- -
- 100%
- +
Белый, как снег, флердоранж лежал на моих коленях, а я машинально поглаживала прикрепленное к атласным цветам тончайшее кружево и все никак не могла оторваться от него и начать наконец переодеваться. Переодеться было надо — меня ждала младшая сестра, и я не имела права испортить ей свадьбу, пусть даже моя оказалась испорчена безнадежно.
…Все начиналось, как прекрасная сказка.
Две сестры с разницей в пару недель встречают свою любовь, их избранники умны, сильны и красивы, отношения развиваются как по маслу, и вот однажды младшей, Ольге, ее жених делает предложение. Ольга бежит к старшей, Марии, и рассказывает о своей радости.
«А давай у нас с тобой свадьба в один день будет?!» — восклицает младшая, осененная неожиданной идеей.
Мария смеется, шутит, мол, осталось уговорить невесту… то есть, простите, жениха. Ольга беспечно машет рукой — да что его уговаривать, разве не видно, что он жаждет, просто не решается спросить. У Марии есть на этот счет некоторые сомнения, но сказки-то хочется, поэтому она набирается смелости и спрашивает своего возлюбленного сама. «Ну… да, — отвечает он. — Можно. Если тебе надо». Не то чтобы это те слова, которые Мария всегда мечтала услышать, но они же означают «да», не так ли? И Мария с Ольгой начинают готовиться к свадьбе.
День настает. Волнительный, радостный. Сестры с самого утра не знают покоя. Прически, платья, макияж, звонки подруг, хлопоты родных. В ЗАГСе их уже ждут. Ольгин жених, чуть бледный, но счастливый расхаживает по украшенному цветами залу с мраморным полом и пытается выцепить из рук многочисленных подружек свою будущую жену, та хохочет и чмокает его в нос. А Мария одним глазом следит за всей этой кутерьмой, а вторым посматривает на широкие двери, ожидая, когда же появится ее Димка.
Он не появляется.
Ни сейчас. Ни через час. Ни когда подходит время регистрации.
Мария обрывает все телефоны. Тишина. Что случилось?! Что?! С ним все в порядке?! Он жив?!
Он жив.
Спустя три часа приходит короткая эсэмэска: «Я не могу. Прости».
…Я сидела в маленькой комнатке рядом с туалетом, по-прежнему в белоснежном свадебном платье. Крутила в руках снятый с головы тонкий цветочный венок. Рядом стоял пакет со вторым платьем, праздничным, но попроще — в него я планировала переодеться вечером, чтобы от души потанцевать, когда отгремят все поздравления и официальные мероприятия.
Когда все выяснилось, и Ольга, и ее «уже муж», и гости замерли в неловком молчании. Никто не знал, как реагировать и что теперь делать. Не знала и я. Где-то в глубине груди медленно, но неумолимо разверзалась страшная дыра с кровавыми ошметками по краям, глаза наливались безысходной чернотой. И почему-то безумно болела голова.
Но у моей сестры была свадьба…
Ей двадцать семь, мне на девять лет больше. Она растеряна, расстроена из-за меня и немного напугана. Я старше и сильнее. Поэтому сейчас я не имела права на свои эмоции. Хотя бы для нее этот день должен остаться счастливым. А значит, я переоденусь и пойду улыбаться и плясать, делая вид, что все случившееся пустяки и дело житейское, как говорится, не очень-то и хотелось. Рыдать и сходить с ума я буду потом. Завтра. Дома, в одиночестве. Когда Ольга уедет в свое свадебное путешествие.
Я положила флердоранж на стул и потянулась к застежке на спинке платья…
…Проводив молодоженов в аэропорт и пожелав им самого сладкого медового месяца, я вернулась домой и упала на кровать — как была, не раздеваясь, только туфли скинула. Голова болела все сильнее, порой ее стягивало невидимым обручем, а затем нещадно кололо, будто кто-то вонзал штык мне прямо в череп. То ли это давили изнутри невыплаканные слезы, то ли скакнуло давление — сил разбираться совершенно не было.
«Надо бы таблетку какую-нибудь выпить, — вяло подумала я. — Или уже не пить. Кому я теперь нужна, с таблеткой или без? У Ольги свое счастье и свой путь. У меня… Что у меня? Пустота…»
Почему-то все никак не получалось заплакать. Но, слава Богу, я хотя бы начала засыпать. Глаза закрылись, тело окутала свинцовая тяжесть, постепенно я уплывала все дальше и дальше в сон, и он с каждой минутой становился все глубже и — внезапно — ярче.
— Поднимите ее, поднимите! Ах, бедная девочка, от счастья, видать, чувств лишилась.
Визгливый вопль заставил меня вздрогнуть, но веки остались сомкнутыми — я не хотела просыпаться, и, даже когда меня принялись тормошить, я лишь послушно встала, но так и не открыла глаз.
— Ну вот и славно. Взволновалась девочка, вы уж простите ее, добрый сэр, и вы, святой отец.
— Я не уверен, можем ли мы продолжать. Невеста очень бледна, она очевидно плохо себя чувствует.
— Продолжайте, отче. Это у нее минутная слабость.
— Что ж… Согласен ли ты, сэр Дримий Столгейт, взять в жены девицу Альциону Блейз, дочь сэра Мордреда Блейза, любить ее и быть с ней в горе и в радости, в богатстве и бедности, в болезни и здравии, пока смерть не разлучит вас?
Голос, вещавший в моей голове, был мощен и басовит, его гул раскатывался повсюду, словно я оказалась в помещении с очень хорошей акустикой. Следом же зазвучал второй, который уже был не столь величественен. Тихим фальцетом кто-то рядом со мной пропел:
— Согласен.
— Согласна ли ты, Альциона Блейз, взять в мужья сэра Дримия Столгейта, сына сэра Олива Столгейта, любить его и быть с ним в горе и в радости…
Какой забавный сон. Горько-ироничный, я бы сказала. Ну, давайте посмотрим его повнимательней, раз уж я по воле сновидческих богов попала на чью-то свадьбу. Даже в забытьи не отпускает меня…
Я распахнула глаза, оглядывая сложенные из камня беленые стены и укрытый плотной материей стол, точнее… алтарь? Мне же церковь снится, ведь так? Напротив меня, как и положено, стоял священник в полном облачении. Был он высок, широк и определенно интересней, чем тетенька в ЗАГСе. Смотрел он прямо на меня. Я глупо улыбнулась.
— Девица, ты согласна? — спросил он, вглядываясь в мое лицо с нескрываемой тревогой.
— Альциона, отвечай немедленно! — хлестнуло меня новым голосом, на сей раз женским, высоким и жестким.
— Ты согласна?
— На что? — наконец открыла я рот. Слова вываливались из меня невнятным комом, но это же сон, наверное, тут так и бывает.
— Взять в мужья сэра Дримия Столгейта.
Я повернула голову. Возле меня, в образе реконструктора эпохи Средневековья, стоял низенький колобок в надвинутом по самые брови бархатном берете. Брови, кстати, были шикарные, Брежнев пришел бы в восторг. А еще дивный нос — плоский и загнутый к низу одновременно. Лет колобку было сильно за сорок.
Пожав плечами, я ответила:
— Господи, нет, конечно! И я не Альциона.
Глава 2
Вокруг меня расползалась волна молчания. Священник внезапно выпучил глаза, реконструктор стоял, разинув рот, обеих женщин — визгливой и жесткой — тоже не было слышно, а еще стих весь гул на заднем плане. Я наконец сбросила с себя оцепенение и с интересом огляделась по сторонам.
Это точно была церковь, небольшая по размеру и скромная по убранству, с витражами в стрельчатых окнах, изображавшими статичные фигуры неких святых мужей, жен и почему-то рыцарей в полном боевом облачении. Несмотря на голые каменные стены, в зале все равно ощущался уют: то ли из-за красивой деревянной резной кафедры и таких же скамеек, расположенных по краям от прохода, то ли из-за живых цветов, украшавших пространство возле алтаря.
Не сказать чтобы церковь была наполнена людьми, но с десяток человек на церемонии присутствовали. Первой я обратила внимание на длинную, худощавую и плоскую, как жердь, тетку, одетую в темно-бордовое, расшитое серебром платье до пят. Ее темные с отчетливой проседью волосы свивались в сложную прическу, а стальные серые глаза грозились пронзить меня насквозь. Ладони у женщины медленно сжимались в кулаки.
И чего она так нервничает? Немолодая уже, удар еще хватит, откачивай ее потом… Совершенно не заботясь о странной тетке — это же сон! — я перевела взгляд дальше. Возле первой женщины стояла еще одна, в таком же, только победнее и попроще, безо всякой вышивки, платье. Эта была существенно полнее и выглядела лет на десять помоложе, но тоже явно была близка к апоплексии — пухлые ручки она прижимала к груди, а губы изображали огромную букву «о».
Я присмотрелась к публике, занимавшей церковные скамьи. Все как один — и мужчины, и женщины — были выряжены в одежды глубокой средневековой древности. Сукно, бархат, шерсть и простой лен — здесь присутствовало все. На головах у некоторых дам красовались непривычные уборы, а мужчины носили мягкие береты.
«А что, в церкви нынче, шапки снимать не принято?» — рассеянно подумала я, но тут же объяснила все причудами своего сновидения. Попала я в нем на слет реконструкторов или перенеслась в Средневековье — какая, в сущности, разница.
Кстати, а я что, тоже в таком нелепом наряде? О, и правда!
На мне, как на вешалке, болталось голубенькое платье, а поверх него — бледно-зеленая, расшитая цветочным орнаментом безрукавка с длинными полами. Что-то я очень худая в этом сне. Но вообще, это даже приятно, я такой, пожалуй, только лет в пятнадцать-двадцать была. Поднеся руку к голове, я обнаружила, что в распущенных волосах запутались какие-то тканевые кусочки. Выдернув первый попавшийся, я увидела матерчатый цветочек — как мило! Волосы, между прочим, мало напоминали мои. Прядка, которую я машинально принялась накручивать на палец, была очень темной, почти черной, и вилась крупными кольцами. Не чета моим обычным русым космам.
— Так, — раздался твердый голос священника. — Достопочтенные собравшиеся, у невесты от переживаний немного помутился рассудок. Прошу всех выйти и подождать снаружи, пока мы с госпожой Морвейн поможем девице Блейз прийти в себя. О том, продолжится ли церемония, сообщим позднее.
Гости, тут же загомонив и зашушукавшись, принялись подниматься с мест и выходить за двери, поминутно оглядываясь на меня.
— А я? — растерянно обратился к священнику несостоявшийся жених.
— Сэр Столгейт, вы тоже, будьте любезны, покиньте нас на время. Думаю, вашей невесте станет лучше, когда она останется в обществе только одной родной тети.
— Говорила я тебе, — тихо прошипела полная дамочка с визгливым голоском на ухо той длинной, которую назвали госпожой Морвейн, — этого порошка нельзя давать много. Смотри, что она теперь вытворяет. Хорошо хоть не померла.
— Иди прочь, Горди. Потом поговорим, — таким же свистящим шепотом ответила женщина, пристально всматриваясь в мое лицо.
Я ответила ей абсолютно безмятежным взглядом. Какое мне дело до их переговоров? Сейчас проснусь — и они все исчезнут. Кстати, пора бы уже. Что-то я задержалась в этом сне. Он становится скучным.
— А ты, Горди Свон, поди-ка сбегай за лекарем в замок. Сама видишь, госпоже Блейз нужна помощь, — бросил священник вслед удаляющейся полненькой даме.
— Конечно, отец Далмаций, я мигом, — закивала та. Правда, по ее одновременно заполошному и сгорающему от любопытства виду было понятно, что она скорее намерена подслушивать у замочной скважины, нежели бежать куда бы то ни было.
Когда наконец за всеми гостями закрылись двери, священник повернулся ко мне и жердеобразной женщине.
— Госпожа Морвейн, я хотел бы знать, что здесь происходит, — произнес отец… как там его?.. Далмаций, пристально глядя ей в глаза.
— Спросите у этой несносной девицы, святой отец, — с раздражением ответила тетка. — По какой такой причине, она устроила здесь немыслимое представление, вместо того, чтобы принять оказанную ей сэром Столгейтом честь?! Я не для того растила ее, как собственную дочь и устраивала ей самый лучший брак из всех возможных, чтобы она сейчас ответила столь черной неблагодарностью. Невероятное оскорбление и меня, и всех гостей, и главное — рыцарского достоинства жениха! — Она развернулась ко мне. — Альциона, отвечай, что здесь происходит?!
Ну, Альциона так Альциона, ладно, мне не жалко. Имя красивое, поношу его еще пару минут.
— Да это я у вас хотела спросить, — разведя руками, сказала я. — Нарядили в какой-то безвкусный антиквариат, жениха безобразного подсунули. Не могли кого поинтересней найти?
— О, Боже… — сглотнула госпожа Морвейн, — кажется, она и впрямь потеряла рассудок… Она же… она… никогда в жизни так со мной не разговаривала. Да и вообще ни с кем…
Отец Далмаций осенил себя чем-то вроде крестного знамения, но больше было похоже, что он описал рукой то ли круг, то ли овал, начиная со лба и им же закончив.
— Госпожа Морвейн, я хотел бы поговорить с Альционой наедине. Удалитесь, пожалуйста, — негромко велел он.
Глава 3
Отчего-то суровая дама не спешила уступать священнику.
— Этого не требуется, святой отец, — покачала она головой. — Позвольте, лучше я уединюсь ненадолго с Альционой. Уверена, родственное внушение подействует на нее скорее, чем ваши увещевания.
Отец Далмаций немного помолчал, а потом я услышала его негромкое:
— Нет.
— Простите? — не поверила своим ушам госпожа Морвейн.
— Я сказал нет, сейчас вы не можете остаться с вашей племянницей наедине. Да, в ваших краях я человек новый, лишь недавно прибыл на замену предыдущего собрата здесь, в Ланде, но полномочия возложены на меня епископом Суонской епархии, и мое слово должно что-то значить в этом приходе. Будьте любезны, дайте мне несколько минут для разговора с девицей Блейз.
— Альциона! — воскликнула дама, внезапно хватая меня за руку. — Тебе ведь просто надо подышать свежим воздухом, так? Ну-ка, скажи святому отцу!
Хватка у «моей тети» была цепкой и болючей, и меня вдруг кольнуло, что все происходящее как-то слишком натурально выглядит. Голоса — звучные, одежда — шуршащая, прикосновения — ну, прямо как настоящие. Что-то этот сон мне окончательно разонравился…
Я с усилием выдернула руку из дамочкиного мертвого захвата и решительно ущипнула себя за тыльную сторону ладони.
Ничего не произошло. Кроме того, что руке стало еще больнее.
Тогда я пару раз сильно зажмурилась, а затем распахнула глаза. Помнится, где-то в интернете вычитала, что, если спишь, а хочешь проснуться, то надо энергично поморгать — и тогда откроешь глаза уже в реальности. Но… похоже, этот способ тоже не сработал. Я лицезрела перед собой все ту же церковь и тех же двух людей.
Что бы еще такого сделать?
— Госпожа Морвейн, уходите. Я позову вас, — снова произнес священник.
На сей раз недовольная матрона послушалась и нехотя двинулась в сторону выхода.
Когда она наконец ушла, отец Далмаций повернулся ко мне.
— Альциона, — начал он с некоторой осторожностью в голосе, — ты не против, если я запру двери церкви? Не бойся, это не для того, чтобы ты не смогла выйти, а наоборот, чтобы никто не ввалился сюда, и не заставил тебя делать что-то против твоей воли.
Я ничего не ответила, занятая мыслями о том, как бы себя разбудить, однако краем сознания отметила, что священник разговаривает со мной преувеличенно мягким, успокаивающим тоном. Помнится, именно таким журчащим голоском я пыталась успокоить одного психа, на беду встретившегося мне возле неосвещенных гаражей. Надо сказать, преуспела.
Впрочем, даже идея, что святой отец считает меня ненормальной, не сбила мой «просыпательный» настрой. Я с завидным упрямством продолжала щипаться, моргать и в порыве раздражения даже тяпнула себя за палец зубами. Но мои усилия по-прежнему пропадали втуне.
Услышав скрежет поворачиваемого в замке ключа, я бросила бесплодные попытки и попробовала прочитать фразу, крупными буквами каллиграфически выведенную на стене. Говорят, во сне ты не сможешь этого сделать — строчки сливаются, расплываются, ускользают…
Этот текст я видела четко. И он был написан на валлийском. Причем я понимала — что на валлийском. И… ПОНИМАЛА, ЧТО ИМЕННО ТАМ НАПИСАНО!
«Кто не любит, тот не познал Бога, потому что Бог есть любовь», — гласила нехитрая надпись.
Вполне подходящая для церкви, да. Вот только… только… как такое возможно?
По моим рукам и ногам заструился холод, сердце сжалось в ледяной комок.
— Юная мистрис, не пугайся, все хорошо, — произнес подошедший ко мне отец Далмаций. — Теперь здесь никого нет, и я не дам тебя в обиду. Ты можешь рассказать мне, что случилось? Для меня все выглядело так, будто твоя свадьба не была добровольной и желанной. Я прав? Ты ведь поэтому упала в обморок? А потом стала… Постой… Что с тобою?
Очевидно священник заметил мое каменное оцепенение и поэтому замолчал. Я подняла на него глаза, дотронулась до темно-зеленой рясы и накинутого поверх белого плаща. Ткань. Настоящая обычная ткань. Я ее чувствую. И сквозняк чувствую, по ногам дует немилосердно. И свечи горят вокруг, издавая характерный запах воска.
— Альциона, девочка, — тихо сказал отец Далмаций, аккуратно прикасаясь к моей ладони. — Тебе плохо? — Пальцы у него были теплые, с чуть мозолистой кожей. И тоже до ужаса настоящие. — Пойдем-ка присядем. Я налью тебе воды. Тут, правда, только святая… Но где-то было вино. Да, пожалуй, глоток доброго вина тебе сейчас не повредит.
Я дошла со священником до скамьи и послушно опустилась на нее. Пока он отсутствовал, скрывшись за маленькой узкой дверцей сбоку от алтаря, я так и сидела, не сдвинувшись с места.
Когда-то читала, что в ситуации внезапного стресса человеческая психика выдает одну из трех реакций, заложенных в нас природой. В зависимости от особенностей нервной системы, срабатывают механизмы «бей», «беги» или «замри».
Сколько себя помню, я по жизни чаще всего демонстрировала именно третью реакцию. Мчится на меня машина — на несколько мгновений застываю столбом. Оскорбляет начальство на работе — замолкаю и лишь сжимаю покрепче челюсть. Обижает близкий человек — стою, как дура, глядя на него в недоумении.
Кстати, не сказать, что эта стратегия была так уж неэффективна. Вместо того, чтобы кидаться куда-то сломя голову, я получала своеобразную отсрочку на обдумывание. В случае с той же машиной, например, мозг за доли секунды просчитывал траекторию движения этой металлической дурынды, и когда я уже отмирала, то отпрыгивала в самую безопасную сторону. А тот транс, в который я впадала при стрессовом общении, помогал избегать наиболее разрушительных последствий.
Вот и сейчас я застыла, как бы отстраненно осознавая все происходящее.
Осматривала руки и ноги, щупала лицо и тело, медленно обводила взглядом помещение… И понимала: я — здесь. Где бы то ни было это «здесь». И я — теперь не совсем я.
— Вот, выпей, — сказал отец Далмаций, протягивая мне металлическую чарку.
Я машинально приняла ее, так же машинально отметила кисловатый винный запах жидкости, и одним махом опрокинула содержимое чарки в себя. Хуже уже все равно не будет.
— Можно я за тебя помолюсь?
Не дождавшись ответа, священник присел рядом со мной, положил мне ладонь на голову и зашептал очень простые слова, не на латыни, не на греческом, а на том языке, который я прекрасно понимала:
— Отец Небесный, да святится имя Твое. Услышь раба Твоего и помоги рабе Твоей в трудный для нее час…
С каждым произнесенным им словом я все глубже уходила в свой транс. А передо мной одна за другой начали вспыхивать картинки из жизни.
Не моей.
Из жизни девушки по имени Альциона Блейз…
*****
Уважаемые читательницы! Эта книга участвует в замечательном литмобе "Невеста без места", где собрались одни из самых лучших авторов Литнета. Приглашаю вас заглянуть на страничку литмоба и насладиться прекрасным чтением! Каждая здесь найдет книгу по душе. :)
https://litnet.com/shrt/uEEV
Глава 4
Маленькая Алли бодро топает по двору, который кажется ей одним огромным нескончаемым королевством. От порога ее «дворца» до выбеленных стен домика для слуг — целый мир. От домика до конюшни — два мира. А от конюшни до хлева, где всегда влажно и пахнет сеном, шерстью и молоком, — все три. И это только если пойти в одну сторону! А если направиться в другую, то можно легко заплутать в Зачарованном Саду, а потом взять и «выплутать» обратно и добраться до Высокой Стены. За стеной прячется Таинственный Лес, где она уже два раза бывала с папой, и где живет Рыжая Лиса, которую она видела своими глазами. Да-да, видела, и пусть Магда не смеется над ней, говоря, что лисы не показываются человеку. А вот ей показалась! И папе!
Если же пойти в сторону ворот, то можно выбраться наружу и встретить папу, когда он будет ехать по пыльной земляной дороге, возвращаясь из замка лорда. Вот в замке она еще ни разу не была. Но папа обещал, что когда-нибудь возьмет ее туда с собой.
Вспомнив об отце, Алли решительно направляется к воротам, однако на ее пути возникает белое шерстяное облачко, очень резвое и прыгучее. Эйми! Крошечная козочка, которую папа недавно вынес из хлева и показал Алли, чтобы она сама дала ей имя. «Эйми», — торжественно нарекла козленка девочка, проникнувшись ответственностью момента, и с тех пор часто прибегала на скотный двор поиграть со своей новой любимицей.
Но пообниматься с шерстяной подружкой Алли не дают. Из-за угла дома выскакивает Магда и несется к девочке.
— Альциона! Вот ты где! Как же ты меня напугала. Не убегай больше от своей нянюшки.
Алли смотрит на нее недоуменно. А что еще она должна была делать, если нянюшка Магда задремала и перестала играть во всякие интересные игры. Не сидеть же возле нее сиднем?
К счастью, в этот момент ворота распахиваются и во двор въезжает всадник на высоком черном коне.
— Папа! — восклицает Алли.
Магда удерживает девочку, чтобы та ненароком не угодила под лошадиные копыта, и, взяв ее за маленькую ручонку, подходит поприветствовать хозяина дома, сэра Мордреда Блейза. Сэр Мордред спешивается и тут же подхватывает дочь на руки.
— Ну, как ты тут без меня, моя леди?
— Скучала, играла, спала. И Эйми пришла, вон она.
Алли прижимается к отцовской груди, ее совершенно не раздражает ни запах пота, ни пыль на одежде отца. Ближе папы у нее нет никого. Ведь своей мамы девочка не видела никогда. Как ей объясняли отец и Магда, ее мама ушла к ангелам, едва успев подержать на руках новорожденную дочку.
— Она меня так не полюбила, что ушла? — однажды спросила Алли у папы.
— Нет, что ты, моя девочка! Она очень-очень тебя любила и хотела остаться с тобой навсегда. Но ангелы пришли к ней и сказали, что у Бога для нее есть важные дела, и позвали на небеса. Твоя мама теперь сильно занята, но всегда присматривает за тобой с небес, помни об этом. Однажды… правда еще нескоро… вы обязательно увидитесь.
— Ангелы нехорошие, — нахмурилась Алли. — Мне мама нужнее. А они ее забрали.
Мордред Блейз вздохнул, ласково обнимая дочурку.
— Не ругай их. Они хотя бы оставили мне тебя. Я очень рад, что ты у меня есть.
— И я!
Обида на ангелов несколько утихает. Но Алли не знает, что через пять лет ей придется ругаться на них еще раз.
Девятилетие юной госпожи Альционы Блейз празднуют с размахом. То есть, с размахом — по меркам того захолустья, где они живут.
Уэльс нынче не тот, что раньше. Его потрепали войны с англичанами, обогатив лишь уже богатых и еще больше разорив бедных. Мордред Блейз, не последний человек в Ланде, он принадлежал к рыцарям валлийского графа Овейна Арундела и имел достаточно земли, чтобы вполне сносно жить и обеспечивать прокорм своим людям. Но граф, никогда не ввязывавшийся в конфликты и негласно поддерживавший англичан, в какой-то момент открыто выступил на их стороне и сдал им приморский городок Ланд со всеми окрестностями в обмен на плодородные земли на юго-востоке Англии.
Такое не было редкостью. Валлийские дворяне давно устали от постоянных бесплодных и разоряющих сражений, и сейчас, когда почти все древние королевства Уэльса — Гвинед, Поуис и остальные — и так уже принадлежали англосаксам, они по большей части предпочитали руководствоваться личной выгодой, нежели высокими соображениями независимости. Вовсю заключались валлийско-английские браки, и никто из местной знати не жаждал вступать в героическую, но бесполезную борьбу на манер шотландца Роберта Брюса. Воевать, по сути, было уже не за что и незачем. Так что граф радостно усвистал в новые владения, повелев своим растерянным рыцарям верно служить прибывшему в Ландский замок английскому барону Томасу Эстли.