- -
- 100%
- +
— Вот теперь ты будешь моей, — прошептал незнакомый юношеский голос прямо мне в ухо. — Отец попросит за меня у герцога де Монморанси, тот — у короля, и дело в шляпе. Кому нужна нищая графиня, да еще так ужасно скомпрометированная?
Чья-то ладонь проскользила по моему лицу, шее, чуть задержалась на ключицах, словно в раздумьях, а потом все же сползла на грудь.
Не открывая глаз, я вскинула руки и изо всех сил оттолкнула навалившегося на меня человека. Если честно, в тот момент я почти не осознавала, что делаю. Голова трещала немилосердно, веки не поднимались, будто придавленные свинцовой плитой, да и все тело болело и ломило. Но позволить себя лапать какой-то твари, решившей воспользоваться моей беспомощностью?.. Ну уж нет.
— Пошел прочь, — попыталась закричать я, но оказалось, что способна только шептать. Издаваемые мной звуки были непривычны уху, однако в тот момент я не обратила на это внимания.
Собрав все силы, я приподнялась и еще раз пихнула парня в плечо. То, что это молодой парень, стало ясно, едва я смогла распахнуть глаза и встретиться с испуганным взглядом тщедушного юнца напротив. Его щеки цвели бугорками прыщей, а белесые волосы были настолько длинны, что висели ниже воротника старинного вида рубахи.
Это что еще за чудо в перьях?
— Ва… ваше сиятельство… мадемуазель Лаура, — залопотал юный извращенец, тут же сменив тон, — вы не так все поняли. Я лишь хотел вам помочь!
— Уйди, — опять пробормотала я, не в силах долго сохранять сидячее положение и вообще вести какие-либо разговоры.
— Да-да, простите… я только хотел… извините.
Юношу как ветром сдуло — с силой хлопнула входная дверь.
Дверь? Какая дверь? Я же была на улице, когда… Боже, да что вообще происходит?!
Мой взгляд наконец прояснился, и я увидела, что лежу на высокой кровати в небольшой комнате с темными деревянными панелями вместо обоев. Другой мебели в комнате нет, не считая двух кованых сундуков, а из узкого мутноватого окошка пробивается тусклый свет.
Где я?
Нет, подождите… кто я?
Стоп, стоп! Женщина, давай-ка спокойнее.
Я глубоко вздохнула, стараясь привести мысли в порядок. Итак, кто я? Лариса Соболева, сорок семь лет, временно библиотекарь. Фух, все в порядке, я себя помню и умом не тронулась. Пункт следующий: как я оказалась в этом непонятном месте? Последнее воспоминание: шла по улице, возвращаясь с работы, было темно и снежно, свернула в переулок, какая-то бабка, бредущая навстречу, громко ругалась на ЖКХ, которое «только и может, что бабло пилить! снег не чистят, бездельники гадские, лед не убирают; чуть не убило же сейчас! женщина, вы там осторожнее!» Я, занятая своими размышлениями, на автомате кивнула ей, двинулась вперед и тут… Громкий хруст над головой, шапку и куртку обдает ворохом снега, я успеваю поднять лицо…
Ох ты ж, блин! Меня ж сосулькой долбануло.
Я машинально вскинула руку к макушке в попытке нащупать шишку, и нашла ее. Правда, она скорее была на виске, но не важно, главное, что была и сильно болела, — едва коснувшись гематомы, я отдернула пальцы.
Так, значит, меня стукнуло, я упала, очевидно потеряла сознание, а потом… потом кто-то, похоже, меня подобрал и перенес в теплое помещение. Этот белобрысый парень? К себе домой? А я его так невежливо выставила… Но что это за дом такой, с сундуками и деревом повсюду? И что за бред он там нес про королей и герцогов? За грудь хватал…
Нет, слишком много вопросов. А голова болит. Надо полежать.
Я откинулась назад, под головой ощущалось что-то мягкое, подушка, наверное. И еще я была накрыта очень милым лоскутным одеялом явно ручной работы. Всю эту информацию мозг воспринимал и обрабатывал словно сам по себе, без участия моего непосредственного сознания. Но потихоньку я успокаивалась и приходила в себя.
И едва я это сделала, то есть успокоилась, как увидела свои руки, лежащие поверх одеяла.
Это были не мои руки!
Я замерла, в ступоре разглядывая узкие ладони и изящные аристократические пальцы, которые отлично смотрелись бы на клавишах пианино. Кожа гладкая, девичья. Я заторможено ощупала лицо — упругие щеки, никакого второго подбородка, маленькие уши. Провела рукой по волосам, они явно не желали заканчиваться, уходя глубоко за спину. А ведь у меня короткая стрижка… Машинально откинула одеяло, под ним обнаружилось худенькое тело и стройные ножки, просвечивающие сквозь ткань длинной ночной рубашки. Еще с минуту разум просто не желал осознавать происходящее, затем я медленно поднялась и за неимением в комнате зеркала босиком подошла к окну. Стекло было мутным, разбитым на небольшие квадратики, державшиеся на металлическом каркасе — что-то вроде витража, только не цветного. Четкого отражения, конечно, и в помине не имелось, но того, что я увидела, оказалось достаточно.
На меня огромными голубыми глазищами смотрела юная девушка с темными густыми волосами и хрупким сложением, словно сошедшая с полотен художников итальянского Возрождения. А вот самой меня, взрослой женщины Ларисы, внешне, наверное, милой, но откровенно полноватой и с «тремя перьями» на голове, там не отражалось.
Я ощупала себя, понимая при этом, что тело мне повинуется как родное, пощипала кожу в надежде, что это сон и сейчас я очнусь, но дощипалась до наливающегося синяка и прекратила.
«Этого не может быть», — сухо констатировала я.
И упала в обморок.
1.2
«Второе пришествие» состоялось в том же антураже и снова под аккомпанемент голосов. На этот раз их было два и оба — женские.
— Лаууура! — завывал тот, что потоньше и позвонче, явно принадлежащий молодой особе. — Очнись, не умирай. Я же без тебя не смогууу!
— Госпожа Каролина, все хорошо, успокойтесь, ради Господа нашего. Все нормально, госпожа Лаура вне опасности. Видите, она дышит спокойно и ровно, и щечки уже порозовели, — увещевало безутешную девицу грубоватое женское контральто, однако, похоже, безрезультатно.
— Лаууура!
И так душераздирающе это прозвучало, что просто невозможно было не откликнуться на девичий зов. Пусть я и не Лаура. Хотя… Я незаметно ощупала себя под одеялом. Судя по всему, теперь я — она, как бы нереально это ни звучало.
— Все в порядке, — произнесла я, открывая глаза. — Я жива. Не нужно так громко кричать. Пожалуйста. Голова болит очень.
— Лаура! — Тут же я оказалась в объятиях юной девушки, едва ли старше двадцати, с очень красивой, я бы даже сказала, породистой внешностью: пепельные волосы, белая кожа и черты лица, схожие с теми, что я видела в отражении стекла. — Сестренка, как же ты меня напугала! Я уж думала, ты отходишь. Ах, эта отвратительная лошадь! Сейчас я даже рада, что ее у нас забрали. А я тебе питье несла, захожу — ты лежишь, как мертвая. Хорошо вот Розитта меня услышала, прибежала. Ах, Боже милостивый, как я рада, как я рада!
Стоявшая рядом с кроватью Розитта, грузная женщина в холщовой рубашке, серой шерстяной юбке в пол и слегка замызганном переднике, умиленно смотрела то на девушку, то на меня и вроде тоже радовалась происходящему. Я уже более осмысленно обвела глазами помещение и вздрогнула, потому что в комнате, оказывается, находились не две женщины, а три. Старушка в черном платье и темно-коричневом чепце молча сидела на одном из сундуков, наблюдая за разыгравшейся сценой, и мерно покачивала головой.
— Ой, тетушка Флоранс, — икнула Каролина, проследив за моим взглядом и тоже в изумлении уставившись на старушку. — Как вы сюда попали? Вы же почти не ходите? Ну ничего, Розитта сейчас отведет вас обратно.
Старушка не ответила, только улыбнулась. Выражение лица у нее было ласковым и безмятежным; она вообще выглядела особой совершенно не от мира сего, возможно, даже страдающей старческим слабоумием, но поразмышлять над этим мне не дали. Пепельноволосая девушка, вновь сделав меня первейшим объектом ее внимания, продолжила щебетать, и мне уже очень хотелось прервать этот неостановимый поток слов.
— Каролина, милая. — Наверное, я могу так обращаться к «сестре»? Я немного отстранилась от девушки, вздохнула и, преодолев страх, нырнула в неизведанное: — А что со мной случилось? Прости, я, кажется, сильно ударилась. Не помню ничего…
— Ох, — всплеснула она руками. — Так ведь тебя Ронни задела копытом. Ее уводили от нас к новому владельцу, а ты вдруг как выбежишь, как вцепишься в поводья, как закричишь: «Не отдам! Какое вы имеете право? Она моя, отец мне ее подарил!» А они не поняли, что ты — это ты, подумали, служанка какая-то. Ты ж в своем садовом платье была, передник весь выпачкан в грязи, на голове платок… Начали орать в ответ. Ронни испугалась, забилась, конюх ее не удержал, выпустил, она на дыбы, а ты увернуться не успела. Копытом прямо по голове пришлось. И ой, что тут началось! Полная неразбериха. Тебя унесли, позвали мэтра Паре, он, к счастью, тогда еще не покинул замок. Мэтр сделал тебе примочки, велел заваривать травы вон те… — Каролина кивнула на большую глиняную кружку на подносе, которая покоилась на незанятом старушкой сундуке, — …поить тебя, и чтобы ты спала. Уверил, что скоро придешь в себя. Ну а эти ужасные люди забрали кобылу, всю упряжь и быстро улизнули, пока мы все тут бегали, чтобы никто не спохватился призвать их к ответу. Ты два дня беспамятная лежала. Я думала… боялась очень…
Каролина, не справившись с эмоциями, на мгновение закрыла лицо руками, а затем снова меня обняла. Информацию я приняла немного отстраненно. Все это происходило где-то когда-то и не со мной. Умом я понимала, что мне бы нужно получить ответы и на другие многочисленные вопросы, но задавать их сейчас не хотелось.
Наверное, это даже нормальная реакция: психика, как может, оберегает себя от потрясений, их ведь и так выше крыши. Скорее всего, позже придет осознание и откат, а сейчас я жаждала только одного — побыть в тишине и покое. О чем вежливо и сообщила собравшимся.
Розитта, убедившаяся, что помощь мне больше не нужна, помогла подняться старушке и под ручку аккуратно вывела ее за дверь. Выпив горький лечебный отвар, выяснив, где находится ночная ваза, и уверив Каролину, что меня можно оставить наедине с собой, я наконец-то осталась в комнате одна.
И вот тогда-то и пришел откат.
Я плакала, рыдала в подушку, била в нее кулаками, тихо орала, чтобы не дай бог не услышали и не прибежали спасать, снова рыдала…
Следующие три дня я пролежала в кровати, вставая только для того, чтобы сходить в туалет. Я просто ела, пила, сдержанно общалась с Каролиной и тихой служанкой по имени Татин, которая ухаживала за мной. Изредка ко мне заходила Розитта, приносила обед, она служила здесь поварихой и за неимением должного числа слуг частенько выполняла их обязанности. Постепенно я смирялась с тем, что произошло, узнавала местную жизнь, пыталась понять, где именно оказалась, слушала болтовню «сестры». Много размышляла и вспоминала. А вспомнить было что. Целую жизнь!
1.3
Наш провинциальный городок не отличался размахом, но был уютным и знакомым мне до каждого уголка: зеленые дворики у пятиэтажных хрущевок, магазин «Культтовары» — место детского паломничества, где можно было на сэкономленные копейки купить красивую заколочку или маленькую куколку, парк отдыха с любимыми аттракционами — «Сюрпризом» и каруселью, где вместо лошадок почему-то были олени. Я училась в неплохой по местным меркам школе, летом носилась с девчонками и мальчишками по окрестным полям и рощам и в целом росла девочкой живой, веселой, доверчивой и открытой миру. Ровно до тех пор, пока родители не развелись.
Папа, помахав ручкой и забрав новый телевизор, ушел к «любви всей свой жизни», а мама, вынужденная взять на работе две с половиной ставки, не зная, кого оставить со мной (единственная бабушка жила в Норильске), не придумала ничего лучше, как перевести меня в школу-интернат.
То, что дети в интернате живут совсем по другим законам, я поняла сразу: когда на вторую ночь в палате девочки устроили мне «темную». Устроили даже не со зла, просто так — потому что всем новичкам положено было пройти через ритуальную головомойку. Видимо, повела я себя при этом, по их понятиям, достойно — отбивалась молча, потом никого не сдала училкам, — потому что отстали от меня быстро. Друзей я в этой школе не приобрела, кроме рисковой девчонки Ирки, но и изгоем не стала. Просто замкнулась в себе, ушла в книги, и взаимодействовала с классом лишь по мере необходимости.
Едва настали «благословенные» девяностые, мама со всей дотошностью раскопала у себя очень-очень далекие, но все же еврейские корни, и уехала в Израиль по спецпрограмме. Она звала меня с собой, но я отказалась. Во-первых, к тому времени я уже училась в институте культуры в Москве (его как раз переименовывали в университет) и не хотела бросать вуз — высшее образование представлялось мне чем-то совершенно необходимым, чтобы устроить хорошую жизнь. А во-вторых… во-вторых, именно тогда рядом со мной появился Лёнька. Светлые кудри, зеленые очи и запах тела, который сводил меня с ума. В порыве нежности я часто прижималась к его шее и вдыхала чудесный аромат топленого молока, думая: «Боже, как же мне повезло, что это счастье — мое».
Спустя год встреч мы поженились. Сначала жили у его родителей, позже удалось снять крошечную квартирку на окраине Москвы, и какое-то время все было хорошо. Рожать я не торопилась, после института устроилась в фирму секретарем, рассчитывая немного подняться по карьерной лестнице, а потом уже обзаводиться детьми. Но затем начало происходить нечто странное. Лёня стал часто задерживаться на работе, приходил смурной и раздраженный. Что бы я ни делала, всё было не так. Не так убиралась в квартире, не так мыла посуду, не так занималась любовью… Это сейчас я понимаю, что происходило на самом деле, а тогда я была очень наивной девочкой, не имевшей никаких других отношений до мужа и потому искренне считавшей, что она плохая жена и нужно стараться быть лучше.
Разумеется, «лучшей» я не стала. Через несколько месяцев, перебирая постельное белье в шкафу, я случайно наткнулась на стопку фотографий, припрятанных в самом глубоком углу. Удивившись, я взглянула на верхний снимок в пачке: зимний лес, Лёня в теплой куртке, но без шапки, целует красивую девушку, тоже не озаботившуюся головным убором; рядом валяются несколько пар лыж.
С полминуты я рассматривала фото, никак не в состоянии осознать, что да, на нем именно то, что я вижу. Потом осознала. И вспомнила, как неделю назад Лёня сказал, что идет кататься на лыжах в Битцевский парк, а когда я попросилась с ним, отговорился тем, что это будет корпоративный выезд. Видимо, корпоратив там был, да, раз уж эту парочку кто-то сфоткал, но задержки на работе предстали передо мной совсем в другом свете.
Нет, я не устраивала истерик — тихо, спокойно попросила объяснить, что происходит и как нам с этим быть. Что ж, в тот день я узнала о себе много нового. Смысл, впрочем, сводился к одному: у Лёни совершенно другие взгляды на жизнь, нежели у меня, со мной ему плохо, а вот та девушка во всем его понимает, поэтому…
Он даже не извинился. Мы развелись, и все.
Я переехала обратно на родину, так как одна не тянула даже съем комнаты, и в следующие полгода не жила. Устроилась уборщицей, так как в моем городе высшее гуманитарное образование и даром никому было не нужно, таскалась на работу, возвращалась с работы — и не жила.
Вытащила меня тогда та самая единственная школьная подруга Ирка. Она день за днем приходила ко мне в гости или звала к себе, выслушивала, обнимала, часами выгуливала в парке и говорила, все время говорила: «Ларушка, ты не одна. И Лёня — не единственный мужчина во вселенной. Да, пока для тебя он — свет в окошке, и ты никого больше не видишь и видеть не хочешь, но, пожалуйста, дай себе жить. Твоя жизнь дороже всего и уж точно дороже неверного мужа. Тебе очень плохо, я вижу, но я рядом, твоя мама тоже переживает за тебя. Знай, ты не одна. И однажды, поверь мне, однажды все изменится, ты вдохнешь воздух — и почувствуешь запах распустившихся листьев; коснешься старой лавочки во дворе — и ощутишь, как дерево нагрелось под солнцем; услышишь чей-то смех — и улыбнешься в ответ».
Иришка была права, однажды это действительно случилось. Я смогла улыбнуться и потихоньку начать новую жизнь. В ней были и взлеты, и падения, и разная работа: хорошая и дурная, были и мужчины, с которыми я искренне пыталась построить отношения. Но отношения не складывались. Уже много позже разумом зрелой женщины (не без помощи психолога) я проанализировала все эти бесплодные попытки и многое поняла про себя.
Нет, будем честны, мужчины мои, конечно, тоже отжигали: один, что называется, маменькин сладкий пирожочек, так и не сумел оторваться от маминой юбки, предпочел бросить меня, второй — вполне хороший парень — оказался закодированным алкоголиком, внезапно решившим раскодироваться… А третьего я уже и не искала. Мое сердце, которое я исправно отдавала тем, кого любила, в какой-то момент отказалось любить вовсе. А без любви я не хотела ничего.
Но и сама я… Что-то во мне тогда надломилось. С уходом Лёньки ушла и моя вера. Вера в мужчин, в Бога, в любовь и, увы, в себя. Я ведь так и не смогла реализовать тот потенциал, который чувствовала в себе. В последний год вообще работала в библиотеке, укутавшись в одиночество, как в привычный плед, переписывалась с Иришкой, по работе переехавшей во Флоренцию, общалась по скайпу с мамой, которая давным-давно обзавелась новым и, надо сказать, замечательным мужем в Израиле. А сама читала книги, изредка встречалась с приятельницами в кафешках, где мне по карману был лишь чай с конфеткой, и ничего не меняла. Не потому что не хотела, а… просто не имела на это сил.
Вот такой была жизнь, которую я потеряла. Жалела ли я о ней? Жалела ли о том, что по неведомой прихоти судьбы, или Бога, или еще каких-то высших существ, я оказалась в этом мире в теле бедной девочки Лауры? Да, немного жалела. А может, и «много». Хорошо хоть я не оставила за собой никаких долгов и хвостов. Знакомые всплакнут и забудут, животных я не заводила, хоть всегда их обожала: и кошек, и собак, и рыбок. Квартирка моя по завещанию должна отойти маме и Иришке. Ну, а уж с платежками за коммуналку они как-нибудь разберутся, и розочки мои с гортензиями заберут к себе.
Но ведь такие невероятные события не случаются просто так, — в какой-то миг своих бесконечных размышлений подумала я. Значит, эти самые высшие существа зачем-то дали мне после смерти второй шанс. Дали жизнь, которую я теперь, имея за плечами весь свой опыт, могу прожить уже совсем по-другому. И сделать в ней то, чего не смогла в прошлой. А еще… наверное, кому-то я здесь нужна, раз призвали меня именно сюда, сделали так, чтобы та несчастная, погибшая от кровоизлияния девушка продолжала существовать, хотя бы и с моей душой.
Да, это невероятно, невозможно, непостижимо. Но я тут. Зовут меня Лаура де Ла Фер, я младшая дочь недавно усопшего графа, у меня есть старшая сестра-погодок Каролина, живу я в государстве Франкия, весьма похожем на Францию начала 16 века, и мне всего восемнадцать лет.
И знаете, что? А ведь, пожалуй, это прекрасно!
Сегодня я решила, что пора прекращать хандрить, сходить с ума и переживать о том, что все равно никак не могу поменять. Поэтому я встала с кровати и распахнула дверь в свой новый удивительный мир. Однако вовсе не в праздную жизнь аристократки. Насколько я поняла из рассказов сестры, мне предстояло много-много разнообразного труда, ведь наш батюшка ушел из жизни, оставив родных дочерей хоть и с крышей над головой, но без единого денье[1] в карманах.
[1] Самая мелкая денежная единица во Франции в 16-17 веках.
*****
Дорогие читатели! Рада каждому из вас! :)
Эта книга участвует в ЛИТМОБЕ "Наследница". По ссылке - еще несколько интригующих книг в жанре "бытовое фэнтези":
https://litnet.com/shrt/V883
Глава 2.1
Обеденный зал в замке был не настолько огромен, как я себе навоображала поначалу: комната, конечно, просторная, но вовсе не пиршественные палаты. А вот про уют говорить не приходилось, голые каменные стены и такой же пол вызывали желание немедленно настелить везде ламинат и поклеить обои. Хотя первое, что я ощутила, ступив под высокие своды зала, это восторженное удивление от «музейной» реальности: надо же, жили ведь так когда-то люди! Ходили по этим холодным неровным плитам, сидели за темным дубовым столом на твердых стульях с резными спинками, любовались портретами и кабаньими головами, развешанными по стенам. Но ощущение почти сразу исчезло, уступив место пониманию: теперь здесь живу я, это мой дом, это МОЯ реальность.
Вот поэтому ламинат, срочно! Или хотя бы линолеум.
С этими вынужденно ироничными мыслями я присела в уголке стола в ожидании Каролины и обещанного Розиттой завтрака. Тетушке Флоранс еду приносили в личные покои. Сейчас, после трех дней моего внутреннего перерождения, одетая по всем правилам в нижнюю сорочку и длинное платье из рыжеватого сукна, я и правда чувствовала некое родство с этим местом. Возможно, и даже скорее всего, во мне говорила память тела Лауры, постепенно сливающаяся с моим сознанием. И все же странным образом я не ощущала отторжения от окружающего мира.
Кабаньих голов, впрочем, в зале не имелось, а что касается портретов, то они действительно украшали комнату. Три некрупных полотна: на одном, написанном в узнаваемой манере раннего Возрождения, красовался внушительный господин в зеленой парче; на втором, явно кисти кого-то из нидерландских живописцев, — большое семейство в средневековых одеяниях; и наконец на третьем была изображена семейная пара с двумя девочками лет пяти.
Сердце дрогнуло. Я встала и подошла поближе, чтобы рассмотреть картину внимательней. Да, похоже, это именно они, граф и графиня де Ла Фер с дочерями. Отец Лауры выглядел очень представительно: плотный мужчина с черной бородой и усами, он смотрел на меня с легкой снисходительностью, словно не воспринимая всерьез. Русоволосая женщина на портрете находилась в тени мужа: очень миловидная, но внешне хрупкая, если не сказать болезненная. Взгляд у нее был мягким и спокойным, однако каков ее характер на самом деле — загадка.
Зато по девочкам все можно было сказать сразу. Малышка-красотка с пепельно-русыми волосами, добрыми глазами и капризными губками своей позой и всем видом заявляла: «Я балованный первенец, возьмите меня на ручки, восхищайтесь мной, обожайте и ни в коем случае не рассказывайте о трудностях этой жизни, но и я в ответ буду души в вас не чаять». А голубоглазая темновласка смотрела на зрителя одновременно доверчиво и серьезно, будто спрашивала: «Эй, мир, ты какой? Хороший же, правда? Давай ты будешь хорошим. Я вот хочу тебя любить. А ты меня?»
Против воли я улыбнулась и с легкой печалью прикоснулась к младшей из сестер на картине. Бедная девочка, где бы ты ни была, надеюсь, тебе там хорошо.
— О, ты уже здесь? — раздался звонкий голосок Каролины, возникшей на пороге. — Очень вовремя. Я как раз велела Розитте и Татин подавать завтрак.
В этот миг в зал вошла служанка с подносом и принялась выставлять на стол керамические миски с дымящейся гороховой кашей, ломтями свежеиспеченного хлеба, кусочками желтого сыра с крупными дырками и горсткой земляники. В кувшине, поставленном передо мной, плескалось нечто вроде компота. Хотя я бы не удивилась, если бы там оказался эль или даже вино.
Институтские лекции, тонны прочитанных книг Дюма, Гюго, Дрюона, а также исторических трактатов, стали для меня теперь громадным подспорьем. Например, пока я разглядывала глубокие тарелки, выполненные в технике майолики, и бокалы зеленого стекла, в моей голове болтался факт, что в Средневековье и в эпоху Возрождения люди почти не пили воду, не без оснований полагая ее небезопасной. Чуть ли не с детства они хлебали пиво, эль и медовуху, а кто побогаче — вино. Молоко, бульоны и фруктовые напитки, конечно, тоже никто не отменял, но в целом, предпочитали слабый алкоголь.
С другой стороны, я держала в уме то, что мир, в котором я оказалась, не был полностью идентичен прошлому моей Земли. Да, многое повторялось один в один, но не всё. Загодя выяснив у Каролины, что живем мы в годы, примерно соответствующие земным двадцатым-тридцатым годам 16 века, я уже начала подмечать отдельные расхождения. Помимо не вполне привычных названий стран (не всех, но многих), встречались и другие отличия. Скажем, местная мода являла собой смесь поздней готики, английского Возрождения и голландских одеяний середины 17 века. А король Франциск I, которого успела упомянуть сестра, был к этому моменту чуть старше своего земного «оригинала».