Дом на горе

Кажется, года два или, может, три назад, оказавшись без какой-либо особой надобности в дальнем, редко посещаемом, углу нашего сада – в том месте, где из хаоса поднявшейся едва ли не в человеческий рост травы торчат ржавые обломки разбитого некогда еще моим отцом огуречного парника, – я неожиданно встретил ее, нечаянно увидел такой же, какой она и была в моем детстве, ничуть не потерявшей, в сравнении с теми, давними временами ни в размерах, ни в насыщенности причудливой своей окраски…

Это была гусеница – длинная и толстая, с палец, личинка среднего винного бражника (Deilephila elpenor) – довольно крупной ночной бабочки, залетающей порой из темноты в наши распахнутые окна.

Как и большинство ночных чешуекрылых, взрослый винный бражник сравнительно невзрачен (хотя и симпатичнее своих ближайших собратьев). Иное дело – собственно гусеница. Матово-серое, порой почти черное с едва заметным зеленоватым отливом плотное тело набрано из нескольких сопряженных тюбингов, украшенных, в свою очередь, прихотливой сеткой разводов. Парные ряды ярко-черных пятен по бокам на двух передних кольцах превращаются в четыре больших круглых фальшивых глаза благодаря белым дугам нарисованных век или, скорее, бровей… Под стать внешности и поведение: ровное уверенное движение мускулистых перетяжек без суеты и кольцеобразных метаний, обычных для личинок какой-нибудь беспечной капустницы…

В детстве я почему-то воображал, что эта гусеница одета в парадную форму морского офицера – подобную той, в которой отец отправлялся раз в месяц на дежурство в свое загадочное Управление… Кажется, подсознание подбросило мне этот образ не от одного лишь колористического сходства. Гусеница повадками и впрямь походила чем-то на моего отца – уже упомянутой неспешностью, а также и какой-то беззащитной прямотой, бесхитростностью, с которой она всякий раз двигалась вперед, с неизбежностью открывая себя взорам друзей и недругов и ничуть не выказывая обескураженности длиной и неопределенностью предстоящего ей пути…

В полном соответствии с предписаниями энтомологических справочников обитали сии безмолвные спутники моего детства на иван-чае – благо, его у нас в саду росло до дури. Этот неприхотливый цветок, по всему, нравился тогда не одним только бражникам, но и мне тоже – в принципе, люблю я его и сейчас. Едва ли не замирание сердца всякий раз вызывает у меня этот вид из окна автомобиля или же пригородной электрички: проплывающие мимо островки цветущего иван-чая на каком-нибудь лишенном деревьев склоне, давнем пожарище или лесной проплешине. Как-то фантастически нереален над зеленым фоном этот нежно-фиолетовый туман, словно бы пришедший из иного измерения, где правят отличные от наших законы колористической сочетаемости. (Замечу, что подобный же оттенок имеют обводы крыльев и брюшко взрослого винного бражника – делая его как бы частью пейзажа и награждая, благодаря этому, соответствующим экзистенциальным профитом…)

Помнится, пойманных гусениц я подолгу держал в восьмисотграммовой стеклянной банке, прилежно кормил листьями и ждал, когда ларвы превратятся в имаго – отъевшиеся, они исправно окукливались, но вот вылупившуюся бабочку я, кажется, не застал ни разу. Даже не знаю почему.

Зато как славно было наблюдать за этими неутомимо-прожорливыми существами! Восхищала, к примеру, их своеобразная манера поедания ланцетовидного кипрейного листа – раскачивая из стороны в сторону головой, гусеница выгрызала его энергичными лунками, в точности как делаем мы, когда расправляемся с арбузом или же дыней… Как-то, уже много лет спустя, сидя за обеденным столом рядом с одним очаровательным созданием и будучи не в силах оторвать взгляда от его тонких белых пальчиков, с грациозной непреклонностью направляющих раз за разом в рот широкий ломоть черного хлеба, я вдруг не выдержал и произнес единым выдохом: «Ты гусеница!.. Ты ешь как гусеница!..». Уже в следующий миг я раскаялся, внутренне сжавшись в ожидании слов обиды – однако подобного не случилось: ответом мне стала вполне лучезарная улыбка одобрения, и только. Шутка была понята и принята. Вот же поди разберись, как устроена голова у молодой красивой женщины! Если только не сидят в ней с детства собственные винные бражники…

Да и не о бражниках одних разговор… Не стало, кажется, теперь и других больших насекомых, наполнявших собою в те годы бесконечные летние дни. Куда подевались эти гигантские черные муравьи, стравливая которых в лохани с обычными красными лесными я играл в гладиаторов? Где, скажите, хищная оса-пескорий, прилежно закапывающая добытую и законсервированную гусеницу в заранее вырытую и замаскированную камушком норку? Где, наконец, майские хрущи с восковыми ребристыми надкрыльями? Помнится, их толстокожие белые личинки попадались во множестве эдакими жирными шестиногими запятыми – стоило лишь копнуть лопатой песок в саду… С этими личинками я, наверное, встретился прежде еще, чем со взрослыми жуками, – зато момент знакомства, так сказать, с имаго Melolontha Melolontha сохранился в памяти довольно отчетливо.

Мне было лет шесть или семь – в школу я, возможно, уже ходил, но к концу мая занятия завершились, и отец взял меня в пятницу вечером с собой на дачу. Добрались поздно, наскоро поужинали и легли спать – даже не успев прочувствовать перемену окружающей обстановки. Я тут же заснул, а утром, раскрыв глаза, обнаружил вдруг себя в зачарованном царстве. Деревянный дом дышал утренней тишиной и едва различимым ароматом черемухи, по обыкновению зацветающей здесь дней на десять позже, чем в городе. Солнечный свет падал в окна, словно бы забыв о том, что принужден законами оптики к прямолинейному распространению, – и принимался сновать сквозь дверные проемы из комнаты в комнату, отражаясь от выцветших до легкой желтизны обоев, как от зеркала. Почему-то я сразу понял, что сейчас в доме один – отец, как видно, был во дворе или же пошел поздороваться с соседями, – не знаю. Соскочив с кровати, я прямо так, босиком и в ночной сорочке, направился к двери и, миновав проходную комнату, где стоял телевизор, высунулся в кухню. Здесь также было пусто, чисто и солнечно – на обтянутом клеенкой столе не осталось никаких следов давешнего ужина, и лишь у ближнего его края стояла баночка из-под компота, наполненная примерно на треть чем-то темным и словно бы шевелящимся. Движимый любопытством, я подбежал к столу (загадочная баночка была лишь ненамного ниже уровня моих глаз) и стал рассматривать ее содержимое через стекло, не решаясь взять руками.

Внутри сидели какие-то странные существа – их было, наверное, около дюжины, – с дивными, похожими на пальмовые листья, усами и элегантными красно-коричневыми пастельными надкрыльями. «Кто это? Мышата? Нет…» – завороженный, я глядел, как эти создания пробуют выбраться на свободу, тщась подняться по глади стекла – вставая задними лапками на спинки товарищей и раскачиваясь из стороны в сторону…

Вскоре вернулся отец и рассказал мне, что это майские жуки, что сейчас как раз у них лёт, и вчера вечером, когда я уже спал, он вышел на улицу, и там их было видимо-невидимо – без особого труда, голой рукой он насшибал несколько штук и посадил в банку – чтобы мне показать.

Пару часов спустя я уже знал про майских жуков все. Знал, что едят они листья одуванчика, а также – березы, в кронах которой и проводят светлую часть дня: я навострился обнаруживать их на нижних ветках и затем сбивать жуков на землю прицельно брошенной палкой. К концу дня та самая банка из-под компота оказалась наполненной почти под завязку, а когда настали сумерки, я увидел и лёт – отец специально позволил мне бодрствовать позже обычного.

Помню, что нескольких жуков мы привезли потом в город – и я торжественно выпускал их на свободу, забравшись с ногами на подоконник. Вытряхнутые из банки, хрущи сперва замирали, подняв голову и, как видно, нюхая новый для себя воздух, затем делали по нескольку шагов туда-сюда, словно бы осваиваясь на взлетной полосе, после чего становились в стартовую стойку (всякий раз безошибочно ориентируясь относительно улицы) и, медленно расправив надкрылья, тяжело взлетали с грацией мушкетной пули. Какие-то пятнадцать минут – и банка опустела совсем, и лишь влажные следы жучиных экскрементов на стекле напоминали мне о недавнем приключении…

И – чтобы закончить о насекомых – самое, должно быть, раннее: мухи. Я, кажется, совсем еще маленький, меня отправили в кровать ради дневного сна – но мне не спится: лежу на спине и смотрю в потолок, считая (если только я умел тогда считать) шляпки выстроившихся в неровные ряды гвоздей, крепящих оклеенный бумагой оргалит к потолочным рейкам. Прямо надо мной свисает на толстом желтом проводе лампа в ужасном цилиндрическом плафоне. Плафон, похоже, вообще самодельный, покосившийся, скроенный из какого-то подручного материала, как и многое другое на даче. В городе такая штука была бы немыслима. Впрочем, я тогда не понимал подобных нюансов…

И вот я гляжу себе вверх, туда, где болтается эта лампа, – и вижу, как несколько мух вьются вокруг нее с неведомой целью, неведомо чем привлеченные. Я уже знаю, что насекомым свойственно лететь на свет – но свет-то сейчас выключен! Мухи, однако, не прекращают своих загадочных эволюций – лишь изредка садясь на потолок ради недолгого отдыха и вскоре вновь подымаясь, точнее, падая в воздух. Но странна не только цель этого их занятия – не менее загадочны для меня и сами траектории мушиных полетов. Таковые – отнюдь не круги и не спирали, как первым делом приходит в голову: раз за разом мухи описывали почти правильные квадраты, двигаясь параллельно стенам комнаты и старательно соблюдая прямые углы, что твой почетный караул у кремлевского мавзолея… Надо полагать, я видел все это множество раз – коли запомнил так отчетливо – но вот внятного объяснения сему феномену не имею и поныне.

То была эпоха больших садов. После пяти дней халтурного конторского сидения советские служащие удалялись на свои пригородные раздолья и, переоблачившись в голимый затрапез, возносили свои зады над грядками.

Едва ли достанет решимости их здесь в чем-либо упрекнуть: в известном смысле это и было для них – жизнью. Копошась на дачной делянке, советский человек узнавал, что, оказывается, умеет работать, что работа может приносить результат и этим результатом можно владеть. Что материальные вложения дают прибыль, а десятка плодовых деревьев достаточно, чтобы весь год потом не покупать яблок в советской торговле, чувствуя себя хоть в этой малой части независимым от государства субъектом. После дачник возвращался в город и всю свою унылую рабочую неделю питался вполне обоснованными мечтаниями – о том, как приедет и сделает у себя то-то и то-то, а потом еще это и, возможно даже, такое-то – но последнее, скорее всего, уже в следующем сезоне… Короче, привыкшему топать по льду пингвину с осторожностью намекалось, что крылья вообще-то придуманы для полета…

Занятно, что степень ухоженности садов того времени разительно превосходила нынешнюю – даже там, где эти сады сохранились на прежнем своем месте и как будто не переменили хозяев. Ныне они, попросту говоря, изрядно запущены – и это при том, что ухаживать за посадками сейчас несравнимо легче: все, что в те времена добывалось ценой неимоверных усилий, чреватых сделками с законом и совестью, – от сортовых саженцев до водопроводных труб – сейчас доступно в сотнях вариаций, половину из которых прежние дачники не могли и вообразить. Впрочем, появилось кое-где и нечто новое – небольшие альпийские горки, прихотливого фасона качели фабричного производства и даже какая-то садовая скульптура: смешные гномики или, там, лисички… Тогда же все было предельно просто и прямоугольно: участки в 6 – 10–12 соток хвастали сквозь реечные неплотные заборы стройными рядами кустов смородины, аккуратно побеленными яблонями или бликующими на солнце стеклянными домиками теплиц для помидорно-огуречной рассады. Даже цветы – гладиолусы, пионы или астры, выращиваемые не для продажи, а вроде как красоты одной ради, – и те почему-то высаживались не в клумбы, а в грядки – между рядами клубники и лежбищем каких-нибудь кабачков. Они, эти цветы, и выглядели как нечто гастрономическое – культивируемое для грядущего супа или салата.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.