Пыли не бойся

К семнадцати годам я заработала

сто десять миллионов рублей,

пять миллионов подписчиков подкаста,

пустой дом в двести пятьдесят квадратов,

апатию и

жуткую тревожность.

Слишком большой багаж для

того, кто весит сорок семь килограммов,

не находите?

И не надо душнить мне, что

с возрастом все наладится.

Молчи, весь мир.

Молчи, большая моя планета.

Я надевала тысячи разных

платьев и брюк,

выбрасывала миллионы

платьев и брюк.

Они линяют, мнутся —

Боже, как они похожи на своих хозяев.

Сморщенная пожелтевшая кожа,

от которой все отворачиваются.

Люди хотят молодости,

хотят бодрого красивого шага.

Как мой сосед,

который каждое утро выходит голый

на веранду и занимается йогой.

Рядом ходит его павлин,

хвост которого похож

на переливающийся под

солнцем веер.

Носорожья кожа соседа

совсем не сочетается с плавностью

асан,

но он занимается с закрытыми глазами

и этого не видит.

Зато вижу я, реально вижу.

Как его сухая кожа

трескается от движения,

как она молча стареет.

Хотя будит иногда по ночам

своим этим сухим шорохом.

Безумный сухой шорох.

Не знаю,

есть ли он на самом деле

или я просто негативлю,

но шорох этот слышу даже

в своем доме.

Я уезжала в страну за страной,

переезжала из города в город,

но всегда возвращалась.

В каждой стране,

в каждом городе — одно и то же,

одни и те же.

Радость была одна —

мой голос там никто не узнавал.

Можно было говорить,

с кем угодно, не меняя

тона и темпа.

И эти выматывающие

джетлаги, джетлаги, джетлаги.

Заказываю еду в номер

и снова заваливаюсь дрыхнуть,

вместо того,

чтобы гулять по городу.

Просыпаюсь — ем остывшую еду

и снова на кровать.

Ненавижу собирать чемодан,

хуже того — разбирать.

Пару раз я даже выбрасывала

на помойку

закрытый чемодан с вещами,

когда возвращалась домой.

Надо было делать это до посадки

на рейс, зачем тащить все эти

грязные трусы и рубашки обратно.

Больше ничего в миллионах стран

я не нашла.

Хотя в одном кафе Лагуша

эспрессо делают так, как нигде.

Они реально как будто смешивают его

с переваливающимся океаном,

с его прохладой и силой.

Туда бы я вернулась —

к этому океану.

Но я ложусь на грязное дно

пустого бассейна у дома

и делаю вид,

что лежу на воде.

Делаю вид, что живу.

Снова и снова возвращаюсь

в свой дом,

больше похожий на

закрытую посылку,

которую аноним оставил на крыльце.

Что в ней — не знаю,

открывать страшно,

реально страшно.

Смотрю на лес с веранды

гигантского дома и

никого там не вижу.

Лес не также пуст,

как мой дом,

но я там никого не вижу.

Ни зайти в этот лес,

ни выйти.

Смотреть и

представлять десятки

снующих под деревьями жизней —

шевелящихся,

громких,

пахнущих мокрой травой,

гладких и шершавых.

Илья — брат-мозговед сказал мне

не смотреть в лес по вечерам.

Если уж тебе хочется смотреть в лес

(чего я бы тебе не советовал

в твоем состоянии),

смотри в него по утрам.

Я смотрю только утром,

в лес я смотрю только утром.

С этой веранды он кажется

таким же пустым, как

мой дом.

Таким же проветренным,

осыпающимся и гудящим.

Лестницы осыпаются и

разветриваются.

Полки падают и

крошатся.

Из гардеробной

несет сыростью и

темнотой, даже

когда включаю там свет.

Я еще могу трогать книги,

но и они разваливаются,

как только открываю их.

Еще могу нажимать

выключатели,

но почти все лампы в доме

перегорели.

Понятия не имею,

как их менять.

Эти маленькие светящиеся

кнопки в потолке и на стенах.

Кто их придумал?

В квартире, где я жила

в детстве, все было просто.

Если лампа перегорала,

можно было выкрутить ее

и вкрутить другую.

По часовой стрелке.

А эти — понатыканы,

как вдавленные кнопки,

которые всегда нажаты.

Но я нажимаю, а света нет.

Другую —

света — нет.

Осталась одна лампа —

в ванной.

В такой дом электрика не приглашают —

это как запустить человека

гулять по твоим кишкам.

Чего ему копаться

в твоих нутрях,

затыкать нос от всего того,

что ты сожрала за всю жизнь.

В такой дом никого не приглашают —

никто не знает,

как в нем жить.

Как в нем оставаться.

Как просыпаться,

щелкать выключателем и

снова вспоминать,

что все лампы перегорели.

Говорить отцу по телефону,

что все в порядке,

что я справляюсь с таким большим домом.

Что лучше меня никто не справляется.

Наши разговоры с отцом

примерно такие.

— Алле? Да, моя Элечка. Да, моя любимая! А я тут в аэропорту, лечу защищать очередного мудака.

— Опять какая-то дива развела мажора на бабки, и он хочет, чтобы ты все вернул?

— Круче! Дива проводила мастер-классы, как разводить мажоров на бабки, чтобы он ничего не смог вернуть, и хочет, чтобы я вернул ей бабки, которые требуют вернуть покупатели ее семинаров, потому как схемы гнилые, и ни один мажор на эти мутки не ведется. Ты ела?

— Ела, — говорю я отцу и смотрю на пол в скорлупе.

— Опять траву жуешь?

— Пап, нормально я питаюсь! — руки дрожат от энергетика, а еще от него я рыгаю, громко рыгаю, но за шумом аэропорта отец этого не слышит.

— Эй, все в порядке там у тебя? А то мне скоро на посадку.

— В полном порядке, — отдираю скорлупу от ступни, которая в крови, и подставляю ее под струю воды в раковине на кухне.

— Так ты чего звонила? Всё, мне пора! Бегу на досмотр, перезвоню!

Говорить маме,

что у меня

все в порядке.

— Неделю до тебя дозвониться не могу. Тут это… Мам, я реально не знаю, что со мной такое. Понимаешь…

— Слушай, избавь меня от этих тонкостей, а? С этими соплями — к твоему брату-психологу, а не ко мне. Я же тебе не рассказываю про свой климакс. Ты мне лучше скажи, ты деньги мне перевела? Хочу виллу снять — побольше. Мужика нашла, тесно стало. Не чета твоему отцу. Я до развода и не знала, что такое мужик!

Что благодаря подкасту

рекламные контракты идут

один за другим,

и я зарабатываю

один миллион за другим.

Что меня хотят сделать лицом

бренда молодежной одежды,

но я отказываюсь,

потому что лица моего никто видеть не должен.

Что вокруг —

сплошь хорошие соседи,

которые чилят на своих

роскошных верандах.

Сплошь добрые

приятные люди.

Доброе утро, чудесный сегодня день.

И не говорите,

лучше не бывает, реально.

Открывать жалюзи,

чтобы свет проредил темноту —

хотя бы в гостиной и на кухне.

Дальше уже не дотянется.

Закрывать жалюзи,

когда снова замечаешь папарраци

за своим забором.

Разбивать яйцо о каменную столешницу,

смотреть, как скорлупа падает

на вчерашнюю скорлупу.

Под ногами эта скорлупа,

уже почти закрывшая пол,

шуршит все громче.

Она впивается в мои босые ступни

и затихает.

Они спрашивают:

когда?

Когда выйдет твой новый подкаст?

Куда ты делась?

Почему уже месяц не записываешь подкаст?

Почему ты не показываешь свое лицо?

Когда выйдет новый выпуск?

Когда?

Когда?

Когда?

Никогда не отвечайте на вопрос,

начинающийся со слова «когда».

Это ловушка.

Сначала они узнают «когда»,

затем перейдут на «кто», «где» и «что»,

а потом и вовсе доберутся до «зачем».

Прижмут тебя к стенке,

вомнут в нее,

как ту перегоревшую лампочку.

Не будешь светить — просто разобьют

и вставят другую.

Иду на холодную веранду и смотрю в лес.

Даже вечером и

ночью.

Все совсем не так, как говорили в школе.

Все совсем не так, как говорит мне отец.

Все совсем нет так, как пишут в учебниках и книгах.

Все совсем не так, как считает мой брат-мозговед Илья.

— Ты себя видела? Синяки под глазами, — обнимает он меня.

Зачем он носит такие узкие брюки?

Реально, как он в них помещается?

Брат позвал

протестировать свой кабинет.

Только открыл

его в большой офисной башне.

Брата можно слушать хотя бы потому,

что он не задает вопрос «Когда?»

Слушает и

делает выводы.

Это овердофига надо терпения.

Я бы не смогла выслушать требуху

и одного человека.

Слушает и не видит,

как в моей правой ноге

нарастает судорога.

Как она крепнет и рвется наружу.

Как сжимает меня,

крутит мной,

выворачивает.

Замечает только тогда,

когда я кричу.

— Всё в порядке, — говорит Илья.

Всё в порядке, повторяет он,

пока я массирую ногу.

Мой мир, мой большой мир,

люди так устали.

Посмотри на нас и скажи,

нужны ли мы кому-то?

Смотрит ли кто-то на нас,

улыбается ли нам?

Украдкой трогает нашу кожу?

Немолодую?

Рад узнавать наш запах?

О мир, мой большой мир,

спрячь меня и молчи.

В кабинете Ильи я должна была

изображать пациентку мозговеда,

чтобы понять,

все ли здесь удобно

для клиентов,

комфортно ли пациентам

рассказывать психологу,

кого он ненавидит

и почему во всех

своих неудачах винит

родителей

вместо того,

чтобы самому разобраться со своей жизнью.

Никогда не доверяла мозговедам,

но если уж твой брат

и есть мозговед,

приходится ему

подыгрывать.

— Ну, как тебе тут? — Илья подвел меня к новому креслу напротив стола психолога и усадил в него. — Главное — это кресло! Проверь, удобно ли будет клиентам сидеть?

Я принимала позы пациентов,

какими они мне представлялись,

но все время проваливалась.

— Это кресло реально засасывает. Сядь в него один раз, и завязнешь здесь надолго. Твои клиенты будут думать, что никогда не выберутся из своих проблем. И потом — видишь, ноги висят? Нужен какой-то пуф или типа того.

Пациенты с короткими

ногами могут не дождаться

опоры и половину

сеанса искать пол

ступнями.

Но главный вопрос

у меня был к этому тренажеру

для верховой езды.

Мечта брата №5 в его списке

из 135 мечт — научиться

ездить верхом на лошади.

Вот и подарила ему

на день рождения этот тренажер,

но не думала,

что он притащит его сюда.

Такие вещи должны

стоять дома,

в темной спальне — они

выдают о тебе

слишком много информации,

особенно если ты мозговед.

Брат скакал верхом

на воображаемом жеребце,

пытаясь вставить слова.

— Когда тебе на днюху дарила этого коня, не думала, что ты его сюда притащишь.

— Это держит меня в тонусе. Так почему ты больше не можешь вести свой подкаст? Там же пять миллионов подписчиков, самый популярный в стране!

— Не знаю. Раньше было просто, реально, а теперь — не хочу и все.

— Должна быть какая-то причина. Вела-вела три года подкаст и вдруг прекратила. Просто так такие вещи не происходят.

— Мне всё это оверсайз, понимаешь? Мне такая жизнь слишком велика. Надела то, что мне не по размеру.

— С чего ты это решила?

— Зачем это все, если я своим подкастом не могу изменить мир? Если врач перестанет делать операции, миру конец. А если я перестану вести подкаст — ничего не изменится. Что может быть нового в моем подкасте? Все это уже говорили тысячи раз, и я просто повторяю.

— Не обесценивай себя. Твой подкаст так много слушают как раз потому, что тебе есть, что сказать. Ты необычная. Ты вроде как подросток, а рассуждаешь, как взрослая. Если бы все то же самое подросткам говорили взрослые, они бы не слушали, так ведь?

В соседнем офисе стоматологии

задробила бормашина.

Илья вскочил с тренажера и

помчался на звук,

шум бормашины затих.

Я наконец-то выбралась

из кресла и села на тренажер брата.

Удержаться непросто,

но что-то в этом реально есть.

Лишь бы не укачало.

— Сколько раз я просил вас! У меня пациенты, они не смогут ничего мне рассказать при таком шуме! — орал Илья.

— И у меня — пациенты! — кричала стоматолог.

— Сравнила! Заплатки на зубы ставить и души врачевать!

— Эй ты, мозгоклюй, кем ты себя возомнил?!

— Мои пациенты имеют право на тишину!

— Да ты сам пациент, посмотри на себя!

Снова шум бормашины,

за которыми крики уже не разобрать.

Илья вернулся в кабинет, вдарил дверью

и бросился в кресло.

— Она у меня узнает! Мозгоклюй! Я заставлю ее съехать отсюда! — дурил он, пока кресло засасывало его, как песок в пустыне. — Да, кресло надо менять.

Я качалась на тренажере и

смотрела комменты в телефоне.

— Хейтеров так и бомбит: строчат, что типа подкаст ведет не подросток, а какая-то старуха. Косит типа под тина, меняет голос, поэтому и лицо не показывает.

— Хейтеры — это хорошо для продвижения.

— Но плохо для моей психики.

— Похоже, у тебя выгорание. Экспериментируй! Начни вести влог, а не подкаст, — Илья пытается выбраться из кресла, но оно не отпускает.

— Илья, влог — это открыть лицо. А, значит, открыть доступ всех ко мне. Кстати, папарацци опять терлись у моего дома, прикинь? Вроде не успели сфоткать. Все хотят видеть мое лицо, они помешались просто! Пришлось выходить через задний выход.

Брат выбрался из кресла

и принялся вытирать пыль с полок.

— Фромм говорил, что невротические симптомы могут появляться из-за неразрешённых моральных конфликтов.

— Типа меня совесть жрет за то, что у меня столько бабла и такой огромный дом? Что я это все не заслужила? Один сайт, кстати, предложил лям за интервью со мной, если я покажу лицо. Хотят сделать фотосессию. А тот бренд опять просит, чтобы я стала лицом их молодёжной марки.

— Ты что — отказалась?

— Не могу я показывать лицо, только моя тревожность стала проходить, а так у меня реально снова начнутся панические атаки. Вдруг я сделаю что-то неправильно.

— Ты не обязана делать все правильно, ты просто человек.

Я все-таки не удержала равновесие

и упала с тренажера.

— Я блогер. А это овердофига хуже.

— Тебе надо больше общаться. Найди друзей, хотя бы одного. Подписчики — это не друзья, — брат помог мне подняться.

— У меня есть друг. Тимур.

— Тимур — не друг. Тимур — твой менеджер. Поступи в универ, познакомишься там с кем-нибудь.

— Я поступила.

— И даже мне не сказала? На кого?

— На заочку. Ботанику изучаю.

— С растениями не поговоришь и в кино не сходишь.

— Растения гораздо адекватнее людей, — я достала Атлас растений из рюкзака.

— Так и будешь всю жизнь за Атласом растений прятаться? Рано или поздно придется показать свое лицо, — Илья взял мой Атлас и открыл его наугад. — Посмотрим, что тут у тебя. Так-так. Дейция — многолетнее древесное растение, семейство гортензиевых. Длительное обильное цветение, но у цветков нет запаха. Эля, это же ты! Цветок который не пахнет. Посмотри на себя! Всего семнадцать, а ты как будто уже жизнь прожила! Спину согнула, синяки под глазами. Тебе надо выйти, наконец, из дома и сменить обстановку. И найди друзей. Хотя бы одного.

Но я меняла обстановку,

меняла дома,

смотрела дома —

меня тошнит от всех домов,

от всех квартир.

Маленьких и больших,

с балконом и без,

с отделкой и без,

с видом на море и окнами во двор.

Все в порядке, Эля, повторяет он и

настаивает,

чтобы я вышла из дома.

Из дома, в котором есть все,