сейчас?
– Из Португалии…
– Понял. Документы хоть какие-нибудь есть?
– Нет.
– И как же вас угораздило?
– Шайтан помог.
Они помолчали. Вернулся Армен с подносом. Толик, с трудом сдерживаясь, проглотил ломтик сыра, потом другой. Подошла Аннушка, всплеснула руками. И Толика прорвало.
…не жадность это. Неправда. Когда детей надо кормить – это не жадность. Говорят тебе: всё бросай срочно, такая работа редко кому выпадает, зато в конце – деньги, много, больше, чем надеялся, так, чтобы не только кормить детей, но и чтоб школа, чтоб уехать, чтобы жизнь – а не всю жизнь выхаживать виноград, который всегда не твой, а хозяйский… Разве жадность – поехать за деньгами, которые дадут детям нормальную жизнь?
Только ехать надо было прямо с места – иначе не успеть, иначе не возьмут, потому что уже улетает самолёт, уходит автобус, и не успеешь вскочить на подножку, даже если задержишься всего лишь позвонить. Вот он только и успел – дать вербовщикам адрес Николая Степановича и попросить, чтобы передали односельчанам в бригаде: заберите деньги, передайте семье, пусть не беспокоятся, придёт время – отец вернётся. С большими деньгами. Толик зарычал горлом – наверное, это был смех.
Тогда, прямо на строительном складе, куда он приехал отблагодарить хороших людей за хороший товар, его и подрядили строить особняк в Португалии для нефтяного магната, которому моря по колено, а Памир по плечо. И последнему дураку, последнему авиационному инженеру было ясно, что такую удачу выпускать нельзя. Документы? Паспорт по сегодняшним порядкам у любого человека восточной внешности с собой даже ночью, визу рабочую – сделают прямо на границе, нефтяным магнатам ведь не законы писаны, а дыры в этих самых законах…
Самолёт до Москвы. Самолёт на Кипр. Ещё самолёт – маленький, набитый под завязку, без стюардесс, но со смешливыми пилотами. Жарко, тесно, зато по рядам гуляют, из рук в руки, большие бутыли со сладковатым кипрским питьём. Собирают паспорта. Скоро приземляемся. Приземлились. У трапа трое в форме. Автобус. Провал.
Вонь и земляная полутьма, в которых он очнулся, сразу объяснили всё то, о чём давным-давно должен был догадаться разумный человек с высшим образованием, в пятом классе читавший и «Хижину дяди Тома», и «Пятнадцатилетнего капитана». Объяснение было настолько всеобъемлющим и всеподавляющим, что ни вопросов, ни воли к борьбе у Толика попросту не осталось. Единственное, что, по странной прихоти воображения, мучило его на протяжении нескольких дней, – не досада на собственную – жадность? глупость? недогадливость? невезучесть? – нет: он никак не мог понять, зачем их усыпили по дороге, если потом пришлось возиться с выгрузкой спящих тел из автобуса. Ответ пришёл с лёгкостью – когда самого Толика погнали выгружать из знакомого автобуса следующую партию «счастливчиков».
Вместе их держали недолго. По одному, по два, по три человека их продавали местным фермерам, строителям – в общем, хозяевам. Очередной изгиб Толиковой памяти заставлял называть их бауэрами – тоже, видимо, читал что-то в детстве. Запугивать рабов не пришлось: сгорбленные плечи, обвисшие длинные натруженные руки, въевшаяся в кожу земля, обесцветившая глаза покорность удостоверяли личность для вербовщиков куда лучше, чем навеки пропавшие паспорта. Толику хватило ума скрыть от хозяев и высшее образование, и способность худо-бедно ориентироваться в словах незнакомого, но всё же романского языка.
Рассказывать о своей жизни в рабстве Толик не стал. Начал было, но в горле опять заклокотало, руки мелко задрожали, и после паузы он коротко объяснил, что про Барселонский Конгресс прочитал в газете, которая просто валялась на стройплощадке. Занесло ветром. Да, он умеет читать и по-португальски, и по-испански, говорить – нет, а читать – вполне. И тогда он просто взял и пошёл в Барселону. Почему он знал, что найдет здесь Николая Степановича? Просто знал. Что-то тогда подслушал нечаянно на даче, фамилия знакомая в заметке попалась… Да и не нашёл если бы, то хуже бы не было… Он шёл пешком и ехал на попутках. Это оказалось легко. Много легче, чем решиться на такое.
Вот и всё. Он здесь.
– Да-а… – протянул Николай Степанович. – Какие будут соображения, народ?
– Какие тут могут быть соображения! – возмутилась Аннушка. – Никаких тут не может быть других соображений!
– Не надо думать, надо трясти, – покивал согласно Николай Степанович. – Даю вводную. В Испании действующих румов нет. Ближайшие – под Лиссабоном, в Марселе и в Касабланке. Через границу, даже эту несерьёзную, без паспорта – рискованно…
– Команди-ир!.. – укоризненно протянул Армен.
– Я знаю, и в крайнем случае так и поступим. Но крайний случай ещё не наступил. Я предлагаю вызвать Илью, и он через цыган всё организует. А?
– Можно и без Ильи, – сказал Армен. – Мы с Костей…
– Можно, – согласился Николай Степанович. – Но Илья это сделает надёжнее. Теперь: надо будет Толика на эти дни, пока Илья не прилетел, где-то разместить. Вот это ты и организуешь, хорошо? Потому что в этой гостинице без паспорта…
– Ага… – Армен задумался. – Ага… Понял. Есть пара вариантов, прокачаю. Не проблема.
– Отлично, – сказал Николай Степанович. – Детали обсудим после. Идиятулла, по-моему, вы спите.
– А? – очнулся Толик. – Разве?…
– Армен, отведи его к себе, дай помыться с дороги – и в койку. Будем считать, что сегодняшний день по этому делу мы распланировали. А завтра…
– Илье вы сами позвоните?
– Да, сам. Что?
Рядом стоял Шаддам.
– Николай Степанович, Нойда вернулась. В ошейнике записка…
Лист бумаги, неровно выдранный из ежедневника. И – мелкими готическими буквами!..
Отто, ну почему вы не пишете рунами? – Тогда мне не сослаться на дурной почерк…
«Дорогой Николас! События крайней важности требуют нашей немедленной встречи. Жду вас как можно скорее – сегодня, разумеется – по адресу…» – и вот тут уж точно неразборчиво, потому что Отто испанское название изобразил стандартной латиницей. Carders, что ли? Или просто carrer, что значит «улица», или вообще c. Argenteria…
Ладно, не страшно, Нойда покажет дорогу.
Да нет, можно проще. В номере лежит подробная карта города. Сейчас всё поймём…
– Командир, – Костя поднял палец. – Можно мысль скажу?
– Угм.
– А может, мы усложняем? Есть яхта Якова Вилимовича. Грузимся на неё всем табором и отплываем. Богатую яхту если и будут досматривать, то так, мельком. Так что нашего друга мы прикроем вуалью – и вуаля.
– Не исключено, что всё так и получится, – терпеливо сказал Николай Степанович. – Хотя сейчас, после тех взрывов, и погранцы, и жандармерия залиты скипидаром под пробку. И как они будут досматривать яхту, я не знаю. Тут бостонского приятеля моего, безногого инвалида, при каждой посадке в самолёт раздевали догола – шесть раз подряд… Очень свободный и насмерть перепуганный мир. А вы хотите, чтобы яхту, битком набитую русскими бандитами…
– Почему бандитами?
– Потому что они нас так видят. И с этим следует считаться…
Николай Степанович вдруг резко выдохнул, даже кашлянул. По позвоночнику продёрнуло морозцем: чувство близкой опасности проснулось внезапно – и было долгожданно и желанно, как порыв ветра в бесконечно долгий душный, затхлый и тусклый день.
– Командир, ну вы шаман!..
От стойки портье к дверям ресторана шли двое. Они были видны пока только через двойную прозрачную стену-аквариум, где плавали маленькие декоративные акулы. Рядом с акулами эти двое смотрелись особенно уместно. Их было не спутать ни с кем: одинаковые (ну, почти одинаковые: всё-таки один был просто брит наголо, а другой – стрижен под ёжик) круглые головы с прижатыми ушами, одинаковые солнцезащитные очки по двадцать пять долларов пара, купленные ими со скидкой за восемьсот, шеи толщиной в ляжку и цепи толщиной в руку, расстёгнутые до пупа рубашки, колышущиеся животики и вообще низкий центр тяжести, обеспечивающий непотопляемость – в общем, явные и безоговорочные соотечественники… Николай Степанович уловил испуг, брызнувший от Толика, и ободряюще кивнул ему.
Впрочем, он ещё не решил, что будет делать. Снова накатывала апатия…
Было без четверти одиннадцать.
Говорят, что бандиты не имеют национальности. Именно поэтому знаменитая «русская мафия» состоит прежде всего из чечен, хохлов, чухны, армян, азерботов, цыган, жидов и грузин – и нормальному русскому человеку сделать в ней карьеру трудно, почти невозможно, затирают. Взять, к примеру, Шпака и Шандыбу – им уже по тридцать семь, не мальчики, а всё ходят в быках, – а вот бригадиром у них Ираклий, а над Ираклием стоит Муса. Вопросы есть? Вопросов нет. Русофобия (Шпак слово просто помнил, а Шандыба ещё и знал, что оно означает).
И даже не в деньгах дело, хотя и в деньгах тоже. Но перед пацанами неловко, домой хоть не показывайся. Да и свои пацаны-девчонки уже подрастают. И начинается. А почему, папочка?… (Типа, почему это он тебе приказывает, и ты среди ночи куда-то несёшься?) Приходится выкручиваться, даже врать иногда. Последнее дело – детишкам врать. А что делать?
В этот раз, правда, и не торопились, и вообще расслабон полный получился. Беглый таджик, можно сказать, большими буквами на стене написал, где его искать. В смысле, остался кусок газеты, в котором он от усердия головкой спички наподчёркивал всё: и город, и название отеля, и дату. Вот они туда сразу и рванули, зная почти наверняка, что успеют раньше.
Четыре дня они просто сидели в арендованном катере и в толстый бинокль пялились на нужный отель. И, когда появился таджик, причалили к пляжу и пошли таджика брать. По опыту они знали: это совсем просто. Умный Шандыба говорил, что они даже испытывают облегчение, когда их берут. Потому что не приспособлены к свободе – и в этом смысле они даже не люди. Вот мы с тобой люди, любил он рассуждать под хороший вискарь со льдом (пил он мало, но когда пил, всегда рассуждал), потому что необходимость свободы нами осознанна и выстрадана, мы с тобой как древние греки-эллины, понимаешь? – а вот все эти – они варвары и потому самой природой предназначены нам в рабы. Шпаку ничего не оставалось, как соглашаться. Кто же в здравом уме не станет считать себя эллином?
Они вошли в ресторан. Таджик, похоже, только что влип во что-то горячее, потому что стоял позади столика вытянувшись, будто снасть проглотил, а парнишка – похоже, из местных – придерживал его за локоть. За столом сидела парочка туристов, он и она, средних таких лет, он постарше, она помладше, и Шпак подумал: англичане, – а Шандыба: шведы. Напротив шведоангличан сидел явный латинóс, а рядом чуть ли не по стойке «смирно» торчал лощёный, как сиятельная выхухоль, араб. Ну прям ассамблея ООН, подумал Шандыба. Интересно, что этот лох спёр? Наверное, какой-нибудь объедок. И за этот объедок его готовы удавить. Эх, Европа, мать вашу в закат…
Широко улыбаясь специально для иностранцев и даже расставив руки как бы для объятий, они зашагали к таджику, Шандыба даже заготовил какую-то корявую, но всё объясняющую фразу на испанском – и даже начал её говорить. Латинóс, поморщась, приподнялся со стула. Наверное, он не любил, когда так говорили по-испански. Шандыба начал снова, стараясь вспомнить, как правильно. Пока он вспоминал, он забыл, что именно хотел сказать. Ну и ладно, он махнул рукой, и тут Шпак его за эту руку поймал. Шандыба посмотрел на Шпака; тот моргал и что-то пытался из себя выдавить, но не мог – заело. Потом Шандыба понял сам. Они уже давно должны были поравняться со столиком, обойти его и подхватить остолбеневшего таджика в объятия. Но стол почему-то не стал ближе – зато он стал больше. И те, кто сидел за столом и стоял рядом, тоже стали больше. Шпак и Шандыба ростом стали вровень с сидящими. Не успев ничего понять, Шандыба по инерции сделал ещё шаг вперёд – и понял, что уменьшился ещё немного. Нет! – пискнул Шпак. Он тянул Шандыбу назад. А Шандыба вдруг упёрся. Что-то неведомое, страшное, но невыносимо притягательное оказалось вдруг там, под столом, у правой дальней ножки, его невозможно было отсюда рассмотреть, но – страшно хотелось. Он шагнул ещё и ещё раз, волоча Шпака за собой, и тот уже тоненько, по-котёночьи, ныл: не-е-ет!
Большие вогнутые лица нависли сверху. На лицах угадывалось опрокинутое любопытство.
Было без десяти одиннадцать.
– Очень неплохо, Костя, очень неплохо, – сказал Николай Степанович. – Однако нам пора.
Ещё раз скользнув взглядом по застывшим на четвереньках бандитам, все направились к лифту.
Лифт был битком набит голыми немцами. Они радостно высыпали из кабинки и тяжёлой першероньей рысцой устремились по направлению к пляжу, приплясывая на успевшей разогреться плитке дорожек. Более этически продвинутые шли по траве.