- -
- 100%
- +
Их провели за внутренний частокол, к скопищу глиняных мазанок, приземистых и словно бы сдавленных под тяжестью соломенных шляп. Однако зрелище, открывшееся взорам гостей, заставило их в ужасе отшатнуться. Каспар с Май переглянулись, раскрыв рты от изумления. Невероятно – неужели с этими людьми они спали рядом, делили столько дней пищу и кров?
В центре деревни возвышалась над всем окружающим огромная деревянная скульптура стоящего медведя, выполненная с неожиданным мастерством. У ног его лежала плоская каменная плита, а на ней – обнаженное тело девушки. Длинные черные волосы разметались по бледному лицу, на месте сердца зияла кровавая рана.
Май, вся дрожа, крепче прижала младенца к груди.
– Ведь эта самая старуха, должно быть, помогала этой несчастной появиться на свет, – ахнула она. Каспар успокаивающе обнял ее за плечи.
– Не думаю. Видишь, в этом племени все светловолосые, а у девушки волосы куда как темнее.
Однако из благоразумия он сохранил на лице самую приятную улыбку и покрепче сжал лук.
– Ты же не думаешь, что они охотятся за чужаками и приносят их в жертву медведям, правда? – спросила Май, никак не в силах поверить красноречивому свидетельству, что лежало у нее перед глазами.
– Боюсь, так оно и есть, – отвечал Каспар, думая про себя, что предпочитает иметь дело с медведями, а не с людьми, которые приносят им жертвы.
Он потихоньку попятился, увлекая Май за собой. Обитатели деревни поглядывали на них с любопытством, но ничем не препятствовали. Каспар начал с небрежным видом пробираться к выходу, на ходу продолжая благодарно кивать и притворяясь, будто увиденное его ни капельки не шокировало. Они уже приближались к воротам и Каспар начал думать, что удастся выбраться беспрепятственно, как вдруг путь им преградили четверо полуобнаженных мужчин.
Юноша дружелюбно улыбнулся одному из них, широкоплечему здоровяку с красновато-коричневой кожей, облаченному лишь в набедренную повязку и перекинутую через плечо полосу медвежьей шкуры.
– Мы не хотим ничего плохого, друг, – выговорил он на их наречии, как всегда жалея, что не унаследовал отцовского или дядиного присутствия духа.
Но, увы! Дикари его ничуть не боялись. Юноша попытался обогнуть их, но те словно вросли в землю, а сзади уже раздавалось какое-то постукивание и побрякивание.
– Спар, – проскрежетал старческий голос. Остальные слова юноша не разобрал.
Обернувшись, юноша не сумел скрыть гримасы отвращения при виде старухи-знахарки. Должно быть, эти самые руки, что помогли явиться на свет их драгоценной малышке, вырвали сердце из груди той девушки на каменном алтаре. Знахарка улыбалась, и Каспар слегка расслабился. Она заговорила помедленнее, так что по отдельным словам и жестам он понял: старуха благодарит его за подношение и надеется, что у них все хорошо.
Ласково похлопав ребенка Май, знахарка обернулась и что-то быстро затрещала, обращаясь к одному из молодых людей помладше. Тот убежал и очень скоро вернулся, ведя в поводу двух тощих пони. Седел на них не было – только грубые уздечки, натиравшие им носы и щеки. Старуха, кивая и улыбаясь, вручила поводья Каспару и показала, что это – ответный дар.
– Мы должны заботиться о вас. Такова воля Великого Медведя, – произнесла она загадочную фразу.
Каспар с благодарностью взял у нее уздечки, дивясь про себя: отчего вдруг эта женщина, явно старейшина дикарского племени, решила подружиться с ними? Однако ждать, пока эта загадка прояснится, он был не намерен. Поспешно подсадив Май на пони, он повел в поводу второго и быстро, хотя и с внешней неторопливостью, направился прочь из деревни на восток. От опасений волосы у него на затылке стояли дыбом.
Старуха в нескрываемом смятении бросилась им вслед. Она яростно трясла головой и показывала на запад, неистово жестикулируя, словно умоляя его свернуть в другую сторону. Каспар, хоть и удивленный, вежливо улыбнулся и осторожно снял руки старухи с поводьев. Вот уж хорошее предзнаменование: если этого места так боятся, то наверняка прятать Некронд следует именно там. Помахав на прощание, он зашагал прочь, чувствуя спиной, что знахарка так и стоит, глядя им вслед.
Отойдя от деревушки, он увеличил скорость. Впереди возвышались конусы гор, очень широких снизу и узких вверху. За ними снова расстилалась равнина. В пятнах тени паслись длинноногие олени и бизоны. Однако скоро трава сменилась золой, пейзаж сделался мрачным и унылым. Граница меж травой и золой была очень резкой, и Каспар дивился, что же за пожар бушевал в этих краях. Юноша предусмотрительно наполнил все фляги водой.
– Наверняка нам осталось уже недалеко, – вздохнула Май. – Погляди только на эти земли, тут никто не выживет.
Каспар кивнул. Похоже, лучше всего было придерживаться плана, что принял он над телом Морригвэн, и идти дальше на восток. Юноша с новой решимостью двинулся в путь. Повезло им с этими пони – один тащит поклажу, второй везет Май с Изольдой.
Прошел день, а кругом простирался все тот же черный пейзаж. Путники провели две холодных ночи без костра, уповая только, что в скором времени удастся найти воду. Незадолго до того, как остановиться на ночлег третьего дня, Каспар различил вдали неясные очертания новых гор и понадеялся, что они означают конец пепелища – так они с Май стали называть меж собой выгоревшие земли. В полном изнеможении он снял Май с седла, и Изольда мигом подняла рев. Похоже, ей нравилось движение.
– С ней что-то не в порядке? Не должна же она так орать? – забеспокоился Каспар.
– Почти все дети плачут по вечерам, – отрезала Май, на характере которой этот докучливый шум сказывался не лучшим образом.
Каспару просто не верилось, что такое крошечное существо может так громко вопить. Крики малышки не только действовали им обоим на нервы, но и усиливали его постоянную головную боль.
На следующий день путники добрались до подножия холмов. Зола наконец сменилась кустиками жесткой травы. Песчаная почва с обломками скал поднималась к крутому откосу. Взобравшись туда, Каспар с Май увидели впереди гряду гор из песчаника. На пологих отрогах блестели озера, по широким долинам катились неспешные реки.
Резкий ветер швырял в лицо путникам пригоршни пыли. Сощурившись, Каспар поглядел на причудливые силуэты гор на фоне неба. Богатому воображению юноши одна гора представилась великаном, присевшим возле мешка с сокровищами, другая – наковальней, третья – поваленной башней. Эти края, во всяком случае, выглядели достаточно безлюдными и суровыми – тут можно спрятать Яйцо.
На полпути к большим горам, средь скал из песчаника, искрилось на солнце серебристое озеро. Над ним притулилась скала, похожая на принюхивающегося к ветру пса.
– Вон там, – произнес Каспар. – Сегодня переночуем тут, а завтра отправимся туда.
Он очень устал и страстно желал избавиться от Яйца, чтобы наконец мирно спать по ночам и не страдать больше от головной боли. Она измучила его, извела. Он так мечтал освободиться от своей ноши.
Май покачала головой и поглядела на воркующую малютку, проснувшуюся в ту же секунду, как они остановились.
– Нет, только не на вершине, – решительно сказала она. – В озере. Бросим его в озеро. Ты думаешь о горах просто потому, что нашел его в горах. А озеро подходит куда лучше.
Каспар улыбнулся.
– Как тебе больше нравится, Май.
Молодая женщина прижала дочурку к груди и, высвободив одну руку, сжала его ладонь.
– У меня есть все, Спар. У меня есть Изольда. И ты.
Он хотел поцеловать ее, но в эту секунду Изольда опять подняла рев.
10
Пип храбро загородил собой Брид. Кольцо взмыленных лошадей смыкалось – морда к морде, бок к боку. И некуда бежать, не протолкнешься. Охотники торжествующе улюлюкали. Хлысты щелкали, отгоняя собак.
На Пипа навалилось разом пятеро противников. Паренек вырывался, брыкался, даже кусался – но все равно не смог помешать одному из всадников – тому самому, широкоплечему мрачному здоровяку – ухватить Брид за шиворот и вздернуть в воздух. Девушка невольно отпустила Ренауда. Хотя она сопротивлялась и барахталась, точно дикий кролик, но что может сделать такая тростинка? Силач без малейших усилий швырнул ее поперек седла. Острая лука впилась девушке в живот, да так, что аж дух перехватило.
Брид впилась зубами в ногу всадника. Без толку, толстая кожа штанов надежно защищала его. Тогда девушка укусила коня. Тот заржал и взвился на дыбы, и она стиснула зубы еще сильнее – но была награждена таким ударом по затылку, что ее затошнило от боли. Голова Брид мотнулась и тяжело стукнулась о бок коня. От резкого движения девушка прокусила себе щеку, во рту появился вкус крови.
Ее крики потонули в негодующих воплях Пипа.
– Паршивые ублюдки! – ревел он, пока всадники пытались скрутить его. – Да что за гнусная земля такая? Куда ни пойди, всюду вы, кеолотианцы, нам проходу не даете!
– Отец, слышите? – воскликнул молодой дворянин. – Эти эльфы, эти осквернители могил родом-то из Бельбидии.
Брид смутно удивилась тому, что кто-то мог принять Пипа за эльфа.
Забросив погоню за оленем, охотники принялись дружно выкапывать из земли Ренауда. Оправившись от потрясения, что он, оказывается, жив, они взгромоздили его на круп коня. Принц так вопил от ужаса, что мог бы напугать и самое отважное сердце. С Хардвином кеолотианцы обошлись тем же манером и, созвав псов, пустились в обратный путь к тракту.
Брид так и болталась вниз головой. От тряской рысцы коня бедняжку затошнило, кровь гулко застучала в ушах, перед глазами мелькала, сливаясь в одно пятно, палая листва. Через какое-то время отряд замедлился, тропа резко пошла вверх. Из земли тут и там выпирали кривые корни. Лошади тяжко храпели и фыркали, неуверенно нащупывая дорогу вверх по круче. Брид обратила внимание, что деревья вроде бы стали редеть, корней тоже стало меньше, да и те скрывались в траве.
Скоро подъем кончился, пленницу обдало внезапным порывом свежего воздуха.
Она попыталась поднять голову. Отряд выехал на плоскую вершину холма, откуда открывался превосходный вид на лесистую равнину. Меж деревьев петляла темная река. Но как ни изгибалась Брид, все же не смогла разглядеть за потной шеей жеребца, что же там, впереди. Внезапно дворянин резко вздернул пленницу наверх – и она увидела прямо перед собой серую отвесную стену. Над опускной решеткой ворот пронзала небо узкая башенка.
Барбакан был украшен ярким крестом. На врезанном в камень щите изображались баран и козел, сплетшиеся рогами в жестоком поединке. Брид немедленно вспомнила, что на кинжале, торчавшем из груди Турквина, красовался ровно тот же герб. Хотя эти земли находились еще в Троллесье, отсюда недалеко было и до Козьего Края. Должно быть, предположила девушка, замок – что-то вроде пограничной заставы во владениях какой-нибудь очень важной персоны. Ворота открылись, и навстречу охотником выбежали крупные черномордые псы.
После приглушенного стука по мягкой лесной подстилке копыта коней особенно громко зазвенели по камням мостовой. Пустая площадь в центре замка заполнилась этим звоном. Ему вторил торопливый перестук шагов – то слуги ринулись принять у господ поводья рвущихся к яслям скакунов. Брид обратила внимание на то, что слуги величают старшего дворянина бароном Кульфридом, а его сына – сиром Ирвальдом.
Барон бесцеремонно поволок за собой Брид, а двое самых рослых слуг ухватили Пипа. Мальчик уставился на одного из кеолотианцев с таким видом, точно видел его не впервые. Проследив за его взором, Брид сумела разглядеть высокого мужчину, что наблюдал за ними с другой стороны двора. Взгляды их встретились. Незнакомец быстро потупился и спешно ушел.
Пытаясь оценить, куда же они попали, девушка обвела взглядом двор – и натолкнулась на пристальный взгляд баронского сына. Она улыбнулась про себя: вот где таится путь к спасению. Как и полагается юной леди в подобных обстоятельствах, она обратила к нему огромные, залитые слезами зеленые глаза и по-кеолотиански взмолилась о помощи.
Похоже, в теле воина обитала душа нежная и чувствительная. Наследник крепости не отрываясь смотрел в ясные очи пленницы.
– Пожалуйста, – снова взмолилась она, но сир Ирвальд уже отвернулся, получив какие-то указания от своего хмурого папаши, который по-прежнему пребольно сжимал плечо Брид.
Барон Кульфрид поднял пленницу повыше, демонстрируя объект своей ярости собравшимся челядинцам и дворянам.
– Гнусная фея, нелюдь, в моих же собственных владениях! – прогремел он. – И как мы поступаем с подобным отродьем? Устраиваем потеху и выставляем вон из наших земель! – Он одним рывком разорвал тунику девушки. – Что там под грязью, плоть или деревяшка?
При виде нежной бледной кожи и соблазнительных округлостей женского тела барон аж заурчал. Мотнув головой, Брид наконец умудрилась яростно укусить его за палец.
– В темницу, со всеми прочими! – прорычал Кульфрид. – Денек-другой в камере укротит эту злючку, научит ее доставлять удовольствие, а не боль.
Не дрогнув и не сопротивляясь, девушка позволила отвести себя глубоко в подземелья замка. Она уже знала, что делать. Главное – отыскать остальных, тех, кто еще закопан в могилах, а потом вместе с Кимбелин и Ренаудом вернуться домой, чтобы освободить Керидвэн – ну и, конечно, Бранвульфа. Брид стиснула зубы. Что за невезение: спастись от чародеев только для того, чтобы тут же угодить в лапы какого-то неотесанного кеолотианского барона.
Но нет, нельзя предаваться такой роскоши, как жалость к себе. Морригвэн учила цепляться за любую возможность обратить зло в добро. Да и у нее самой, у Брид, еще остались кое-какие способности. Пусть сила высшей жрицы и покинула ее, зато женская сила достигла расцвета.
Брид всегда радовалась тому, что красива. И вовсе не потому, что ею восхищались, не из-за власти над людьми, которую дарила красота, – а просто из любви к природе, что так щедро одарила ее.
Пленников швырнули в холодную камеру с высоким сводчатым потолком. Стены испещряли надписи, выцарапанные прежними узниками. Хардвин согнулся, его начало рвать. Кеолотианский барон и его сын, пожелавшие лично проследить, чтобы темницу хорошенько заперли, глядели на него в ужасе.
– У этих двоих, кажись, трясучка. Но мальчишка и эта девка? Вдруг они какие-нибудь небывалые расхитители гробниц или, того почище, лесные демоны, порождения могильной земли? Может, вызвать священника, чтобы почитал над ними молитвы? – встревоженно спросил сир Ирвальд по-кеолотиански.
– Пфа! Чего доброго, священник велит их сжечь, а я этого не хочу. Кем бы они ни были, они – бельбидийцы, а значит – шпионы. Уж я-то выведаю, зачем они сюда явились, недели не пройдет, как выведаю! – прогрохотал владелец замка.
У его сына вид был более обеспокоенный. Молодой дворянин открыл рот, точно собираясь что-то сказать, но, видно, предпочел оставить свои мысли при себе и промолчал. Брид украдкой кинула на него выразительный взгляд. Сир Ирвальд нервно улыбнулся в ответ, но тут же нервно дернул головой: Хардвин привалился к стене и сполз по ней на пол. На губах его выступила пена.
– Что с ним за напасть? – в ужасе спросил Пип. Брид попыталась было успокоить писцерийца, но при ее приближении несчастный лишь сильнее развопился.
Девушка пожала плечами и отошла.
– Не знаю. Мы с тобой просыпались медленно и вдвоем, при этом понимая, что все, что нам пришлось пережить, – лишь наваждение. А Хардвина мы вытащили спящего и он, кажется, все еще околдован.
– Совсем спятил, да? – уточнил Пип. Брид печально кивнула, глядя на Хардвина, который в страхе лопотал что-то неразборчивое.
– Прости отец, – стонал он, судорожно размахивая руками, как будто тонет и никак не может выбраться на поверхность. – Прости. Я тебя разочаровал.
Его бред подействовал и на Ренауда. Тот, правда, не вопил, зато весь затрясся и уставился себе под ноги. Брид от всей души жалела принца и молодого писцерийского дворянина, но ей было не до них. Внутри разрастался свой собственный страх. Горло сжалось, стало трудно дышать. Халь, Халь все еще лежит где-то там, под землей.
– Брид, что нам делать?
Пип напряженно ждал ответа юной жрицы. Но как раз ответа-то у нее и не было.
– Разве ты не можешь хотя бы помолиться? – сердито прошипел паренек, злясь на ее молчание. – Уж тебя-то Великая Мать должна послушать.
Девушка поглядела на него, стараясь улыбаться как можно загадочнее. О, если бы только люди поняли… Великая Мать не откликается на каждый скулеж о помощи. Она дала людям жизнь, а эти неблагодарные смели вообразить, будто могут просить о чем-то еще. Смешно!
– Нет, Пип, молитва – дело совсем другое. Это скорее вроде честного разговора с самим собой, когда стараешься овладеть своими внутренними резервами и сосредоточиться на том, что тебе действительно надо. Это учит тебя жить и достигать чаемого. Молитва – средство избежать самообмана.
– Ты хочешь сказать, что нет никакого толку молиться?
Брид раздраженно фыркнула.
– Ну, разумеется, есть! Во-первых – и это главное! – дабы воздать хвалу и благодарность Великой Матери. Дабы напомнить себе, что мы отнюдь не хозяева этого мира, что лишь Великая Мать даровала нам милость ступать по Ее землям и наслаждаться Ее благодатью. Мы молимся, дабы покрепче усвоить, как мы малы и ничтожны.
По этой части у самой Брид были немалые проблемы, хотя она старалась каждый день напоминать себе сию простую истину. Да, она знала, что является всего-навсего мельчайшим зубчиком колеса человечьих судеб. Но ведь она – Одна-из-Трех. Брид сознавала, что власть и сила дарованы ей лишь для того, чтобы служить остальным во славу Великой Матери, а не чтобы поклонялись ей самой. Но иной раз так трудно не порадоваться, что тобой восхищаются…
Потому-то Брид и боялась Спара. Каждую минуту, каждую секунду, что они проводили вместе, он вводил ее во грех, учил тщеславию. Он боготворил ее. А вот Халь – нет. Халь ее вожделел. Халь смеялся над ней. Халь с ней препирался и пикировался. Он пытался превзойти ее, победить, взять над ней верх – и девушка наслаждалась подобным вызовом. За это она и любила его не только как женщина, но и как равный равного. Он смел и бесшабашен. Спар тоже… но только не с ней.
И все же Брид любила Спара, восхищалась им. В глубине сердца она виновато признавалась себе – хорошо бы Халь кое в чем походил на своего племянника. Но тогда Халь был бы уже не Халем. И тоже неизбежно начал бы поклоняться ей – еще чего не хватало! Ох, как же она его любила!
До головокружения волнуясь за жениха, Брид глядела на хнычущих Хардвина с Ренаудом. А вдруг, если ей и удастся найти Халя, он будет в таком же жалком состоянии?
– Этот тип! – внезапно выпалил Пип, выводя ее из задумчивости.
– Какой еще тип? – не поняла Брид.
– Да тот, во дворе. Я вспомнил, где уже видел эту рожу. Заметила – этакий тощий верзила? Он входил в отряд эскорта.
– Не может быть! – запротестовала Брид. – Их же всех перебили.
– Кроме тех, кто сидел в засаде, – напомнил ей паренек. – Должно быть, он один из людей Тапвелла, которые присоединились к разбойникам и помогли похитить принцессу Кимбелин.
При звуке имени Тапвелла Ренауд пронзительно закричал, и тощий верзила вылетел у девушки из головы. Брид хмуро поглядела на принца. И что же его так терзает? Судя по всему, Хардвин с Ренаудом страдали от новых кошмаров, еще более тяжких, чем прежде. Похоже, Хардвин боялся воды. То-то был бы позор для его отца, ведь барон Писцеры в буквальном смысле слова выудил свое богатство из штормовых морей западного побережья Бельбидии. С ним-то все ясно – но какой же кошмар преследует Ренауда? Змеи? Огонь? Во всяком случае, что-то совсем у него под ногами. Ах вот оно в чем дело! Страх высоты. Принцу казалось, он вот-вот сорвется и упадет. Надо что-то сделать, чем-то ему помочь!
– Ренауд, – негромко позвала девушка.
Принц вскинул голову, словно какой-то частицей разума чуя ее присутствие, но колени у него тотчас же подогнулись, и он вновь уставился под ноги. Пип, преисполненный желания помочь, осторожно положил ему руку на плечо.
Несчастный в ужасе заорал:
– Нет! Нет! Не толкай меня! Отойди!
Похоже, ничем помочь ему Брид с Пипом не могли. Девушка села в уголке, надеясь, что ее вот-вот осенит. А вот Пип не сдавался. Он повернулся к Хардвину.
– Дурак ты, дурак. Вовсе ты и не тонешь. Просто навоображал себе невесть чего – вот и все.
Для вящей убедительности паренек даже встряхнул Хардвина, но тот, не глядя на него, прижался к стене, отчаянно вереща. Пип снова подскочил к Ренауду.
– Сир, поверьте мне. Нет тут никакой пропасти.
– Отстань! Пошел вон! – в панике завизжал принц.
Крики Хардвина внезапно оборвались. Встревоженная Брид вскочила и бросилась к нему. Писцериец сидел, привалившись к стене и свесив голову на грудь. И не дышал! На глазах потрясенной девушки губы Хардвина посинели, а потом полиловели. Он умирал! Брид звонко хлопнула его по щекам, чтобы привести в чувство. И как только она позволила Пипу вмешиваться? Мальчишка лишь усилил кошмар до той стадии, когда Хардвин не мог более ничего выносить.
Разорвав ворот рубахи дворянина, Брид открыла ему рот и, припав губами к его губам, принялась вдыхать воздух в грудь несчастного. Но Хардвин не шевельнулся. Лицо его залилось синевато-серой бледностью, руки в руках девушки висели безжизненно и холодели с каждой секундой. Брид с ужасом глядела на него. Умер! Умер от страха, думая, будто тонет.
– Ах ты, идиот! – набросилась она на Пипа.
– Я тут ни при чем, – пролепетал он, силясь снять с себя вину.
– В самом деле? – Брид понимала, что несправедлива к пареньку, но не могла сдержаться. – Ты напугал его.
– Я пытался помочь!
– Что ж, больше не пытайся.
Паренек надулся и отошел в дальний угол камеры, к двери. Брид стало его жалко. Он и впрямь не виноват – вся вина на ней. Почему она не отследила ситуацию? Разве можно надеяться, что такой мальчишка, как Пип, не наделает глупостей? Она должна была предвидеть последствия его поступков. Девушка печально поглядела на Хардвина, откидывая волосы с его пухлого лица.
– Бедняга. Он ведь так старался. Он был славным человеком, стойким и верным, настоящим бельбидийцем…
Отчаянные вопли стражников за дверью заставили ее замолчать.
– Они думают, это ты его убила! – воскликнул Пип. – Думают, ты высосала из него жизнь. Ну, вот и все! Теперь они точно решат, будто ты – злой дух. Сожгут тебя, не иначе.
Слова его звучали безжалостно, но в голосе Брид расслышала самый настоящий страх за ее жизнь.
На крики стражников явился сам барон Кульфрид. Приказав солдатам убрать тело Хардвина, он сшиб Ренауда на пол, где тот и остался лежать, цепляясь за трещины в каменных плитах, точно это был отвесный утес. А барон уже напустился на Брид:
– Ведьма! Ведьма, убийца, лазутчица! – проревел он по-бельбидийски, обвиняюще указывая на нее. Брид подивилась, как бегло он говорит на ее языке – она и не думала, что кеолотианец может достичь такого совершенства в бельбидийском. – Кто, как не лазутчица! Бельбидийцам нечего делать в моих лесах, и бельбидийцам нечего учить наш кеолотианский язык. Всяк знает, что бельбидийцы никогда не разговаривают на чужих языках, разве что какие книжники, а их раз, два и обчелся. Значит, ты специально явилась сюда шпионить да вынюхивать!
Он сгреб Пипа за ворот и отшвырнул в сторону, а потом, одной рукой ухватив Брид, прижал ее к стене, угрожающе заглядывая в глаза пленницы.
– Лазутчики! – повторил он.
Девушка лихорадочно соображала. Почему вдруг барон так убежден, что они лазутчики? И почему в его глазах плещется страх? Уж не боится ли он, что они обнаружили его кинжал, которым было совершено преступление?
– Помогите! Помогите! – вопил Ренауд, прижимаясь к полу. – Умоляю, не скидывайте меня! Втяните меня обратно! Умоляю! Втяните меня наверх, к остальным, я не хочу падать!
Выпустив девушку, барон Кульфрид подозрительно уставился на Ренауда.
– Остальные! Эта ведьма со своим подручным небось зарыли еще многих. Надо найти их! Я вызнаю, что замышляют эти шпионы! Все эти припадки, безумие и язычество – лишь маскировка, притворство, чтобы я испугался их и отпустил на волю. Надо найти остальных! Обыщите лес, – рявкнул он на солдат.
Запертые в холодном подвале, куда пробивался лишь крошечный лучик тусклого света, Брид с Пипом уныло слушали стенания Ренауда. Его крики буквально сводили с ума. Даже собаки по всему замку и те развылись. Все эти тоскливые завывания угнетали Брид, усиливали ее душевные муки. О, вдруг кеолотианцы найдут Халя и бросят его сюда – такого же, как Ренауда: со сломанным, потерянным духом, затуманенным разумом!
– Ренауд, ну пожалуйста, – взмолилась она. – Пожалуйста, послушай. Бояться совершенно нечего.
Принц не отозвался. Может, хоть песню-то он услышит? Ведь плачущий ребенок, не слушающий никаких увещеваний, так часто отвлекается на песню, успокаивается и уже способен выслушать доводы разума. Брид знала – голос у нее ничуть не хуже лица, такой же обезоруживающе прекрасный. Быть может, песня, которую пела принцу его мать… Брид лихорадочно вспоминала какую-нибудь колыбельную.