Слабак

Глава 1

Шла третья неделя первого года обучения в Академии Адамса, моей новой средней школе в Северном Уэстчестере, когда мне вдруг случилось узнать, что я худой. Не стройный, как раньше думал, а тонкий, как весенний ледяной покров над рекой. До тех пор, глядя на младших сестёр и братьев, родителей, тётушек, дядюшек, кузенов и долговязых детей из начальной школы, всегда считал, что мой вес в пределах нормы, пусть и на нижней границе весового диапазона. До того дня никто и не говорил, что со мной что-то не так или что необходимо что-то предпринимать.

День начался точно так же, как и другие. Я стоял рядом с отцом и смотрел, как тот бреется. В полотенце, повязанном вокруг талии, он стоял перед зеркалом, поворачивая сперва одну щёку к свету, чтобы поскрести её бритвой, затем другую. Одновременно останавливал кровь от порезов кусочками «Клинекс». Каждое утро распускались эти маленькие кровавые лепестки с белыми краями. Я хотел быть как он: чисто выбритым, поджарым и столь крепким, как будто ничто в действительности не могло навредить ему. Поэтому так внимательно следил за каждым маленьким шагом его утренних приготовлений.

Поскольку наш дом находился от школы дальше остальных, то водитель автобуса – пожилой норвежец Оле – забирал меня первым. И это позволяло рассматривать его лицо в зеркало заднего вида, пока другие мальчики не видели. Волосы на лице Оле росли даже в тех местах, к которым на моих глазах отец никогда не прикасался бритвой: в ушах, на шее и в ноздрях. Причём росли они там буйно, хотя он, похоже, не обращал на это внимания.

Оле редко что-либо говорил за рулем, и никогда не оглядывался на нас, какой бы шумной и буйной ни становилась поездка на автобусе, когда остальные мальчишки протискивались внутрь. И лишь бормотал еле слышные проклятия на чужом языке, о чём мы могли догадаться по его угрожающим взглядам в зеркало заднего вида, выражавшим негодование по отношению к нашему хулиганскому поведению и привилегированному положению.

Когда автобус был полностью заполнен, в нём находилось десять или двенадцать мальчиков, одетых в рубашки с воротниками на пуговицах, пиджаки с галстуками, серые брюки и обязательно туфли на шнурках (на мокасины ввели запрет!).

Такая форма являлась детской версией отцовской рабочей одежды, состоявшей из костюмов разных цветов и узоров, с запонками, торчавшими из рукавов, и широким галстуком, завязанным виндзорским узлом. Наши блейзеры и зауженные брюки выглядели более неформальными, чем те, что наши отцы надели бы на вечеринку субботним вечером.

Полчаса в автобусе все кричали, плевались бумажными шариками и наваливались во время поворотов на несчастного мальчика, а затем автобус наконец свернул к академии Адамса. Вывеска выглядела величественной и достойно провозглашала, что здесь располагается Высокая Епископальная церковь. Оле обогнул игровые поля, проехал мимо поместья с его круговой подъездной дорогой и портиком с колоннами, а затем поднялся на последний холм.

После выхода из автобуса следовало чинно выстроиться возле бокового входа, где наши имена сверяли с ведомостью посещаемости. Библиотекарь с оживлённым видом деловито отметила наше присутствие. А затем нас осмотрели на предмет не продетых в петли ремней, потёртостей на обуви, торчащих краёв одежды и расстёгнутых ширинок. За нарушения в одежде начислялись штрафные баллы, которые можно отработать, только пробежав четыреста метров вокруг холма (обычно во второй половине дня, вне зависимости от погоды).

Пролетев сквозь коридоры с натёртыми воском полами и мимо почтовых ящиков, где хранились школьные извещения для приходящих учеников, мы подошли к доске объявлений – узнать распределение на будущие недели. Когда я увидел, что следующие две недели мне предстоит сидеть за обеденным столом мистера Макэнери, меня бросило в пот, а по спине пробежали мурашки. Будучи учителем латыни в Адамсе, самой строгой и консервативной школе района, он обладал огромным влиянием, соизмеримым разве что с физическими размерами: Макэнери весил не менее двухсот пятидесяти фунтов[1], большая часть которых висела на животе, и был выше шести футов ростом[2].

Латынь в школе Адамса служила основой образовательной культуры. Сам факт владения этим языком означал, что, даже если нам, мальчикам, предначертано судьбой работать на Уолл-стрит или в крупном бизнесе, мы не станем просто трейдерами и торгашами. Пусть даже мы позже и наберёмся навыков в этой сфере, они будут вторичны по отношению к нашей образованности, традициям и участию в соревновательных видах спорта. На наших пиджаках красовались значки с девизом “Scientia et Veritas” («Знание и истина»), свидетельствовавшие о нашей принадлежности к особому клубу, где изучение латыни символизировало эти возвышенные качества.

Все первые занятия с Макэнери начинались одинаково. Как только мы садились, он отвинчивал колпачок чёрной авторучки и ставил отметки возле имени каждого присутствовавшего мальчика. Затем поднимал глаза, всматривался в наши лица и поправлял полосатый галстук-бабочку. Брал со стола стопку тестов и пролистывал их, глядя в одну точку над нашими головами. Обычно щёки Макэнери пылали, а лоб с лоснившейся сальной кожей казался высоким. Учитель латыни рассеянно крутил кончики усов, направляя их вниз, как у Фу Манчу[3]. А затем, взяв в руки наши работы, он неземным голосом декламировал строки Омара Хайяма: «Движущийся палец пишет и, написав, движется дальше».

Я выпрямился и приготовился к очередной плохой оценке.

– Недурно, Уэллс. Вы же и сами себя удивили, не правда ли? – произнёс он так, будто это и не являлось вопросом.

И во время обеда Макэнери выделял меня среди других учеников. С самого первого учебного дня я узнал, что за своим столом он любит играть с мальчиками в игры за едой. Он велел мне сесть напротив, во главе стола. А затем пропел строки из Гилберта и Салливана[4]: «Джон Веллингтон Уэллс зовут меня, я продаю магию и заклинания».

А однажды добавил:

– Но ведь тебя зовут Джонатан, не так ли? Почему именно так, а не просто Джон? Кто-нибудь знает разницу между этими двумя именами?

Сцепив пальцы и положив руки на свой гигантский выпирающий живот, сквозь узкие очки он выжидающе смотрел через стол, ища храброго мальчика, что осмелился бы угадать ответ.

– Ну так что, дети? В чём разница между Джоном и Джонатаном? Кто-нибудь, помогите мне и получите дополнительную порцию десерта. Ну, кто-нибудь? – Он пристально разглядывал всех нас, одного за другим.

– Ладно, мальчики, – наконец сдался он. – Джонатан (Ионафан) – еврейское имя. Он – сын Саула, царя израильтян, навсегда связанный с Давидом.

Говоря это, он взмахивал ресницами и смотрел туда, где должны были располагаться небеса – как если бы взаимная идеальная любовь Ионафана и Давида изображалась где-то на потолке.

– Джон – христианское имя, что вы, возможно, узнали на уроках британской истории. Судя по всему, дилетанты Гилберт и Салливан не учли наличие еврейской аудитории, иначе они предпочли бы написать так: «Джонатан Уэллс зовут меня, я продаю магию и заклинания». Спасибо, мистер Уэллс, за предоставленную мне возможность преподать столь важный урок.

Я внимательно смотрел на Макэнери, когда тот начал раздавать порции курицы по-королевски из чана, стоявшего перед ним. Вот очередь дошла до меня. Он поднял ложку, как если бы в руке находился меч.

– Уэллс, ты голоден сегодня? – спросил он с вялой улыбкой.

– Совсем нет. Мне чуть-чуть, пожалуйста. Спасибо!

– Простите, мистер Уэллс, не расслышал. Говорите громче. Вы утверждаете, что хотите ещё немного?

При этом погрузил черпак в кастрюлю и затем опустошил его мне в тарелку. Почувствовав, как рубашка прилипает к спине, я робко пробормотал:

– Спасибо. Но больше я съесть просто не смогу.

– Мистер Уэллс, вам придётся говорить громче. Здесь очень шумно. Я ничего не слышу. Вы же сказали, что хотите ещё?

Очередная огромная ложка приземлилась на мою тарелку.

– Ну как? Теперь достаточно, мистер Уэллс?

– Да, спасибо… – промямлил я. Макэнери положил мне ещё одну или две порции: образовался холмик, за которым могла спрятаться маленькая птичка. А затем, едва сдерживая ухмылку, передал тарелку по длинному столу.

– Пожалуйста, мистер Уэллс. Мальчик с вашим аппетитом моментально всё съест. И даже не вздумайте уходить, пока не съедите до конца! Мы же здесь не для того, чтобы зря выбрасывать еду?

Другие мальчики смотрели на меня со смесью жалости и недоумения. Некоторые ухмыльнулись и быстро съели всё дочиста.

Тут я почувствовал удар под столом от одного из одноклассников помладше и решил счесть это за дружеский жест. Съев то, что можно считать одной порцией, я остановился и понял, что осталось проглотить по крайней мере ещё три таких же.

Когда все, кроме меня, вышли из-за стола, Макэнери подошёл ко мне.

– Добавим немного мяса к этим костям. Вы слишком худы, мистер Уэллс. Ветер может поднять вас и унести прочь. И, кстати, знаете, почему ещё я дал вам добавки, не считая опасений по поводу худобы?

Я оглядел большую столовую, заполненную теперь менее чем на четверть. Полоса света с упрёком осветила стену.

– Нет, мистер Макэнери.

– Что ж, каково первое правило Академии Адамс, которому мы учим вас в первый же день начала занятий? Ко всем учителям всегда следует обращаться «сэр», вне независимости от обстоятельств. Вы не назвали меня «сэр», – важно объяснил он.

– Простите, сэр.

– Спасибо, мистер Уэллс, но вам уже слишком поздно спасать свою шкуру. Продолжайте есть.

Затем повернулся на каблуках чёрных поношенных ботинок (единственный изъян в его учительском облачении) и ушёл.

Я уставился на свою тарелку, напуганный масштабом возникшей передо мной задачи. Дома, когда давали еду, которая не нравилась, я прибегал к уловкам: прятал её под листом салата или накрывал ложкой. Но тут на тарелке лежало столько, что и не спрячешь. Рис затвердел и почти совсем остыл. Да к тому же я уже чувствовал, что сыт. Но передо мной лежала еда, которую невозможно съесть и за несколько часов! Такими темпами пришлось бы пропустить дневные занятия и футбольную тренировку.

Через стеклянную дверь, ведущую в комнату отдыха, виднелся дым от сигареты Макэнери, круживший вокруг его огромной головы. Я оказался единственным мальчиком, оставшимся в столовой. Все остальные столы уже прибрали: на них стояли стулья, что придавало комнате вид тюремной столовой.

Время от времени я откусывал по кусочку. Но гора еды не уменьшалась. Тогда я стал сортировать рисовые зёрна по признакам: пары совершенно одинаковых; раздвоенные, повреждённые и идеальные рисинки. Мысль о том, чтобы съесть ещё ложку, заставила меня подавить рвотный рефлекс.

Через час Макэнери вернулся, чтобы меня проверить. Куча еды стала едва ли меньше. Он ещё раз посмотрел на тарелку, а затем на меня, словно оценивая серьёзность проступка.

– Мистер Уэллс, сейчас вы можете быть свободны. Однако я жду вас в своем кабинете через пять минут, – велел он.

Время тянулось медленно. Я зашёл в туалет и направился к зеркалу. Мои широко открытые глаза смотрели с ужасом, как будто я стал свидетелем чего-то запретного. Подумалось, что смогу увидеть то, что он увидел во мне. Щёки выглядели впалыми, лицо состояло в основном из черепа, туго обтянутого кожей. В моём классе училось несколько мальчиков – почти таких же маленьких, как и я, но даже они выглядели крепче. А все остальные казались уже намного крупнее: некоторые выше на целую голову. Я поправил галстук и намочил волосы.

Когда заглянул в окно его класса, Макэнери сидел за своим столом, беззвучно шевеля губами, а его авторучка зависла над строчкой в тексте. Когда я вошёл, он пристально посмотрел на меня.

– Пожалуйста, идите сюда, мистер Уэллс, – приказал он. Я подошёл, а он сунул руки в оба кармана моего пиджака и выложил на стол несколько монет, которые я принёс, чтобы купить шоколадный батончик в автомате после футбола.

– Хорошо, мистер Уэллс. Я рад, что вы не прятали еду в карманы. Это повлекло бы гораздо более суровое наказание, – отметил он. – Знаете, почему я дал вам так много еды, мистер Уэллс?

– Потому что не назвал вас «сэр», сэр?

– Да, это одна из причин. Десять штрафных баллов, должно быть, помогут вам запомнить это на будущее. Но знаете ли вы, в чём другая причина?

– Нет, сэр.

– В том, что ты муха без брюха. Ты мал, как малёк, и так же недалёк. А я отвечаю за физическое развитие учеников в той же мере, что и за интеллектуальное. Пожалуйста, напишите на доске сто раз: «Умному долго объяснять не приходится».

Подойдя к доске, я начал писать эту фразу, начав с самого верха. Пока тянулся, края моей рубашки вылезли наружу: серые штаны вертелись на бёдрах, как будто бы их кто-то откручивал от талии. Вскоре у меня заболела рука – от того, что долго держал её высоко поднятой. Мой новый пиджак покрылся пятнами мела. Стало интересно, смотрит ли тайком на меня Макэнери, чтобы узнать, как высоко удалось дотянуться. Но так ни разу и не поймал на себе его взгляд.

Пришлось заставлять себя продолжать писать. Не останавливаться. Казалось, будто стою на краю обрыва и не решаюсь посмотреть вниз.

Ещё через десять минут, стоя у доски, я услышал:

– Мистер Уэллс. Можете положить мел. Полагаю, теперь набралось уже около сотни. Подойдите, пожалуйста, сюда.

Он вдруг улыбнулся:

– Не хочу, чтобы вы решили, будто я слишком суров по отношению к вам. Также не хочу, чтобы подумали, будто мой класс не место для увеселения. Знакомы с этим словом? Это значит, что и мы тоже можем повеселиться.

И затем вдруг схватил моё запястье и резко потянул к себе.

Он зажал меня между колен, поднял мою рубашку и начал щекотать левый бок указательным пальцем – тем самым, которым направлял свою перьевую ручку, оценивая наши работы. Я был шокирован тем, насколько он оказался быстрым для своих габаритов.

Когда он пощекотал в первый раз, я сначала тоже засмеялся, как будто мы смеялись над одной и той же шуткой, а моё эмоциональное участие в процессе делало происходящее приемлемым. Но потом Макэнери вдруг заломил мою руку за спину, прижал к линолеуму на полу и стал удерживать за затылок, лицом вниз. Плитки, нарисованные на полу, пахли так, словно их только что помыли скипидаром. А моё лицо находилось так близко к полу, что бежевые и белые полосы на нём сливались в одну.

Я не мог даже обернуться, чтобы посмотреть, что же он собирается сделать дальше. Через несколько секунд Макэнери отвернулся от меня и сел сверху, словно на боковое седло, однако всё ещё мог щекотать меня указательным пальцем. Я не видел, что он делал другой рукой. Я был в шоке и начинал задыхаться, когда пытался контролировать дыхание.

– Что-то вы не смеётесь, мистер Уэллс. Простите, если я слишком тяжёлый. Но кто бы мог подумать, что ваше крошечное тельце сможет удержать моё, столь большое? Да, мы совсем не знаем, насколько на самом деле сильны – не так ли, мистер Уэллс?

Я повернул голову и увидел, что он не смеётся, а сияет в улыбке и несколько тяжело дышит. Но едва успел сделать глоток воздуха, как он подвинулся, чтобы усесться поудобнее. Возникло такое ощущение, будто из меня выкачали весь воздух: я ощущал себя расплюснутым дальше некуда, в абсолютное ничто; размазанным, растёртым по бежевым пёстрым квадратам, едва способным пошевелиться… и удивительно невесомым, словно моё хрупкое тельце больше уже и не существовало под грозной тушей Макэнери.

Макэнери нараспев произнёс: «Джонатан Уэллс зовут меня. Я продаю магию и заклинания. Ну, может, не сейчас». Повторяя стихи, он продолжал легонько водить пальцем вверх и вниз по моему боку от талии к подмышке. Я дрожал, руки сильно тряслись. Страшно даже представить, что же он собирался делать дальше. Я раньше слыхал о мальчиках, которых заставляли стоять голыми в душе, пока их гениталии намывал учитель. Который потом куда-то пропал.

Вдруг ни с того ни с сего он скатился с меня, поднялся, стряхнул невидимые ворсинки со своих штанов цвета хаки и пошёл к столу. Прежде чем сесть, заправил рубашку, застегнул ширинку и пригладил растрепавшиеся чёрные волосы на макушке. Глядя в отражение окон, выходивших на парковку, поправил галстук-бабочку. Мне даже показалось, что я слышу его затрудненное дыхание.

– На сегодня достаточно, мистер Уэллс. Теперь можете заняться своими делами, – удовлетворённо произнёс он и переключил внимание на книги и бумаги на столе. Я почувствовал облегчение, когда он отстал. Было бы невыносимо держать его на себе ещё хотя бы пару секунд.

Я не чувствовал равновесия, но встал и повернул штаны так, чтобы ширинка виднелась не на бедре, поправил галстук и разгладил рубашку спереди. Попытался вспомнить, что же принёс с собой в классную комнату – и тут увидел свои тетради под стулом. Поднял их и, не оглядываясь, вышел из класса, слившись в коридоре с потоком мальчиков, шедших с последних занятий в большой конференц-зал наверху, где мы по утрам обычно пели гимны.

Добрался до своего стола в главном учебном зале и кипой сложил всё в сумку. Повторял себе: «Могло быть и хуже, могло быть и хуже…» И представил себя героем фильмов о Второй мировой войне, которые так любил смотреть со своим братом Тимом по выходным. Меня задела пуля, но я не погиб на месте. И то, что выжил, придало немного уверенности. Я всё время успокаивал себя, что на меня «сели, но не раздавили». Видимо, полагая, что эти слова помогут заполнить во мне вмятину от туши Макэнери.

Я услышал голос надзирателя со сцены: «Уэллс, десять штрафных баллов за нарушение субординации». Он зачитывал длинный список имён других мальчиков, совершивших целый ряд нарушений от мелких недочётов в одежде до списывания. Когда дочитал, как всегда, установилось пятисекундное молчание, а затем все старшие классы, более ста мальчиков, одетых в клетчатые, полосатые и твидовые пиджаки и синие блейзеры, поднялись, шаркая обувью так громко, как только возможно. А затем, не менее шумно захлопывая парты, направились к раздевалке – в спортзал, что находился несколькими этажами ниже.

Глядя на них, невольно стал гадать, скольких из них уже «оседлал» Макэнери и сколько времени им потребовалось, чтобы восполнить воздух – в лёгких и во всём теле. Если им вообще это удалось.

Назвав своё имя учителю, назначавшему наказание за штрафные баллы, я приступил к десяти кругам. Но бежал очень медленно. Листья на деревьях начали менять цвет, а облаков на небе тем осенним днём было мало. Через силу поднялся на холм, плавно спустился вниз и перевёл дыхание в тенистой средней части. В учебном зале – в пять часов после того, как пробежал десять кругов и безжизненно постоял в душе, – я сидел за партой, не в силах сосредоточиться.

И всё ещё чувствовал, как Макэнери восседает на мне: чувствовал, как невыносимо сдавливаются рёбра и грудная клетка. Он превратил меня в призрака, как будто я теперь состоял лишь из воздуха – представляя собой пустую оболочку или куклу, сделанную из обрывков кожи и тряпья; без сердца и способности радоваться жизни, ведь эту способность из меня выдавили.

Глава 2

Мать ждала меня в нашем зелёном универсале марки “Oldsmobile” возле бокового входа, где меня высадили тем утром. Она откинулась на водительское сиденье, расслабленно и медитативно закрыв глаза. Её голые руки, покоившиеся на коленях скрещёнными, всё ещё выглядели загорелыми с лета, а тонкие светлые волосы стягивались назад заколкой, отчего виднелись тёмные корни, – но это нисколько не умаляло мягкого естественного сияния её лица. Это нежное свечение обычно и являло для меня материнскую любовь, хотя я и знал, что оно непостоянно и часто незаметно исчезает.

Я был почти уверен, что не увижу её у выхода. Выполняя поручения – то в одном городе Уэстчестера, то в другом, – она часто опаздывала, приезжала слегка не в себе, извинялась. Не раз я ждал её возле парковочного места учителя по фортепиано или сидел один на уличном стуле, бросая камешки в дерево и жалея себя, когда она обещала забрать меня и опаздывала на полчаса или на час. Но в тот день мне было очень нужно, чтобы она приехала вовремя: чтобы найти убежище в её машине. Укрытие, где я бы чувствовал себя в безопасности, получая её безраздельное и продолжительное внимание.

Когда я открыл переднюю дверь машины, мама едва пошевелилась. Я положил сумку и попытался расправить свою измятую одежду. Чего мать не любила, так это неряшливости. Особенно в том, что касалось обуви. Я наклонился и завязал шнурки двойным узлом. Когда закончил, меня удивил голос, доносившийся из радио. Можно было разобрать слова: «…молод и лёгок… яблоневыми ветками…».

Я резко захлопнул дверь салона. Мать вздрогнула и проснулась.

– О, Джон, ты уже здесь? Прости, милый, – произнесла она извиняющимся тоном и тепло улыбнулась. – Я тут ждала, ждала… И, должно быть, задремала на минутку.

Она наклонилась и притянула меня за шею золотисто-коричневыми руками. А затем поцеловала мою голову сбоку. Снова радио: «…зелёный… беззаботный… знаменит… сараи…». Эти слова словно бы вернули её к реальности, и она быстро убрала руки с моих плеч. А затем поправила очки для вождения и завела машину.

Когда мы проехали через каменные колонны школы, она спросила:

– Как прошёл день?

Спросила с таким интересом, как если бы из меня могли посыпаться жемчужины знания, крупицы мудрости или драгоценные камни, что отвлекли бы её от утомительных дел.

– Я сегодня узнал о происхождении моего имени, – похвастался я. – Оно от сына царя Израиля, которого звали Ионафан. Он любил Давида, как сказал мой преподаватель.

Она кивнула, больше прислушиваясь к голосу по радио, чем к моему ответу. Так кто же это такой? Стало любопытно, и я наклонился вперёд, чтобы чётче расслышать слова. Чем сильнее я сосредоточивался, тем большая часть Макэнери покидала мой разум. Захотелось изгнать все воспоминания о нём, даже мельчайшие.

Голос на радио продолжал настойчиво утверждать, что огонь может быть зелёным, как и трава. Что бы это значило? Кому предназначалась вся эта речь? Слова в неправильном порядке… Цвета, неподходящие для описания существительных. Казалось, что слова в предложениях специально поставили невпопад! Но фразы звучали чётко, а голос завораживал. Захотелось вдруг поверить замогильному голосу чтеца, но затем я прервался, задумавшись об «огне, зелёном, как трава», но тут же разозлился, что мать предпочла подобные путаные речи моему рассказу. И как же она не заметила, что на этот раз моё горе было действительно серьёзным? И что неряшливость моей одежды говорила не о банальной неаккуратности, а о чём-то большем? Неужели её любви хватило только на то, чтобы поздороваться?

Диктор взял паузу для усиления эффекта, и воспоминание о Макэнери вновь придавило меня. Хотелось, чтобы утекли все события дня: гигантская порция еды; часы, что я провёл один за столом, съедая по рисинке; бегемотья туша Макэнери, сидящего сверху… Я бы радовался, если бы мать остановила машину на обочине дороги – пожалеть меня, прижаться своим лбом к моему. А я бы впитал столь необходимое утешение из её речей. Ведь она находилась так близко: в каких-то шести дюймах. Но боялся просить о внимании. Вполне возможно, то, что совершил Макэнери, совсем не заинтересует её. В сравнении с глубоким мелодичным голосом из радиоприёмника мой покажется лишь слабым нытьём. Так что пришлось подавить боль и сосредоточиться на бесплотных словах, будто лишь они одни могли облегчить мою боль.