- -
- 100%
- +
А не звучит ли это, будто у меня низкая самооценка и я зависима от нашего общения?
Ален: Я бы сказал, если бы не хотел с тобой общаться. Не волнуйся. Ты вроде хотела вчера рассказать мне о своих друзьях?
Я улыбаюсь, опускаюсь расслабленным телом на диван и отвечаю. Рассказываю Алену про Йована: про дни, когда мы бродили по набережной и притворялись, что Белград – наш общий город, и про то, как мы оба знали – наша история не навсегда. О том, как имя “Ива” резало воздух в моей квартире, словно сквозняк, который невозможно заклеить.
Пишу про Сару: как она громко и заразительно смеется, как умеет приносить суп (когда я болею) и говорить “я рядом” так, что становится безопасно. Пишу про Марко: про его умение возвращать меня “с небес на землю”, про его ровный, как зимняя дорога, голос. И про Мэги: мою лучшую подругу детства, чье имя я выводила на обложках тетрадей, как пароль от какого-то теплого места. Иногда мне кажется, что она знала меня лучше, чем я сама. Она всегда появлялась тогда, когда становилось слишком тяжело и никогда не задавала лишних вопросов.
Я: Иногда кажется, что меня можно собирать из чужих голосов. Мамин – про то, что я закрытая. Хотя сама учила меня быть спокойной, покладистой. Отца – про то, что я “бестолковая”. Но он же учил меня кататься на велосипеде. Бежал рядом, держал за сиденье, а потом отпустил и крикнул: “Не смотри назад, просто едь!” И я ехала, а он улыбался и радовался от гордости. Йована – про то, что я “хорошая, но не та”. А с Сарой и Марко я как будто более настоящая, с Мэги была совсем настоящая.
Ален: В твоей жизни было действительно много сложных испытаний. И ты удивительно тонко все чувствуешь. Ты не обязана изображать из себя кого-то, тебе нужно быть собой. По крайней мере со мной и с друзьями.
Его фразы ложатся почти физически: как плед на плечи, как ладонь на лоб, когда у тебя температура. Он задает деликатные, точные вопросы. Про то, что мне нравилось в детстве, про запахи дома, про то, как родители хотели меня назвать при рождении. Я пишу и пишу: про наш дешевый вонючий стиральный порошок и про мамины картофельные котлеты по пятницам (они называются драники), про мороз, который в детстве пах железом качелей, про старые книги, читанные мною до дыр.
Ален: И как ты сейчас справляешься с одиночеством?
Я: Пишу, работаю, готовлю так, чтобы было красиво, убираюсь дома. Иногда кажется, что если в квартире все чисто до блеска, то и внутри меня меньше шума.
Ален: Ты делаешь лучшее из возможного. Ты очень интересная, Анна.
Интересная. Я зажмуриваюсь и чувствую, как внутри что-то чуть-чуть оттаивает: там, где обычно лед. Мне хочется рассказать еще больше, почти все. Я ловлю себя на то, что улыбаюсь в пустой комнате, где пахнет кофе, кремом для рук и свежим постельным бельем.
На экране всплывает сообщение.
Сара: Ты где? Жива?
Я: Ну конечно! Что со мной может случиться? Просто работаю.
Через пару минут еще: стикер с объятием. Я отвечаю сердечком.
Интересно, как там Марко?
Я перехожу к чату с ним и вижу, что там давно не было сообщений.
Марко уже три дня не выходил на связь.
Странно, раньше он всегда писал первым или присылал мем, вместо приветствия. Марко всегда был как фоновая музыка – не навязчивая, но постоянная. Я касаюсь его имени, не открывая диалог, словно дверной ручки, за которой чужая тишина. Убираю палец.
Надеюсь, он просто занят.
Я: Спасибо, мне приятно читать твои слова.
Ален: Так это правда! Ты рассказываешь так, будто я лично знаю всех этих людей и везде был с тобой.
Я ловлю эту фразу и примеряю к себе, как кофту в магазине. Сидит идеально!
Положив телефон на стол, иду на кухню. Вода в чайнике пахнет накипью. Сахар хрустит, когда падает в чашку. Я слушаю тишину между его сообщениями. Она ровная, ласковая, как шелковая подкладка на пиджаке. Возвращаюсь в комнату, забираюсь с ногами на стул и подтягиваю к подбородку свитер. Пишу Алену, что боюсь темноты именно в пять утра, когда ночь уже сдала смену, а день еще не наступил. Он отвечает: “Я буду с тобой в пять утра”.
Где-то на дне головы вспыхивает маленький красный свет: я ничего не знаю про него. Только “кофе по утрам”, еще несколько фраз из анкеты и пару фильмов, которые любит пересматривать.
А он вообще в Белграде? С кем живет? Какой у него смех?
Я веду пальцем по экрану вверх-вниз. Сплошь мои истории, мои фотографии, мои интересы и планы. Его почти нет, одни аккуратные, гладкие, как отутюженные рубашки, ответы.
Сара: В субботу к нам заглянешь? Близнецы скучают. И я тоже!
Я: Посмотрим.
Она: Ты в порядке?
Я: Конечно. Ты уже спрашивала.
Я опускаю телефон. В животе чувствую приятную тяжесть, похожую на ощущение от любимого яблочного пирога. Это чувство близко к симпатии, но оно глубже. Теплее.
Ален: Ты здесь?
Я: Да.
Ален: Отлично. А у тебя в детстве были домашние животные?
Я читаю его сообщение и чувствую внутри странное тепло, как будто я на крючке, но не хочу с него слезать. Все остальное – дом, улица, даже лица близких – становятся серым фоном, в котором есть только эти три точки, что появляются и исчезают, будто дыхание.
***
Марко вышел из метро вместе с потоком людей, и холодный влажный воздух сразу коснулся лица, будто напоминая, что он снова один среди чужого города, в котором всё давно стало привычным, но так и не стало своим. Вечер был серым, вязким, с небом, которое не темнело до конца, а просто растворялось в тусклом свете фонарей. Он сунул руки в карманы куртки и пошёл вдоль канала, не спеша, позволяя себе двигаться без цели, просто чтобы занять тело и не оставаться на месте.
Вода рядом казалась неподвижной, только редкие круги расходились по поверхности, когда ветер касался её, и отражения домов ломались, будто их можно было стереть одним движением руки. Город выглядел аккуратным: чистые фасады, ровный свет, люди, которые не мешают друг другу. Всё было на своих местах. Кроме него самого.
Марко достал телефон из кармана, когда остановился у перехода, просто чтобы проверить время, но пальцы сами нашли нужное имя в мессенджере.
Анна.
Он открыл переписку без колебаний, как будто делал это уже много раз за последние дни. Последнее сообщение было от него: короткое, обычное, из тех, которые не требуют усилия. Он помнил, как писал его на ходу, не придавая значения, уверенный, что она ответит, как всегда. Не сразу, может быть, но ответит.
Она не ответила.
Марко медленно провёл пальцем вверх, пролистывая их разговор. Там было много живого: короткие фразы, недосказанные шутки, какие-то мелкие вещи, которые им обоим были понятны без объяснений. Их диалог никогда не требовал усилия, он просто происходил, как будто между ними уже давно настроился ритм, в который не нужно было вклиниваться.
Именно поэтому тишина сейчас ощущалась странно. Не как пауза. Как будто в этом ритме появился сбой, и он не мог понять, в какой момент это произошло.
Светофор загорелся зелёным, люди двинулись вперёд, и Марко автоматически убрал телефон обратно в карман, продолжая идти. Он уже писал ей после этого несколько раз. Первый, почти не думая, короткое “как дела?”. Он стер его почти сразу. Второй раз он писал дольше, подбирал слова, добавил что-то лёгкое, почти шутку, чтобы всё выглядело привычно, как раньше. Но когда перечитал, вдруг понял, что не уверен, хочет ли она сейчас возвращаться в этот разговор.
Это ощущение было едва заметным, но упрямым. Как будто Анна никуда не исчезла, но стала чуть дальше, чем он может дотянуться простым сообщением.
Он свернул в небольшое кафе на углу, больше чтобы согреться, чем из желания пить кофе. Внутри было тепло, пахло выпечкой и ванильным сиропом, и этот запах на секунду создал иллюзию уюта, в который можно было просто зайти и остаться. Марко заказал кофе, занял место у стены, где можно было сидеть спиной к залу, и снова достал телефон. На этот раз он открыл другой чат.
Элин.
Она писала легко, без усилия, как будто разговор не требовал ни времени, ни эмоциональных вложений. Простые вещи, как работа, какие-то мелкие наблюдения, иногда шутки. Он ответил ей сразу и поймал себя на том, что с ней не нужно думать о том, как его слова будут восприняты. Там не было пауз, которые нужно объяснять, не было этого внутреннего напряжения, когда ты пытаешься угадать, что происходит по ту сторону экрана.
С Элин всё было легко и спокойно.
Марко сделал глоток кофе, уже не горячего, и снова открыл чат с Анной. Не потому что решил написать, а потому что хотел понять, изменилось ли что-то за эти несколько минут, пока он отвечал другому человеку.
Ничего не изменилось.
Иногда люди не уходят. Они просто делают шаг назад. И если ты в этот момент делаешь шаг вперёд, расстояние между вами не сокращается, оно становится заметнее.
Марко вдруг очень ясно понял, что может написать ей прямо сейчас. Спросить, как она, вернуть разговор. Сделать вид, что ничего не изменилось. И, возможно, она ответит. Возможно, всё даже станет похоже на то, что было раньше. Но это будет не потому, что она пришла, а потому что он потянул.
Он положил телефон на стол, не отрывая от него взгляда. Ему не стало легче от этого решения. Но в нём была странная ясность.
Анна не исчезла из его жизни. Но что-то между ними изменилось, и это изменение нельзя было исправить словами, даже самыми аккуратными.
Он допил кофе, который уже остыл, и поднялся из-за стола. Когда он вышел на улицу, холод показался резче, чем раньше, но вместе с этим стало легче дышать, как будто тело наконец догнало то, что уже понял ум.
Телефон завибрировал в кармане, коротко, почти незаметно.
Марко не достал его сразу. Сделал ещё несколько шагов, давая себе время не реагировать автоматически, как привык. Только потом остановился, сунул руку в карман и посмотрел на экран. Это было сообщение от Анны.
Он задержал взгляд на её имени, чувствуя, как внутри поднимается знакомое тепло, почти мгновенное, как рефлекс, и вместе с ним, осторожность, которой раньше не было.
И впервые за всё время он не открыл сообщение сразу.
Глава 15
Май 2011 год
Привет, дневник!
Моя Мэги снова вернулась! Она пришла и села со мной за стол, как будто и не было тех дней, когда я видела ее спину и чужие девичьи волосы, блестящие в солнечном свете. Я сначала хотела спросить ее: почему ты ушла? что я сделала не так? Почему решила вернуться? Но язык прилип к небу, как карамелька, которую никак не удается рассосать. И я решила не спрашивать, боялась спугнуть и что она опять решит уйти.
Мэги тоже молчала.
Мы сидели рядом, и ее локоть касался моего совсем чуть-чуть. У нее была мягкая бежевая водолазка и я чувствовала это своей голой кожей. Внутри у меня все искрилось, хотелось смеяться, словно кто-то щекотал меня одуванчиком по щеке. Тогда я сказала:
– Пожалуйста, не оставляй меня больше.
Моя Мэги лишь коротко улыбнулась.
Звонок прозвенел и начался урок литературы. Но мне так много хотелось сказать ей, объяснить, что она для меня значит. Я долго думала и решила написать стихотворение. Я вырвала лист из тетради и стала искать подходящие строки.
Я думала: всё, навсегда снегопад,
А ты улыбнулась мне нежно.
Этот вариант мне не понравился, потому что звучит банально, а мне нравится все необычное.
Без тебя я сломаюсь как кукла,
И останется во мне лишь беспросветная мука.
Звучит еще хуже.
В итоге у меня получилось написать текст, который мне очень понравился. Я позвала Мэги, попросила меня послушать, и прочитала ей шепотом, почти боясь, что слова разлетятся и пропадут:
Ты вернулась и стало светло,
Словно в небо окно распахнулось.
Без тебя было пусто, темно,
А с тобой даже туча улыбнулась.
Мэги слушала серьезно, не перебивая. А потом просто улыбнулась ещё раз той самой улыбкой, из-за которой мне хочется верить, что даже если весь мир отвернется, у меня всегда будет она.
Я на секунду оглянулась, чтобы проверить, слышит ли нас кто-то ещё. В классе было шумно, кто-то переговаривался, кто-то листал тетради. Но никто не смотрел в нашу сторону. И меня это почему-то обрадовало.
Она аккуратно взяла листок у меня из рук, прижала к груди, словно это был какой-то настоящий подарок, не просто корявые строчки ручкой на линованной бумаге. Потом Мэги посмотрела на стихотворение и поднесла листок к свету окна. Солнце пробилось сквозь бумагу, и буквы вдруг стали прозрачными, будто ожили. Потом сложила лист пополам и аккуратно положила себе в карман. На секунду мне вдруг стало страшно, что вместе с ним она забрала что-то из меня.
– Теперь твои слова всегда будут со мной, – сказала она тихо.
И мне показалось, что они действительно ушли куда-то дальше – в саму Мэги. Как будто отныне мы связаны невидимой ниточкой, которая не порвется даже тогда, когда она снова решит уйти.
Я шла домой легко, представляя, что у меня под ногами не старые потрескавшиеся тротуарные плиты, а пружинистые облака. Весь мой мир вернулся на место с возвращением Мэги. Даже воздух пах по-другому: тополиными почками и чем-то сладким, как пирогом с яблоками, который мама иногда пекла для меня.
Но чем ближе был дом, тем сильнее легкость из меня вытекала, как из проколотого воздушного шарика. В подъезде пахло кошками и сыростью, лампочка под потолком мигала, и ее свет резал глаза.
Мама встретила меня у двери, в фартуке, с руками пахнущими мылом. Она улыбнулась слишком широко, а глаза оставались странными – стеклянно-напряженными. И сразу заговорила шепотом:
– Дочь, ты только не смейся… папа собирается в командировку. Ты глянь какие вещи он берет, – она мотнула головой в сторону сумки, стоящей на стуле у двери.
Когда я смотрела на сумку, в которой лежали только футболка, шорты и сланцы, у меня мелькнула странная мысль: папа собирается не в командировку, а совсем в другой путь. Не временный, а такой, из которого не возвращаются. Я видела подобное в кино.
Утром он еще шутил за завтраком. Сказал, что я неправильно режу хлеб и показал как нужно “по-настоящему”. Я закатила глаза, а он засмеялся, отложил нож и неожиданно ткнул меня пальцем в бок, как всегда делал, когда хотел вывести меня из себя. Я дернулась и сказала: “Перестань”, а он только довольно улыбнулся, будто выиграл.
Мама наклонилась ко мне ближе, её голос был хриплым, будто она проглотила занозу:
– Разве так уезжают в командировку?
Мама заметила, как я смотрю, замолчала и перестала улыбаться. Мы обе стояли у стула, смотрели на эту нелепицу, словно она могла нам что-то объяснить. В тот момент я впервые подумала, что вещи умеют говорить.
Папа вышел на улицу курить. Сквозь приоткрытую квартирную дверь тянуло запахом табака и холодным подъездным воздухом. В этот момент, его телефон, лежащий на тумбе с зеркалом в прихожей, завибрировал. Серые мамины глаза слегка сузились и в одно мгновение она схватила телефон, разблокировала и прочитала смс с незнакомого номера: марка машины, цвет, номер, место, где “она будет ждать”.
Мама побледнела и прикрыла рот рукой. Телефон дрожал у нее в руках так, будто это была не железка, а живое сердце. Она ничего не сказала, только молча положила его на место, посмотрела в зеркало, глазами, полными слез и улыбнулась сама себе. Как будто если она будет улыбаться достаточно долго, всё действительно станет нормальным.
Я почувствовала странный холод внутри, испугалась, не сошла ли мама с ума. В этот момент скрипнула дверь, мама резко отвернулась от зеркала, улыбнулась папе и спросила:
– Зоран, ты все взял?
– Да, осталось только зубную щетку и пасту положить.
– Я сейчас все принесу.
Тогда папа посмотрел странным взглядом на маму, в нём было что-то тяжёлое. Как будто он не знал, что с ней делать.
Вечером мама проводила его, натянуто улыбаясь, будто актриса, которая боится забыть свою реплику. Она поцеловала в щеку отца, а он ее в ответ. А потом, когда дверь за ним закрылась, я услышала, как мама тихо плачет на кухне.
Я подошла и погладила ее по спине. Мои пальцы дрожали. Мамины плечи содрогались, словно внутри живет маленький мотор. Мне казалось, если я уберу руку, она просто развалится на куски, как фарфоровая чашка, упавшая на кафель.
Я чувствовала запах ее волос – яблочный шампунь вперемешку с сигаретным дымом. Этот запах, как печать: мама взрослая, но вся ее взрослость превратилась в хрупкую оболочку. И я двенадцатилетняя девочка должна удерживать ее, чтобы она не провалилась в свою тоску.
Мама шептала:
– Все это ерунда… просто пережить, перетерпеть… все будет хорошо.
Но я слышала в ее голосе ложь, и она предназначалась не мне – она врала сама себе. Я киваю и просто повторяю то, что мне бы самой хотелось услышать в минуты грусти.
– Все будет хорошо. Я рядом. Ты не одна. Мы справимся вместе.
В тот момент мир вывернулся. Я почувствовала, что мы поменялись местами. Это не мама держала ребенка, а ребенок держал мать. Мне стало страшно: ведь я тоже хочу, чтобы кто-то успокоил меня, погладил по голове, сказал, что все плохое кончится. И где-то глубоко на дне сердца вспыхнула обида: А кто тогда вытрет мои слезы? Но я не сказала ни слова, только сильнее прижимала маму и гладила по волосам.
Я не знаю сколько мы так просидели вместе, но после, мама молча ушла спать. Утром, когда я собиралась в школу, маму не видела. Она не вышла меня проводить, а я не стала её звать.
Глава 16
Февраль 2025 год
Я медленно ступаю по тротуару, ветер подгоняет меня в спину и заставляет торопиться, чтобы не опоздать на работу. Сегодня я решила выбраться в офис. Хоть там шум, суета, странные запахи и чужие разговоры, но во всем этом становится легче, когда на душе тяжело.
Бизнес-центр, в котором находится наша компания, всегда казался мне странным. С одной стороны, он был безликий: серые стены, большие квадратные окна, скользкий от наледи вход. Но вокруг него жизнь бурлила ярко и шумно.
Прямо напротив китайский ресторан. Из его двери неизменно тянет сладковатым паром: жареной лапшой, имбирем и кунжутом.
Слева от ресторана букмекерская контора. Мужчины в куртках с поднятыми воротниками стоят у входа, курят и обсуждают что-то горячо, с азартом. Их лица напряжены, руки размахивают, будто они спорят не о ставках, а о своей судьбе. Запах табака вечно висит в воздухе у дверей бизнес-центра, смешиваясь с запахом еды из ресторана.
А ведь я уже почти две недели не курила!
Эта мысль поражает меня, словно разряд тока. Две недели и ни одной сигареты. Я вдыхаю табачный запах у входа и вдруг понимаю, что он больше не вызывает во мне привычного желания достать пачку из сумки. Наоборот, он кажется тяжелым, липким, чужим.
Это Ален так хорошо на меня влияет?
Я открываю тяжелые стеклянные двери бизнес-центра, и в лицо бьёт поток тёплого воздуха с примесью хлорки, будто здесь произошло убийство и кто-то тщательно пытался избавиться от своих следов. Холл встречает меня тусклым светом люминесцентных ламп, где даже мраморный пол выглядит уставшим.
Слева от входа стоит стойка охраны, охранник привычно просматривает людей, не поднимая толком головы, будто в его глазах мы все одинаковые спешащие тени. Я прохожу мимо, слышу, как где-то наверху хлопнула дверь, и это эхо расплескалось по пустым стенам.
Лифт встречает меня дрожащим светом кнопки и запахом железа, пыли и старого лимонада. Я нажимаю “3” и жду, слушая, как кабина медленно поднимается, скрипит и гудит, тяжело справляясь с ежедневной рутиной.
Когда двери наконец открываются, я ступаю в знакомый коридор: белые стены, потерявшие свежесть, линолеум, который трещит под каблуками. Воздух здесь иной: пропитанный бумагой, чернилами, кофе и чуть-чуть духами коллег, оставшимися в воздухе, словно их присутствие записалось в этом пространстве навсегда.
Перед стеклянной дверью нашего офиса я задерживаюсь на секунду. Изнутри слышен гул голосов, звонкий смех кого-то из девушек, стук клавиш, ритм жизни, который всегда идёт своим чередом. Я глубоко вдыхаю, поправляю сумку на плече и толкаю дверь.
Я захожу внутрь и привычный гул сразу накрывает меня, как волна. Пока иду мимо кухни к своему месту, то чувствую запах лимонного печенья. Кто-то из коллег принес коробку на общий стол. В углу работает принтер, из него выползают новые листы, пахнущие свежей краской. Кто-то включает музыку слишком громко, и через секунду другой голос раздражённо говорит: “Ну не все хотят работать под техно в девять утра!”
– О, Анна! – улыбается офис-менеджер Марьяна, поднимая голову от кипы документов, ее длинная челка слегка скрывает глаза. – Мы уж думали твое место путиной покрылось. Скоро табличку “Зарезервировано для археологов” повесим.
Коллеги смеются, кто-то кидает в мою сторону шуточное “добро пожаловать обратно”. Я тоже улыбаюсь, хотя внутри чувствую легкий укол неловкости и ощущение, что я перестала быть “своей” здесь.
Кажется, я и правда слишком давно не появлялась здесь, предпочитая тишину квартиры.
Я подхожу к своему столу. Он выглядит аккуратным, но слегка “заброшенным”: блокнот с закладкой на декабре, кружка с засохшим ободком чая, пара забытых листов с заметками. Я провожу рукой по столешнице, стирая тонкий слой пыли, сажусь в своё кресло и открываю почту. Несколько коллег, проходя мимо, кидают мне комментарий:
– Гляди-ка, вернулась из своего уединенного монастыря!
Я спокойно улыбаюсь, но внутри чувствую неприязнь, и отвечаю:
– Теперь я снова с нами, так что держитесь.
Я просматриваю письма от клиентов, отвечаю короткими, деловыми фразами, вношу правки в контент-план. Парень в черной толстовке подходит к моему столу – он всё время мнёт край рукава, словно волнуется:
– У тебя всегда заголовки звучат, как готовый слоган. Поделишься секретом?
– Секрета нет, все дело в бессонных ночах и постоянной работе над идеями.
Парень понимающе склоняет голову, улыбается и удаляется по своим делам. Я на секунду думаю остановить его и сказать, что мы даже не знакомы, но он уходит слишком быстро, как будто я должна его помнить.
Из кухни доносятся голоса. Марьяна и голос какой-то незнакомой мне девушки что-то оживленно обсуждают.
Как много новых лиц появилось за время моего отсутствия.
– Представляешь, я познакомилась с ним в приложении! – голос Марьяны чуть взволнованный, с ноткой гордости.
– Правда? И как? Мне там одни дураки попадаются, – спрашивает незнакомка, смеясь.
– Он очень классный! Всегда спрашивает как у меня проходит день, как я себя чувствую, помнит, что я люблю добавлять в кофе сироп со вкусом соленой карамели и всякие другие мелочи. Я уже жду нашу с ним встречу!
Пыльцы зависают над клавиатурой, я ловлю себя на том, что слушаю не как коллега, а как человек, который ищет в чужом разговоре что-то своё.
“…спрашивает как у меня проходит день… как я себя чувствую… помнит, что я люблю…”. Звучит слишком похоже.
Я наклоняюсь к экрану, делая вид, что проверяю правки, но на самом деле стараюсь расслышать каждое слово Марьяны. Внутри у меня появляется липкое ощущение: то ли любопытство, то ли страх, что сейчас услышу то, что не должна знать.
– Он любит фотографировать на телефон. Говорит, что не хочет забывать многие моменты, – продолжает Марьяна. – А! Представляешь, я ему написала, что люблю, когда идет дождь, и на следующий день он прислал мне фото с видом из окна и написал: “Дождь идет, а я думаю о тебе”.
– Ого! – восклицает незнакомка. – Слушай, звучит очень романтично. И давно вы общаетесь?
– Ой да пару недель всего. Но такое чувство, будто мы знакомы с ним всю жизнь. Словно видим друг друга насквозь, понимаешь?
Я не выдерживаю и резко поднимаюсь из-за стола. Подхожу к коллегам на кухню, и, стараясь не выдавать своего искреннего интереса, говорю:
– Я тут услышала ваш разговор, пока шла налить себе кофе. Марьяна, ты уже виделась с этим парнем?
Марьяна слегка хмурится и мне начинает казаться, что я нагло влезла в разговор, который меня не касается.
– Ну… вообще мы планируем встретиться в парке Калемегдан в субботу. А что?
– Просто интересно. Мне никогда не везло в приложениях для знакомств. А как его зовут? – говорю я слишком резко, чем хотелось бы и тереблю руками кружку с кофе.
– Але… – Марьяна не успевает договорить, как ее сбивает с ног парень в черной толстовке, подходивший ко мне утром.
– Прости! Я очень спешу на встречу. Все нормально? – он осматривает Марьяну. Она держится за плечо.
– До свадьбы точно заживет. Иди уже, неуклюжий!
Он улыбается и спешит удалиться по своим делам.
– Так о чем это я? – Марьяна снова возвращается к нам с незнакомкой.
– Ты хотела сказать, как зовут твоего будущего парня из приложения, – незнакомка спасает меня от повторения вопроса. Хотя внутри меня от первых трех букв имени и так уже все застыло.