Человек-Невидимка. р о м а н

Дизайнер обложки Алексей Борисович Козлов

Переводчик Алексей Борисович Козлов

© Герберт Уэллс, 2024

© Алексей Борисович Козлов, дизайн обложки, 2024

© Алексей Борисович Козлов, перевод, 2024

ISBN 978-5-0064-3984-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава I

Появление Таинственного Незнакомца

Незнакомец явился в начале февраля, обычным зимним днём, склонявшимся к вечеру, явился, незирая на пронзающий, ледяной ветер и сильный, мокрый снегопад, последний снегопад в том беспокойном году. Склоняясь под ветром, он шёл тяжёлым шагом от железнодорожной станции Брамблхерст, крепко сжимая в руке, затянутой в толстую перчатку, маленький, чёрный чемодан. Он был закутан с головы до ног в безразмерный плащ неизвестного цвета, и обвисшие поля его мягкой фетровой шляпы скрывали каждый дюйм его лица, за исключением блестящего кончика носа, почему-то надменно торчавшего наружу. Он шёл, и снег падал на него, облепляя плечи и грудь и добавляя борзый белый гребень к ноше, которую он нёс. Он ввалился в «Карету и Кобылу», ни жив ни мертв, ив прихожей брезгливо бросил свой тяжеленный чемодан на пол.

– Скорей! – воскликнул он, – Во имя человечности и милосердия! Комнату и камин!

Мгновение он потоптался в прихожей, стряхнул с себя снег в баре и последовал за миссис Холл в гостиную, предназначенную для гостей, чтобы заключить сделку. И только после такого многословного представления и пары соверенов, резво брошенных на стол, он наконец обрёл право законно обретаться в гостинице. Миссис Холл разожгла огонь и оставила гостя одного, а сама пошла собственноручно готовить ему ужин. Гость, занесённый в такую несусветную глушь, да ещё каким-то чудом соблаговоливший остановиться в Айпинге зимой, был неслыханной удачей, не говоря уже о том, что он явно не был «торгашом». Женщина была полна решимости показать себя достойной партнёршей своей удачи. Как только бекон подрумянился, а Милли, её утопающая в умственной подагре служанка, немного взбодрилась после нескольких искусно подобранных выражений полнейшего презрения, она отнесла скатерть, тарелки и бокалы в гостиную и начала расставлять их со всей возможной тщательностью и пиететом. Хотя огонь в камине разгорелся вовсю, и отражения языков пламени весело плясали по стенам, к её удивлению, краем глаза она заметила, что её гость по-прежнему торчит за её спиной в шляпе и пальто, да ещё и сам демонстративно повернулся к ней спиной и смотрит в окно на падающий во дворе снег. Его руки в перчатках были теперь важно заложены за спину, и казалось, что он намертво погружен в свои мысли. Она заметила, что тающий снег, всё ещё покрывавший его плечи, теперь стекал по одежде и капал на ковер.

– Могу я взять ваши шляпу и пальто, сэр? – галантно спросила хозяйка, – И… хорошенько просушить их на кухне?

– Нет! – грубо, как будто вбивая гвоздь в балку, нечленораздельно ответил он, не оборачиваясь. Она не была уверена, что расслышала его, и собралась повторить свой вопрос. Но тут он повернул голову и посмотрел на неё через плечо.

– Я предпочитаю их не снимать! – внезапно проскрипел он с нажимом, и она заметила, что на носу у него сидят большие синие очки с боковыми стёклами, а над воротником пальто торчат густые полицейские бакенбарды, которые полностью скрывают его щеки и физиономию.

– Очень хорошо, сэр! – миролюбиво согласилась она, – Как вам будет угодно! Сию минуту в комнате станет теплее! Всего хорошего!

Он ничего не ответил и снова отвернулся от неё к окну, а миссис Холл, почувствовав, что её попытки завязать разговор не особенно удачны и потому совершенно неуместны, быстрым стаккато убрала со стола все ненужное и мухой выскользнула из комнаты. Когда она вернулась, пациент по-прежнему, всё ещё стоял у окна, как вкопанный, со стороны напоминая высеченного из камня истукана, сгорбленный, с поднятым воротником и потешно опущенными мокрыми полями шляпы, полностью скрывшими его лицо и уши. Она с подчеркнутым вниманием выложила на тарелку дымящуюся яичницу с беконом и скорее позвала, чем сказала ему:

– Ваш обед подан! Прошу вас, сэр!

– Благодарю! – сказал он одновременно с ней и однако же ни на дюйм не сдвинулся с места, пока она окончательно не закрыла за собой дверь. Затем он развернулся и, судя по звукам, ринулся к столу в каком-то почти нечеловечески-истошном порыве. Когда она шла за стойку на кухню, то услышала какой-то звук, мерно повторявшийся через равные промежутки времени.

«Чирк, чирк, чирк», – раздалось за дверью, звук ложки, которой быстро опорожняют миску.

«Ох, уж и девица, так девица! – почти пропела она про себя, – Ох! Тут надо глаз да глаз! Вот! Не могла намесить горчицы! Да и я совсем забыла об этом! Это из-за того, что она такая дылда! Фу!»

И пока она сама теперь, чертыхаясь и ворча, замешивала горчицу, она несколько раз уколола Милли за ее чрезмерную нерасторопность и лень. Она приготовила яичницу с ветчиной, накрыла на стол, и все сделала сама, а Милли (действительно, лучшая из помощниц, поискать такую!) сумела только выложить горчицу на стол. А он, новый гость, и хочет остаться! Разве так надо обслуживать клиентов!

Затем она наполнила горчицей горшочек и, торжественно поставив его на чёрный с золотом чайный поднос, отнесла в гостиную. Она постучала в дверь и быстро вошла. Когда она входила, её клиент рванулся и быстро отодвинулся, так что она успела лишь мельком увидеть, как какой-то белый предмет исчез за столом. Казалось, он что-то подбирал с пола. Она со стуком поставила горшочек с горчицей на стол и только потом заметила, что пальто и шляпа сняты и висят на стуле перед камином, а пара мокрых ботинок угрожает залить решётку ржавчиной. Она решительно взялась за вещи.

– Думаю, я смогу их высушить для вас! – сказала она тоном, не терпящим возражений.

– Оставьте в покое мою шляпу! – придушенно произнёс её гость, и, обернувшись, она увидела, что он поднял голову и сидит, уставившись на нее. Какое-то мгновение она стояла, глядя на него, слишком удивленная, чтобы вымолвить хоть слово. Картина была, надо сказать, удивительная… Нижнюю часть лица гость закрывал белой салфеткой, которую, видать, принёс с собой, так что рот и челюсти его были полностью скрыты, и это было скорее всего причиной его придушенного голоса. Но миссис Холл поразило не это. Дело было в том, что весь его лоб над синими очками тоже был тщательно замотан белой тряпкой, а другая повязка закрывала ещё и уши, не оставляя открытым ни клочка лица, за исключением самого кончика розового остроконечного носа. Он был таким же ярким, розовым и блестящим, как и в первый раз. На постояльце была тёмно-коричневая бархатная куртка с высоким, подбитым чёрным льном воротником, который туго облекал шею. Густые чёрные волосы, выбивавшиеся из-под повязок крест-накрест, торчали причудливыми хвостиками и рожками, придавая ему самый странный вид, какой только можно себе вообразить. Эта закутанная и наглухо забинтованная голова была так непохожа на то, что она ожидала увидеть, что на мгновение она застыла. Он, однако, не снял салфетку, а продолжал держать её (как она теперь видела) рукой в коричневой перчатке и смотрел на неё сквозь свои непроницаемые синие очки.

– Оставь шляпу! – снова сказал он, отчетливо выговаривая слова сквозь белую ткань. Её нервы только начали приходить в себя после пережитого потрясения. И тут такое! Она послушалась и положила шляпу на стул у камина.

– Я не знала, сэр, – начала она, – что… – и смущенно замолчала.

– Спасибо, – сухо сказал он, переводя взгляд с неё на дверь, а затем устремив снова на нее.

Вот этим и закончится повесть о чудесном и гибельном эксперименте Невидимки – Гриффина. А если ты, читатель, захочешь узнать о нём больше, то загляни в маленький, тесный трактир возле Порт-Стоу и поговори по душам с его хозяином мистером Джонсом. Чтобы тебе было легче найти его, поясняю – вывеска этого трактира – крашеная девевянная доска, в одном углу которого изображена кривая шляпа, а в другом, по диагонали – тупорылые, старые башмаки, и название его под стать заглавию этой книги. Хозяин ззаведения – низенький, толстенький человечек с длинным, мясистым носом, волосами, густыми, как щетина борова и всегда багровым лицом. Не жадничайте, закажите у него всего побольше, выпейте, как следует, и он не преминет затеять с вами долгий, странный разговор, он с крайней последовательностью примется рассказывать вамобо всех деталях того, что случилось с ним после вышеописанных событий, и о том, как судья Смит пытался выкрутить его показания и отобрать найденные при нём деньги.– …но вот когда они поняли всей кодлой, что невозможно установить, чьи это деньги, то стали судить и рядить, вы только представьте, будто со всем этим надо поступить, как… с кладом! Ну, посмотрите на меня, скажите в здравом уме, ну, похож я на клад? Бред сивой кобылы! Я мужчина в расцвете лет, здоровяк! А потом один вертихлюст из этой банды платил мне, представьте себе, по целой гинее за вечер, только чтобы я беспрерывно рассказывал эту историю в мюзик-холле. Тольк плясать мне не приходилось! Хотя, честно говоря, за гинею можно и на голове всё время стоять! Если же вам придёт в голову сразу прекратить мутный понос его воспоминаний, то вам только и нужно будет спросить его, какую роль в этой истории играли какие-то рукописные книги. Он обязательно, как заведённый, начнёт утверждать, что какие-то книги в самом деле были, и начнет клясться, что, хотя все по-прежнему почему-то считают, будто они и сейчас находятся у него, это, увы, абсолютнейшая ложь, навет и поклёп, никаких книг у него нет! При этом он будет как конь мотать головой, и поэтому вы, находясь в здравом уме, никогда не поверите его честному слову.– Клянусь, ха, невидимка их сам забрал у меня, сам, потом спрятал где-то, ещёв товремя, когда я удрал от него и скрылся в Порт-Стоу. Это все выдумки, которые мистер Кемп сочиняет, бред, что книги будто бы у меня! После этого, как бы вам не хотелось завести его на дальнецйшие откровения, он всякий раз неминуемо впадает в глубокую задумчивость, при этом своим хитрющим взглядом успевая украдкой подсмотреть за вами, ему нужно звать вашу реакцию, знать, поверили ли вы ему, и тогда он нервно перетирает стаканы тряпкой или, не выдержав вашего прямого взгляда, суетливо выскальзывает из комнаты. Он закоренелый холостяк, вкусы у него тоже неискоренимо холостяцкие и в доме его не водилось никогда ни одной самой завалящейся женщины. Теперь он наконец достиг такого социального положения, когда непозволительно пользоваться крючками, завязками, и тесёмками, и всю свою парадную верхнюю одежду, и отчасти свои выходные костюмы он теперь тщательно застёгивает при помощи пуговиц – этого требует его статус, однако когда дело доходит до подтяжек и более ещё интимных деталей частей туалета, то тут он по-прежнему прибегает к помощи бантиков, завязок и веревочек. В деле своём он истинный дилетант, и по мнению многих, не весьма предприимчив, но это ещё самое позитивное определение, однако при этом он очень заботится о репутации своего заведения. И в его словаре появилось в этой связи даже слово «респектабельность», которым он сорит в обществе, как сеятель на поле. Движения у него медлительны, как у ленивца в эвкалиптовых зарослях, его часто видят в состоянии лёгкой поэтической задумчивости, хотя он мало заботится о подобном впечатлении. В своей среде он слывёт умным человеком, едва ли не тайным философом и главой крупной масонской ложи, его бережливость кажется идеальной и внушает всем почтение, а о дорогах и лесных тропинках Южной Англии он способен сообщить вам гораздо больше, чем любой официальный путеводитель. Каждое утро в воскресенье, любого воскресенья в любое время года – и каждым вечером после десяти часов он покидает рабочее место и отправляется в свою гостиную, прихватив обязательный стакан джина, чуть разбавленного водой, после чего начинает тщательно запирать двери, осматривает окна, шторы и даже иной раз подозрительно заглядывает под стол. Убедившись, что вокруг нет ни одной живой души, в полном одиночестве, он на цыпочках подходит к шкафу, отпирает его, потом отпирает ящик в шкафу, вынимает из ящика три гроссбуха в коричневых кожаных переплётах и торжественно укладывает их на середину стола. Переплеты эти изрядно уже истрепаны и даже покрыты налетом зелёной плесени (ибо как-то раз эти книги заночевали в придорожной канаве), а иные страницы и не прочтёшь – они совершенно размыты грязной водой. Тогда хозяин успокаивается и медленно садится в кресло, с чувством набивает глиняную трубочку, и не отрывая восхищенного взгляда от книг, закуривает. Затем он рывком подвигает к себе одну из книг и начинает изучать её, то и дело переворачивая страницы, – то так, то эдак, то сначала к концу, а то и наоборот. Он сосредоточен, брови его сомкнуты на переносице, и губы шевелятся от чрезмерных мыслительных усилий.– Шесть, петитом два сверху, крестик пониже и какая-то закорюка. Мать честная! Господи, вот умная какая голова была! Через некоторое время тщетных усилий его усердие ослабевает, и он, усталый и измождённый, откидывается головой на спинку кресла, мечтательно взирая сквозь клубы дыма в даль гостиной, словно видит там нечто таинственное и совершенно недоступное глазу обычных смертных.-В этой книге столько тайн. – мечтательно говорит он, столько удивительных тайн… Эх, доискаться бы, только бы донырнуть до дна! Уж я бы сделал не так, как он. Я бы… эх! Я бы по-умному… Трубка его испускает кольцо дыма. Тут он погружается в море мечты, в глубины неумирающей, волшебной мечты его жизни. Вот так, несмотря на все розыски, предпринятые фанатически неутомимым Кемпом, ни одному человеку на свете, кроме самого хозяина трактира, не известно, где хранятся святые книги человечества, книги, в которых скрыта великая тайна невидимости и, вы уж поверьте мне на слово, множество других поразительных тайн. И никому не дано узнать этого до самой его смерти…

– Отродясь ничего такого не видывала! – прошептала она, – Вот так история!

Она тихо прошла на кухню и была слишком занята своими мыслями, чтобы спросить Милли, что она так возится. Посетитель сидел и прислушивался к её удаляющимся шагам. Потом он, прежде чем снять салфетку и продолжить трапезу, встрепенулся и вопросительно взглянул на окно. Он откусил кусочек, снова подозрительно взглянул на окно, откусил ещё, затем вскочил и, взяв в руку салфетку, пересёк комнату и опустил штору до самого верха белого муслина, закрывавшего нижние стёкла. Комната мгновенно погрузилась в полумрак. Покончив с этим, он успокоился и более неспешно вернулся к столу и принялся за еду.

«С беднягой произошел несчастный случай, или операция, или что-то в этом роде», – озабоченно сказала миссис Холл. – Надо же, как меня взбудоражили эти чёртовы бинты!»

Она подложила ещё угля, развернула лошадку для сушки и расстелила на ней пальто путешественника.

«И на нем были защитные очки! Да он больше походил на шлем подводного божества или водолаза, чем на человека!»

Она повесила его шарф на угол лошадки.

– «И все время прижимал ко рту этот платок. Говорил только через него! … Возможно, у него поврежден ещё и рот – возможно и такое!»

Она обернулась, как человек, который внезапно вспомнил что-то важное.

– Спаси господь мою душу живу! – сказала она, возвратившись на землю и переходя к делу.

– Ты еще не поджарила картошку, Милли?

Когда миссис Холл пошла убрать со стола обед незнакомца, её предположение о том, что его рот, должно быть, тоже был порезан или обезображен в результате несчастного случая, подтвердилось, поскольку он курил трубку, и за всё время, пока она была в комнате, он ни разу, чтобы поднести мундштук к губам, не ослабил свой шелковый шарф, тот самый, которым была обёрнута нижняя часть его лица,. И всё этоникак нельзя было объяснить забывчивостью, потому что она заметила, как он вожделенно поглядывает на тлеющий огонек. Он сидел в углу, прислонившись спиной к оконной шторе, и теперь, после того как поел, выпил и согрелся, говорил уже не так агрессивно и кратко, как раньше. Отблески огня придавали его большим очкам какой-то призрачный, красноватый оттенок, которого раньше не было.

– У меня есть кое-какой багаж, – протяжно сказал он, – там, на вокзале Брамблхерст… Как можно забрать его?

Выслушивая её сбивчивое объяснение, он вежливо склонил забинтованную голову.

– Завтра? – сказал он, – Нельзя ли быстрее?

И, казалось, был весьма разочарован, когда она ответила: «Нет».

– Вы совершенно уверены?

– Вы хотите сказать, что ни один мужчина, попавший в ловушку, не пошел бы на это?

Миссис Холл, не испытывая теперь былого отвращения, ответила на его вопросы и осмелилась поддержать беседу.

– К станции ведёт очень крутая дорога, большой уклон, сэр! – сказала она в ответ на вопрос о ловушке, а затем, ухватившись за какой-то просвет, добавила, – Именно там перевернулась карета, год назад, если не больше. Погиб джентльмен и его кучер. Несчастные случаи, сэр, бывают так неожиданно, не так ли? Мгновение – и тебя нет! Раз – и всё!

Но посетителя оказалось не так-то легко убедить.

– Да, это так! – сказал он сквозь шарф, спокойно разглядывая её сквозь непроницаемые очки.

– После такого, не дай бог, сэр, требуется уйма много времени, чтобы ввстать на ноги и выздороветь, не так ли? … Сын моей сестры, Том, как-то ненароком порезал руку косой, упал на неё в поле и, боже мой! он три месяца лежал в бинтах… Вы не поверите. Эти косы с раннего детства приводили меня в дикий ужас… О-ооо!

– Вполне понимаю и сочувствую вам! – покачал головой постоялец.

– Однажды он испугался, что ему будут делать операцию – настолько он был плох, сэр…

Посетитель отрывисто рассмеялся коротким лающим смешком, который, казалось, вылетал отнюдь не из его рта.

– Худо ему было? – спросил он.

– Хуже некуда, сэр. И нам всем было не до смеха, когда мы нянчились с ним, мне и сестре, она ведь тогда была по горло занята своими малышами… Каждый день нужно было делать перевязки, сэр, снимать бинты, и всё такое… Так что, если вы, сэр, позволите мне осмелиться сказать вам это, сэр…

– Вы не дадите мне спичек? – довольно резко спросил посетитель, – У меня погасла трубка!

Миссис Холл внезапно замолкла. Это было, конечно, чрезвычайно нагло с его стороны, после того как она рассказала ему почти обо всем, что делала, прерывать на полуслове… Испытывая гнев вкупе с отвращением, она всплеснула руками, но тут вспомнив о двух соверенах, лишь бросила на него недовольный взгляд. И пошла за спичками.

– Спасибо! – коротко бросил он вслед. Когда она положила коробку на стол, он повернулся к ней спиной и снова уставился в окно. Это было слишком странно, слишком противоестесственно, слишком обескураживающе. Ей показалось, и она стала уверять себя в том, что он болезненно относится к крови, операциям и бинтам. Однако, в конце концов, она решила больше не трогать эту неприятную тему.. Но его презрительное пренебрежение разозлило её, и в тот день Милли пришлось несладко. Посетитель оставался в гостиной до четырех часов, не давая ни малейшего повода для визита. В течение этого времени он по большей части был совершенно спокоен, казалось, он тупо сидел в сгущающейся темноте, курил при свете камина, и, возможно, дремал. Раз или два любопытное ухо могло услышать, как он возится с углями, и в течениене более пяти минут он расхаживал по комнате. Казалось, при этом он разговаривает сам с собой. Затем кресло заскрипело. Он снова сел.

Глава II

Первые впечатления мистера Тедди Хенфри

В четыре часа, когда уже совсем стемнело, и миссис Холл собиралась с духом, чтобы снова зайти и спросить своего постояльца, не хочет ли он чаю, в бар вошел Тедди Хенфри, часовщик.

– Боже мой! Миссис Холл, – сказал он, – но какая ужасная погода, это просто смертоубийство для моих тонких подмёток!

Снег за окном падал всё быстрее и густел на глазах. Миссис Холл вежливо согласилась, а потом заметила, что у него с собой сумка.

– Теперь, когда вы здесь, мистер Тедди, – сказала она, – я была бы рада, если бы вы взглянули на старинные часы в гостиной. Время идёт, и часы бьют хорошо и бодро, но часовая стрелка никак не хочет двигаться, показывает на шесть часов – и только.

И, шествуя впереди, она подошла к двери гостиной, постучала и вошла. Открыв дверь, она увидела своего посетителя, который сидел в кресле перед камином и, казалось, дремал, склонив набок забинтованную голову. Единственным источником света в комнате были красные отблески камина, которые освещали его глаза, похожие тревожные железнодорожные фонари, но оставляли опущенное лицо в темноте, и скудные отблески дня, проникавшие через открытую дверь. Все вокруг казалось ей красноватым, затенённым и расплывчатым, тем более что она только что зажгла лампу в баре, и её глаза были ослеплены и только привыкали к новому освещению. Но на секунду ей показалось, что у мужчины, на которого она смотрела, был широко открыт огромный рот – чудовищный и невероятный рот, который поглощал всю нижнюю часть его лица. Это было потрясающее зрелище: голова в белой повязке, чудовищные выпученные глаза и огромный зев под ними. Затем он пошевелился, приподнялся на стуле, поднял руку. Она широко распахнула дверь, чтобы в комнате стало светлее, и увидела его более отчетливо: теперь он прижимал шарф к лицу точно так же, как раньше прижимал салфетку. Ей показалось, что тени сыграли с ней злую шутку и обманули ее.

– Вы не возражаете, сэр, если этот человек войдет взглянуть на часы, сэр? – спросила она, оправившись от минутного потрясения.

– Посмотреть на часы?.. Конечно, – сказал он, сонно оглядываясь по сторонам и что-то бормоча в ладонь, а затем, окончательно проснувшись, добавил, – Конечно!

Миссис Холл пошла за лампой, а он встал и потянулся. Затем зажегся свет, и мистер Тедди Хенфри, войдя, столкнулся лицом к лицу с этим забинтованным человеком. По его словам, он был просто «ошеломлен».

– Добрый день! – приветливо сказал незнакомец, разглядывая часовщика, как выразился мистер Хенфри, с живым чувством и интересом из-за темных очков, «как охотник рассматривает лобстера».

– Я надеюсь, – сказал мистер Хенфри, – что не потревожу вас!

– Ни в коем случае, – ответил незнакомец, – Хотя, насколько я понимаю, – добавил он, поворачиваясь к миссис Холл, – эта комната действительно предназначалась мне для личного пользования.

– Я подумала, сэр, – сказала миссис Холл, – что вы предпочтете часы…

– Конечно, – сказала незнакомец, – конечно, но, как правило, я люблю побыть один, мне нравится, когда меня никто не беспокоит… Но… я действительно рад, что часы в порядке, – добавил он, заметив некоторую нерешительность в поведении мистера Хенфри, – Очень рад!

Мистер Хенфри намеревался извиниться и уйти, но эта пауза успокоила его. Незнакомец повернулся спиной к камину и заложил руки за спину.

– А сейчас, – сказал он, – когда починка часов закончится, я, пожалуй, выпью чаю… Но не раньше, чем починка часов закончится… Миссис Холл уже собиралась выйти из комнаты – на этот раз она не пыталась завязать разговор, потому что не хотела, чтобы её оскорбляли в присутствии мистера Хенфри, – когда посетитель спросил её, распорядилась ли она насчет его вещей в Брамблхерсте. Она сказала ему, что упомянула об этом в разговоре с почтальоном и что почтальон может привезти их завтра. -Вы уверены, что быстрее невозможно? – резко спросил он. Она была уверена в этом и ответила подчеркнуто холодно.

– Я должен объяснить, – добавил он, – что на самом деле вчера я слишком замёрз и устал, чтобы заняться этим раньше, а именно, рассказать вам кое-что, так вот, ставлю вас в известность, что я исследователь-экспериментатор!