Крис идет домой

Rebecca West

THE RETURN OF THE SOLDIER

Перевод с английского Дины Батий

Дизайн обложки Дианы Левандовской

В оформлении обложки использована работа «Комната с балконом» (1845) авторства Адольфа Менцеля, изображение взято с Wikimedia Commons. Иллюстрации использованы из издания New York: The Century Co., 1918

Автор иллюстраций – Norman Price

© Дина Батий, перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. Livebook Publishing LTD, 2025

Предисловие переводчика

Британка Ребекка Уэст написала роман «Крис идет домой» более столетия назад, в самый разгар Первой мировой войны. Сейчас текст читается не только как свидетельство эпохи, но и как образец тонкой психологической прозы, которая ставит вне– временные вопросы. Ребекка Уэст вдумчиво и виртуозно исследует жизнь в точке перелома. Ведь война в романе – символ внутренней катастрофы, любого потрясения, которое выталкивает из инерции. После уже нельзя жить по-старому, и приходится заново искать путь «домой».

Настоящее имя писательницы – Сесиль Изабель Фэйрфилд (1892–1983). Псевдоним Ребекка Уэст она взяла у дерзкой героини пьесы «Росмерс–хольм» Генрика Ибсена, успев сыграть ее за свою недолгую актерскую карьеру. Под этим именем она начала публиковать смелые по тем временам статьи о суфражизме.

Детство Уэст не было безмятежным. Ее отец, Чарльз Фэйрфилд, талантливый публицист и видный мыслитель, совершенно не справлялся с ролью главы семейства, играл на деньги, влезал в долги и в конце концов оставил жену с тремя дочерьми, отправившись за границу. Мама, Изабель Фэйрфилд, до замужества – знаменитая пианистка, перевезла дочек в Эдинбург и постаралась дать им хорошее образование. Бесконечные переезды, тревога о деньгах, книги, уроки музыки – все эти детали автобиографии отражены в семейной саге Уэст, которая открывается романом «Фонтан переполняется».

Будущая писательница переехала в Лондон учиться на актрису в Королевской академии драматического искусства, но вскоре оставила сцену ради журналистики. Она писала рецензии, эссе, репортажи, а со временем приобрела репутацию одного из самых точных голосов своего поколения. Мировую известность принесли ей путевые заметки о Югославии «Черный ягненок и серый сокол» (1941), а после Второй мировой войны – очерки о суде над фашистами из США «Смысл предательства» (1947), репортаж о Нюрнбергском процессе «Пороховая дорожка» (1955). Все это были работы зрелой журналистки с наметанным взглядом и отточенным стилем. При жизни Уэст была знаменита в первую очередь как журналистка, а сейчас переживает вторую волну популярности – уже как писательница.

Ее дебютный роман «Крис идет домой» – живое впечатление юной писательницы, написанное во время Первой мировой. Уэст села за текст в 1915 году, издали его в 1918-м, и первый тираж разошелся за две недели – настолько роман точно описывал то, что носилось в воздухе.

Уэст предложила непривычный взгляд на войну – не из траншей, а из тыла, из дома, где не слышны орудия, разве что лязг заплутавшего в небе цеппелина, где женщины по-прежнему заняты своими делами, но от былой безмятежности осталась только внешняя форма порядка. «Странность пришла в дом, и все было напугано ею».

Кроме того, она показала последствия снарядного шока, сейчас известного как посттравматическое стрессовое расстройство. Воздействие войны на психику солдата совпало с ростом общественного интереса к психоанализу. Из-за этого роман часто трактовали в психоаналитическом ключе, чему сама Уэст отчасти противилась. Позже она признавалась, что толчком послужила не теория Фрейда, а заметка из медицинского журнала о человеке, потерявшем память после падения, и знакомство с добродушной хозяйкой гостиницы – прообразом первой возлюбленной Криса. Тем не менее текст попал в нерв времени, и изменение психики солдата стало важным тропом послевоенной литературы, как и крушение привычной жизни его жены и домочадцев.

Наконец, эта история рассказана из той самой Ничьей земли, лиминальной зоны, где прошлое уже отступило, будущее еще не настало, где пока сохраняется связность сюжета и нет модернистской раздробленности, но взгляд уже переместился внутрь, к путанице переживаний и сомнений.

Однако ценность романа оказалась не только в его актуальности, но и в художественных достоинствах. Роман построен выверенно, на контрастах: холодный роскошный Болдри-Корт и стихийный романтический Монки-Айленд (где сама Уэст провела немало идиллических дней с Гербертом Уэллсом), внутренние размышления и действие, прошлое и настоящее, весна и война, новая жизнь и конец жизни.

Ребекка Уэст блестящий стилист, ей удается описывать природу, чувства, диалоги, сны, не скатываясь в пошлую сентиментальность. Музыкальность писательницы различима в ритме и звукописи, а пристальный взгляд художницы – в деталях, образах, сравнениях и цветах. Весь предметный мир крайне нагляден, и в нем любопытно присутствовать: рассматривать интерьер и наряды, а также вглядываться в лица персонажей при свете свечей.

Сейчас, столетие спустя, текст помогает рассмотреть поближе не только прошлое, но и настоящее.

Ведь вместо привычного любовного треугольника – хрупкий четырехугольник, где один мужчина и три женщины связаны между собой разными, порой мучительными чувствами. Они показаны в кризисной точке, где возникают этические и философские вопросы. Что делать, если вдруг осознаешь, что живешь не свою жизнь? Что важнее – долг или чувство? А любить – это позволить другому пребывать в сладостной иллюзии или все же помочь встретиться с правдой, даже если та может сокрушить?

Ребекка Уэст задает эти вопросы себе, своим героям и, конечно, нам, ее читателям – в какой эпохе мы бы ни жили.

Дина Батий

Ноябрь 2025

Глава 1

– Ах, да не раздувай из мухи слона! – простонала Китти. – Разве в наше время женщина станет волноваться из-за того, что муж не пишет ей пару недель! К тому же, окажись он в самом пекле, где идут ожесточенные бои, он нашел бы способ известить меня, а не ограничился бы словами «Где-то во Франции». С ним все в порядке.

Мы сидели в детской. Я не думала, что зайду сюда еще когда-либо после того, как ребенок умер; но я наткнулась на Китти, когда она вставляла ключ в замок, и задержалась, чтобы заглянуть в эту просторную комнату, полную белизны и чистых цветов, невыносимо радостную и родную, которую сохранили во всех мелочах, будто в этом доме все еще живет ребенок. Был первый щедрый день весны, солнце лилось так ярко сквозь высокие арочные окна и цветистые занавески, что в прежние времена пухлый пальчик непременно указал бы на новое полупрозрачное сияние бутона розы. Огромными пятнами свет ложился на голубой пробковый пол и мягкие ковры с узорами из диковинных зверей, пускал на белую краску и потускневшую синеву стен пляшущие лучи, за которыми стоило бы неотрывно наблюдать часами. Он падал на лошадку-качалку – по убеждению Криса, подходящий подарок для годовалого сына, – и подчеркивал, до чего же славная эта лошадка, сказочно пегая; он выхватывал Мэри и ее ягненка[1] на оттоманке с обивкой из чинца[2]. На каминной полке, под любимым плакатом с рычащим тигром, в позах одновременно неловких и расслабленных, будто готовые к игре на радость хозяину, но не способные противостоять дремоте в столь теплый денек, сидели и плюшевый мишка, и шимпанзе, и мохнатый белый пес, и черный кот с закатывающимися глазами. Все было на месте, кроме Оливера. Я отвернулась, чтобы не подглядывать, как Китти навещает своего покойника. Но она окликнула меня:

– Заходи, Дженни. Я хочу высушить голову.

Я посмотрела на Китти и только теперь заметила, что ее золотистые волосы струятся по плечам и что поверх платья она надела тонкий шелковый жакет, расшитый розами. Выглядела она в точности как девушка с обложки журнала, так и хотелось оглядеть ее в поисках ценника на пятнадцать центов. Она толкала большое плетеное кресло няни с привычного места у высокого детского стульчика к центральному окну.

– Всегда прихожу сюда, когда Эмери вымоет мне волосы. Это самая солнечная комната в доме. Жаль, Крис оставляет здесь детскую, хотя уже никогда… – Она села, откинула волосы за спинку кресла, на солнечный свет, и протянула мне черепаховый гребень. – Расчеши тут и там, со всей душою; только аккуратнее. Черепаха так царапает!

Я взяла гребень и повернулась к окну, прислонилась лбом к стеклу и задумчиво посмотрела на открывающийся вид. Вам наверняка известна красота этого пейзажа; когда Крис, женившись, взялся перестраивать Болдри-Корт, он передал его архитекторам, наделенным не столько сумасбродным взглядом художника, сколько искусным прищуром маникюрши, и вместе они превратили прежнее славное местечко в предмет бесчисленных фотоснимков для иллюстрированных газет. Дом стоит на возвышенности Харроу Уилда[3], из окон глазу открываются мили изумрудных пастбищ, влажных и сверкающих, раскинувшихся под грядой пологих холмов на западе, синева дали и дальних лесов; вблизи же просматриваются чинно-изысканная лужайка, ливанский кедр, чьи ветви – словно осязаемая тьма, и грозная костлявость верхушек самых высоких сосен в лесу, уходящем вниз; их сплетение отдает буро-лиловым в пруду на краю холма.

В тот день эта красота мне претила, ведь, как и большинство англичанок нашего времени, я ждала возвращения солдата. Пренебрегая национальными интересами и всем прочим, за исключением живого порыва сердца, я хотела выдернуть кузена Кристофера из сражений и замкнуть его в зеленом блаженстве, на которое сейчас мы взирали с его женой. С недавних пор мне стали сниться о нем кошмары. По ночам я наблюдала, как Крис бежит по бурой гнили Ничьей земли[4], шарахается, наступив на чью-то руку, отворачивается от страшной непогребенной головы, и только когда мой сон переполнялся ужасом, я видела, как он падает на колени, достигнув безопасного места – если можно его так назвать. Ведь в военных фильмах мужчины точно так же плавно сползали с бруствера, и лишь самые мрачные философы сказали бы, что этим падением они достигли безопасности. Вырвавшись из кошмара, я лежала неподвижно и вспоминала истории, которые слышала, когда их еще мальчишкой исполнял нынешний младший офицер, голосом неукротимо звонким, хоть и сглаживая все ноты веселья: «Однажды ночью мы все были в сарае, и прилетел снаряд. Приятель заорал: „Дружище, помоги, у меня нет ног!“, и мне пришлось ответить: „Дружище, не могу – у меня нет рук!“» Что ж, таковы сны англичанок в наши дни. Я не жаловалась, но ждала возвращения нашего солдата. Потому я сказала:

– Жаль, от Криса нет вестей. Он уже две недели не писал.

Тогда-то Китти и простонала:

– Ах, да не раздувай из мухи слона! – и склонилась к собственному отражению в ручном зеркальце, как склоняются освежиться к благоухающим цветам.

Я попыталась возвести вокруг себя тот же маленький шар безмятежности, что всегда окружал ее, и стала размышлять обо всем хорошем, что осталось в нашей жизни с тех пор, как Крис ушел. Я не сомневалась, что нас нельзя упрекнуть в излишествах, ведь мы создали прекрасное место для Криса, тот уголок, который, насколько это под силу вещам материальным, вполне соответствовал его удивительной доброте. Здесь мы чествовали его непревзойденную благожелательность, столь естественную, что ее принимали за одно из его врожденных качеств, и любое проявление дурного настроения воспринималось как бедствие, столь же пугающее, как перелом ноги; благодаря нам счастье для него стало неминуемым. Я могу с закрытыми глазами представить бесчисленные доказательства того, как хорошо мы преуспели, ведь никогда еще не было настолько довольного человека. И я вспомнила все, что он делал утром год назад, прежде чем уйти на фронт.

Сначала он сидел в гостиной, разговаривал, смотрел на лужайки, которые уже казались покинутыми, как опустевшая сцена, хоть он еще не уехал; затем вдруг вскочил и зашагал по дому, заглядывая в комнаты. Он пошел в конюшню, понаблюдал за лошадьми, ему вывели собак; он воздерживался от прикосновений и разговоров с ними, как будто чувствовал себя уже зараженным мерзостью войны и не хотел вредить их бесподобному физическому здоровью. Затем он отправился на край леса и остановился поглядеть на темно-листные рододендроны, пожелтевшие заросли прошлогоднего папоротника, зимнюю черноту деревьев. (Сквозь это же окно я следила за ним.) Потом задумчиво вернулся к дому побыть с женой до отъезда, и вот мы с Китти уже стоим на крыльце и наблюдаем, как он отбывает в Ватерлоо. Он поцеловал нас обеих. Когда он склонился надо мной, я в который раз обратила внимание на двухцветность его волос – каштановые с золотом. Потом он сел в машину, напустил на себя вид эдакого Томми[5] и произнес:

– До скорого! Я напишу из Берлина! – и, сказав это, откинул голову, бросил тяжелый взгляд на дом. Я знала, это значит, что он любит жизнь, которую проживал с нами, и хочет пронести в скорбное место смерти и грязи подробное воспоминание обо всем, что связано с Болдри-Кортом, чтобы разум мог за него ухватиться в те страшнейшие минуты, когда иные нащупывают амулет сквозь рубашку. Этот дом, эта жизнь с нами были средоточием его сердца.

– Только бы он вернулся! – сказала я. – Он был здесь так счастлив!

Китти ответила:

– Счастливее и быть невозможно.

Он непременно обязан был испытывать счастье, ведь, видите ли, он не походил на других деловых людей. Когда мы детьми играли в этом лесу, он всегда взаправду верил в неотвратимость невероятного. Он думал, что береза в самом деле вздрогнет, съежится и обратится в заколдованную принцессу, что он в самом деле краснокожий индеец и привычный наряд внезапно спадет с него на закате, что в любой момент тигр может оскалить красные клыки над папоротником, и он ожидал этого с куда более мощным порывом воображения, чем обычная детская фантазия. И по тысяче отголосков, по его пристальному взгляду на все хорошее, будто оно вот-вот растворится в чем-то лучшем, по страстному предвкушению, с которым он отправлялся в новые страны или встречал новых людей, я понимала, что эта вера сохранилась у него и во взрослой жизни. С тем же нетерпением, с каким когда-то он жаждал превратиться в краснокожего индейца, теперь он желал целиком примириться с действительностью. Он тщетно надеялся, что однажды случится нечто такое, что изменит его жизнь подобно алхимии, превратив в золото все темные металлы событий, и после этого откровения он продолжит свой путь, преисполненный неиссякаемой радости. Не было, конечно, ни единого шанса, что когда-либо это произойдет. В его переполненной жизни буквально не оставалось места для откровения. Сначала, после смерти отца, ему пришлось взять на себя дела, обремененному нуждами толпы родственниц, которые и прежде были бесполезны со своими антимакассарами[6], да и сейчас – со своими гольф-клубами; затем появилась Китти, усвоила его представления о допустимых расходах и равнодушно растянула их, как растягивает женщина новую перчатку на руке. Позже встала трудная задача – на учиться жить после смерти маленького сына. На нас легла ответственность, которой мы гордились, – восполнить нехватку безрассудных приключений, приятно обустроив его дни. Но теперь, оттого что наш спектакль был столь блестяще выверен, опустевшая сцена казалась совсем унылой!

Мы не были, пожалуй, такими уж жалкими женщинами, но мало что могло по-настоящему стать частью нашей жизни, пока оно не попадало в поле зрения Криса. Помнится, когда вошла горничная с визиткой на подносе, я подумала: неважно, что за женщина к нам явилась, с каким знаменем – миловидности или остроумия, ведь нет ни малейшего шанса, что Крис зайдет и встанет перед ней, красиво алея в свете камина, отрешенно уделит ей внимание, с каким немузыкальные люди слушают приятную мелодию, а мужчины с крепкой привязанностью обращаются к привлекательным женщинам.

Китти прочла на визитке:

– «Миссис Уильям Грей, Марипоза, Ледисмит-роуд, Уилдстон». Но я не знаю никого из Уилдстона.

Так называется красное пятно[7] в пригороде, что портит поля и располагается на три мили ближе к Лондону, чем Харроу Уилд. Теперь невозможно оберегать природу вокруг, как раньше.

– Знаю ли я ее, милочка? Она бывала у нас прежде?

– О нет, мэм, – горничная высокомерно улыбнулась. – Она сказала, что у нее для вас новость.

По ее тону легко было догадаться, что это наивное объяснение озвучила убогая посетительница, которая топчет дверной коврик чересчур усердно.

Китти поразмыслила, а затем сказала:

– Я спущусь.

Когда девушка ушла, Китти собрала с коленей янтарные шпильки и принялась закалывать волосы.

– По прошлогодней моде, – пояснила она, – но, полагаю, и так сойдет для особы с адресом такого рода.

Она поднялась и бросила тонкий шелковый жакет на лошадку-качалку.

– Я пойду к ней только потому, что у нее наверняка какая-то нужда, а мне хочется проявлять доброту к людям – особенно сейчас, когда Криса нет рядом. Хочется снискать благоволение небес.

Минуту она пребывала в недосягаемом сиянии, но, когда мы взялись под руки и вышли в коридор, к ней вернулась былая смертность, и она насупилась.

– Ох уж эти люди, которые вторгаются в тихий прекрасный день! – с упреком пожаловалась она, а когда мы приблизились к широкой лестнице, перегнулась через белую балюстраду взглянуть в холл и тут же сжала мне руку.

– Посмотри! – шепнула она.

Прямо под нами в одном из прелестнейших кресел Китти, обитых чинцем, сидела женщина средних лет. Она была в желтом плаще и черной шляпе с перьями. Эту липкую соломенную шляпу только недавно починили каким-то средством из склянки, купленной в аптеке. Скомкав нитяные перчатки на коленях, она приподняла серую шерстяную юбку над грязными сапогами и расправляла бахрому подола красной морщинистой рукой, которая показалась еще старее, когда она потянулась ею к лоснящимся розовым азалиям, стоявшим на столе поблизости. Китти передернуло, она процедила сквозь зубы:

– Давай покончим с этим, – и сбежала по лестнице.

На последней ступеньке она остановилась и с нарочитой любезностью произнесла:

– Миссис Грей?

– Да, – ответила посетительница.

Она подняла к Китти спокойное желтоватое лицо с таким выражения, что у меня возникло острое, щемяще жалостливое расположение к ней: как прекрасно, что такая неказистая женщина столь горячо восхищается чужой красотой.

– Вы миссис Болдри? – спросила она так, будто обрадовалась этому, и встала с кресла.

Косточки ее плохонького корсета защелкали при движении. Что ж, сама она была не так уж дурна. Высокая, стройная, с округлыми формами, с благородной прямизной плеч; светлые волосы мягкой волной обрамляли красивый лоб; серые глаза, пусть и отстраненные, будто все достойное взгляда осталось в ее жизни где-то далеко-далеко, тем не менее переполняла нежность; несмотря на ее тонкость, что-то во всем ее облике создавало ощущение трогательной тяжести вола и доверчивости большой собаки. Притом она была и достаточно дурна. Ее покрыл гадкий налет неряшливости и нищеты; точно так же прекрасная перчатка, которая упала за кровать в гостинице и пролежала там день-другой, уже выглядит противной, когда горничная извлекает ее из пыли и пуха.

Она заговорила, как только мы сели:

– Моя старшая горничная – сестра вашей второй служанки.

Мы растерялись.

– Вы пришли за рекомендацией? – спросила Китти.

– О нет. Глэдис работает у меня уже два года, я всегда считала ее хорошей девушкой. Рекомендации мне не нужны.

Она провела ногтем по лопнувшему шву темной сумочки из свиной кожи, которая скользила у нее на коленях по гладкой шерсти юбки.

– Но девушки всякое болтают, вы же знаете. Не стоит их винить.

Казалось, она заблудилась в чаще смущения, потому не отрывала взгляда от азалий.

С твердостью женщины, которая сознает проклятье женской доли – дрязги слуг, – Китти сказала, что сплетни служанок ее не интересуют.

– О нет, это не… – глаза ее заблестели, словно мы допустили бестактность. – Не из-за сплетен служанок я хотела с вами переговорить. Я упомянула Глэдис, – она продолжала водить пальцем по лопнувшему шву сумочки, – потому что от нее услышала, что вы еще не знаете.

– Чего не знаю?

Она слегка потупила голову.

– О мистере Болдри. Простите, не знаю его звания.

– Капитан Болдри, – озадаченно уточнила Китти. – Чего же я не знаю?

Та посмотрела сквозь открытую дверь кудато вдаль – на темные ели и бледное мартовское солнце – и как будто что-то проглотила.

– Ну, что он пострадал, – тихо сказала она.

– Хотите сказать, он ранен? – спросила Китти.

Порыжевшие перья затрепетали, когда женщина подняла кроткое лицо, на котором читалось замешательство.

– Да, – произнесла она, – он ранен.

Ясные глаза Китти встретились с моими, и мы поддались необъяснимому людскому порыву – торжествующе улыбнуться при виде чужой низости. Ведь эта новость не была настоящей. Это никак не могло быть правдой. Военное министерство немедленно бы нам телеграфировало в случае ранения Криса. Это была одна из тех афер, о которых можно прочесть в газетах, где подобное свинство подробно описывают под заголовком «Жену солдата бессердечно обманули». Теперь она признается, что понесла кое-какие расходы по пути к нам для передачи этого известия, что она бедна, и, заметив участие на наших лицах, станет рассказывать истории о каких-нибудь невзгодах, оскорбляющих воображение, – о мебели из желтого дерева, которую почему-то жаждет конфисковать домовладелец, или о малокровном ребенке с перебинтованной шеей. Я опустила глаза и содрогнулась от омерзения. Тем не менее нечто во внешности этой женщины, какой бы неприятной она ни была, не допускало крайней степени низости. Я не сомневалась, что не будь тиранически пуста злосчастная блестящая сумочка, что подпрыгивала на ее дрожащих коленях, это бедное загнанное создание избрало бы путь честности и доброты. Как ни странно, лишь когда я посмотрела на Китти и отметила, как ее ярко расцвеченная миловидность парит над этой невзрачной мошенницей, словно великолепная хищная птица – над вялым, годным лишь в пищу насекомым, только тогда я ощутила всю унизительность момента.

Китти, как мне кажется, проявила излишнюю дотошность в расспросах.

– И как же он ранен? – спросила она.

Посетительница прочертила на ковре узор тупым мыском.

– Я не знаю, как правильно выразиться; он не то чтобы ранен. Это снарядный шок…[8]

– Контузия? – предположила Китти.

Та ответила со странной поспешностью и застенчивостью, будто преподносила нам термин, над которым долго размышляла, но так и не поняла значение и надеялась, что наши более развитые умы смогут что-то из него извлечь:

– Снарядный шок, – наши лица не озарились пониманием, и она, смущаясь, добавила: – В любом случае, ему нехорошо.

Она снова начала теребить сумочку. Ее лицо заметно взмокло.

– Нехорошо? Он опасно болен?

– О нет, – по доброте своей мучить нас она не могла. – Это не опасная болезнь.

Китти беспощадно молчала, тишина стала гнетущей. Наша посетительница не могла ее вынести и нарушила, от нервного возбуждения голос ее превратился в забавный робкий хрип:

– Он в больнице Королевы Марии в Булони.

Мы ничего не говорили, и она покраснела, заерзала и наклонилась вперед, чтобы нащупать зонтик у ножки кресла. Едва заметив его зеленые швы и фальшивую черепаховую ручку, Китти не выдержала:

– Откуда вы все это знаете?

Наша гостья посмотрела ей в глаза. Очевидно, она готовилась к этому вопросу и, воспряв, выпалила на одном дыхании:

– От человека, который раньше работал в конторе с моим мужем, а теперь служит в одном полку с мистером Болдри, – ее голос захрипел еще более жалко, а глаза взмолились. – Хватит! Хватит! Просто знайте…

– И что же это за полк? – настаивала Китти.

Бледное лицо несчастной блестело от пота.

– Я не спрашивала, – сказала она.

– Что ж, тогда имя вашего друга…

Миссис Грей дернулась на кресле так резко и неожиданно, что кожаная сумочка слетела с ее колен и упала к моим ногам. Я подумала, что она отбросила ее нарочно, ведь именно пустота сумочки довела ее до такого унижения, и что вся эта сцена сейчас закончится тихими слезами.

Я надеялась, что Китти отпустит ее, не сильно ранив словами, и не будет возражать, если я дам немного денег. В глубине души я не сомневалась, что несуразный, нелепый эпизод с этой женщиной, словно грубое животное бившейся в ворота, открыть которые ей не хватало ума, вот-вот закончится и сменится куда более приятной сценой, где мы сыграем надлежащие роли; и в конце концов она удалится, устыдившись нашей правоты.