Её нота. Последняя пьеса

Глава 3.

Эстер

Music on: Alexandra Stréliski — Élégie

Прошедшая без сна ночь превратилась в сплошное хроническое недосыпание, которое било по расшатанным нервам, заставляя мир вокруг казаться пугающе нереальным.

Мама, которая уже успела накрыть полноценный завтрак, буквально пыталась всунуть мне в рот хоть кусочек, но ком в горле не давал проглотить даже крошку. Я нервно грызла ноготь на большом пальце, не сводя глаз с окна. Каждую секунду я ждала звонка. Где-то там, в зале суда, решалась судьба Лиама: останется ли он под стражей под напором прокурора или у Джулиана получится добиться освобождения под залог.

— Перестань, Эстер, — мягко, но настойчиво произнесла мама, пододвигая ко мне чашку. — Ты себя изводишь, а ребенок всё это чувствует. Поешь хоть немного и выпей чаю, я специально заварила тебе травяной, чтобы ты хоть немного успокоилась.

Я хотела возразить, что сейчас не время для еды, но в этот момент дверь в кухню тихо скрипнула. Отец, который до этого был занят напряженными разговорами по телефону, вошел в комнату. Он остановился за моей спиной и нежно, почти невесомо, погладил меня по голове — в этом жесте было столько спокойствия, что мои плечи на мгновение расслабились, хотя тревога лишь глубже пустила корни.

Однако секундное смягчение тут же сменилось суровой реальностью: отец обошёл стол и тяжело опустился на стул напротив меня.

— Эстер, слушай внимательно, — его голос звучал низко, с той властностью, которая всегда внушала мне трепет. — Пока Джулиан и Маркус играют по закону в зале суда, я выстраиваю другую линию обороны. Я уже нанял лучших специалистов по антикризисному PR в стране.

Он сделал короткую паузу, глядя мне прямо в глаза.

— Они не просто работают с новостями. Они зачищают интернет. Любой слив, любая попытка СМИ превратить Лиама в монстра пресекается на корню. Через пару дней в прессе Грейс Монро перестанет быть «жертвой» — она станет нестабильной женщиной с историей галлюцинаций и глубоких травм.

— Папа… — я уставилась на него.

Но он даже не изменился в лице.

— Мы не будем обвинять её напрямую. Мы просто дискредитируем источник. Присяжные ведь тоже люди. Они читают заголовки, смотрят новости, формируют мнение ещё до того, как услышат первое слово в суде. К началу процесса они уже должны видеть в Лиаме человека, которого оклеветали.

— А если она действительно больна? — спросила я тихо.

Отец выдержал мой взгляд.

— Тогда мы просто покажем людям то, что они имеют право знать.

Я почувствовала, как внутри всё похолодело. Картина того, как они методично уничтожают репутацию другого человека — пусть даже Грейс, которую я сама ненавидела за всё это, — вызвала у меня приступ тошноты.

— Я не думаю, что Лиам будет в восторге от такой помощи. Он не такой человек. — Я посмотрела на отца, пытаясь осознать масштаб происходящего. — Я готова на всё, чтобы вернуть его, но разве нельзя защитить его, не уничтожая её?

Я медленно провела большим пальцем по костяшкам другой руки.

— Я не знаю… Я уже ничего не знаю. Мне плевать на имидж, на статьи, на эти ваши «грязные игры». Я просто хочу, чтобы он был дома. Чтобы это закончилось.

Отец наклонился ко мне, сцепив пальцы в замок. В его взгляде не было ни тени сомнения.

— Твой Лиам может позволить себе быть благородным только потому, что сейчас его руки связаны. Пока он там, за решёткой, я буду тем, кто испачкает руки, чтобы оставить ему чистое поле для защиты.

Он говорил совершенно спокойно, словно речь шла не о человеке, чью жизнь собирались раздавить газетными заголовками, а о ещё одном деле, которое нужно было довести до конца.

— Мы не просто дискредитируем Грейс. Мы создаём вокруг неё такой фон, при котором каждое её обвинение будут воспринимать через призму её прошлого и состояния. Когда Джулиан начнёт свою работу, прокурору уже будет сложнее опираться на общественное сочувствие к ней. Люди начнут задавать вопросы.

Я нервно закусила губу.

— Ты просила о помощи, — продолжил отец жёстко. — Вот она. Мы не можем позволить себе защищаться только там, где нас уже загнали в угол. Лиам вернётся домой только в том случае, если мы будем готовы бороться за него на каждом фронте.

— А теперь выпей чаю, — он откинулся на спинку стула и кивнул на чашку передо мной. — Нам нужно, чтобы ты была в адекватном состоянии, когда Джулиан позвонит.

Я опустила взгляд на чашку и обхватила её обеими руками. Но стоило мне поднести края к губам, как телефон на столе завибрировал. Я вздрогнула так резко, что чай перелился через край, обжигая пальцы. Схватив аппарат, я увидела на экране: Маркус Гейтс.

— На громкую, — отец, сидевший рядом, коротко кивнул, требуя ясности.

Я дрожащими пальцами нажала на кнопку и положила телефон прямо между нами.

— Маркус? — мой голос прозвучал неестественно тонко, почти срываясь.

— Эстер, — отозвался он не сразу. Голос у него был хриплым и заметно тише обычного. — Я вышел в коридор, чтобы поговорить без лишних ушей. Джулиан ещё там, с Лиамом. Всё прошло не так, как мы рассчитывали.

— Что случилось? — выдохнула я, чувствуя, как внутри всё обрывается.

— Прокурор оказался настоящим бульдогом. Он не стал церемониться — сразу пошёл в атаку. Джулиан был великолепен. Он подробно объяснил, что Лиам никуда не собирается бежать: здесь его бизнес, семья, вся его жизнь. Мы предложили солидный залог, готовность сдать паспорт, любые ограничения, которые потребует суд. Локвуд сделал всё, чтобы показать, что Лиам не представляет риска побега.

— И что судья? — мой вопрос потонул в тишине кухни.

— Прокурор просто разбил каждый наш аргумент, — Маркус на мгновение замолчал. — Он прямо заявил судье: «Ваша честь, обвиняемый — человек с огромными ресурсами. Для него миллион — не залог, а цена за свободу передвижения. Он может исчезнуть раньше, чем остынет кофе в вашем кабинете».

Я прикрыла рот ладонью.

— Он сделал упор на состоянии Грейс. Сказал, что она в критическом состоянии и что Лиам представляет для неё непосредственную угрозу. А потом напомнил о том, что у полиции уже есть всё, что работает против него: его руки в крови, нож в его руках, место происшествия, — Маркус замолчал. — Судья даже не стал долго совещаться.

— Его оставили под стражей? — я едва смогла выговорить эти слова.

— Да. В залоге отказано на данном этапе, — глухо произнёс Маркус. — Я видел его, когда его уводили… Он держался, Эстер.

— Мне очень жаль. Но я обещал тебе, что мы сделаем всё, чтобы его вытащить. И я сдержу своё слово. Мы ещё не закончили.

Отец, наблюдая за тем, как я с каждой секундой всё сильнее теряю контроль над собой, перехватил инициативу.

— Маркус, это Абрам Голдман, — отчеканил он, даже не дожидаясь ответа. — Когда назначили суд?

В трубке повисла короткая пауза — Маркус явно опешил от напора моего отца, но быстро взял себя в руки.

— Судья назначил следующее заседание на начало апреля, Абрам. Это формальность, чтобы проверить, как идет ознакомление с материалами. До даты самого суда нам еще бесконечно далеко — прокуратура только сейчас начала передавать нам первичный список улик, там работы на месяцы. Нас ждет долгая игра на истощение.

Отец нахмурился, его челюсть напряглась.

— Я тебя понял. Когда будет что-либо еще известно — звони напрямую мне. Эстер не нужны эти детали и разбирательства.

— Нет, папа! — я вскинулась, пытаясь дотянуться до телефона, чтобы остановить его. — Маркус, не слушай его! Я должна знать всё, я...

Но Отец уже властным движением завершил разговор, нажав на кнопку сброса.

Вивиан, сидевшая рядом, осторожно коснулась моей руки. Я встретилась с ней взглядом: в её глазах читалась немой укор и обида за то, что я снова оказалась в центре этой разрушительной бури, оставляя семью в стороне. Но в тот момент во мне не осталось сочувствия даже для неё.

Я резко убрала руку и поднялась из-за стола. Мои ноги казались ватными, но я не позволяла себе пошатнуться.

— Папа, верни мне мой телефон, — потребовала я, не глядя на него, хотя чувствовала на себе его тяжелый, оценивающий взгляд.

Он молча положил аппарат на стол прямо передо мной. Я схватила его и, не сказав ни слова, развернулась.

Зайдя в нашу с Лиамом спальню, я захлопнула дверь, отсекая от себя этот дом и этот разговор. В комнате пахло им. Моим родным, любимым запахом. Я опустилась на кровать, обнимая себя за плечи, и наконец позволила себе закрыть глаза, пытаясь представить, что Лиам сейчас просто в другой комнате, а не за решеткой, где его медленно перемалывает бездушная машина правосудия.

𝄞 · 𝄞 · 𝄞

Резкий, дребезжащий звук вырвал меня из тяжелого сна. В комнате уже сгустились сумерки, лишь узкая полоска закатного солнца пробивалась сквозь шторы, окрашивая всё вокруг в тревожный багровый цвет.

Ослепительный свет экрана заставил прищуриться, пытаясь рассмотреть цифры. Незнакомый номер на дисплее заставил дыхание застрять в груди, а палец дрогнул, прежде чем провести по стеклу.

Я приняла вызов, и в ту же секунду из динамика раздался сухой, безжизненный механический голос робота:

— У вас входящий звонок за счет вызываемого абонента из окружной тюрьмы. Чтобы принять этот звонок, нажмите один.

Дрожащим пальцем я нажала на «единицу». На долю секунды повисла тишина, а потом в трубке раздался гул: шум голосов, какой-то лязг металла, чьи-то выкрики на фоне. Это звучало грязно и чужеродно — звук места, где он оказался против своей воли.

— Лиам? — мой голос сорвался, превратившись в хрип.

Тишина на том конце была короткой, я слышала лишь его сбивчивое дыхание сквозь шум.

— Любимая, — отозвался он. Голос звучал глухо, будто он закрылся рукой, чтобы его не слышали другие, но это был он — мой Лиам.

Я всхлипнула, прижимая телефон к уху так сильно, что край впился в кожу. В горле встал ком, и я просто не могла выговорить ни слова, только впитывала этот звук, осознавая, насколько невыносимо далеко он сейчас находится.

— Перестань, — в его голосе проступила жесткость, но за ней я отчетливо услышала мольбу. — Эстер, прошу, не надо. Этим ты убиваешь меня еще сильнее. Ты нужна мне сильная. Мне нужно знать, что ты держишься, что ты веришь, что я скоро буду дома.

Я зажала рот ладонью, пытаясь сдержать рыдания, но они вырывались, как побои.

Он заговорил почти шепотом, прямо в трубку:

— Пожалуйста. Если не ради меня, то хотя бы ради того, что сейчас растет внутри тебя. Береги себя и ребенка. Это всё, что меня держит. Не думай о плохом, не представляй меня здесь. Я обещаю тебе, что вернусь. Я не знаю, сколько на это уйдет времени, черт возьми, я не знаю… но клянусь тебе, я вернусь.

Он сделал короткую паузу, словно боясь моего ответа.

— Ты мне веришь?

В комнате стало невыносимо душно. Я закрыла глаза, вцепившись пальцами в край простыни так сильно, что ногти болезненно впились в ладони. Мне хотелось кричать, что я боюсь, что я ненавижу этот мир, что я не хочу ждать, но вместо этого я заставила себя выдохнуть.

— Верю, — голос дрогнул, но я собралась. — Я верю тебе, Лиам.

— Хорошо, — выдохнул он, и в этом звуке было столько облегчения, что у меня сжалось сердце. — Больше ничего не говори. Просто помни это. Я разберусь со всем, Эстер. Прости, что так ушел, ничего не объяснив. Прости меня… я не знал, на что иду.

Он сделал короткую паузу:

— Пообещай мне, что будешь беречь себя. Что будешь есть, будешь пить… — его голос стал непривычно тихим, интимным, будто он обращался к самой моей душе, минуя любые препятствия. — Просто продолжай жить, несмотря ни на что. И играй, Эстер. Прошу тебя, играй для меня каждый вечер.

В памяти тут же всплыл образ нашей гостиной, залитой вечерним светом, и то, как он сидел на диване, прикрыв глаза, ловя каждый звук моего смычка.

— Я буду слышать тебя, — продолжал он, и от его голоса внутри всё отозвалось болью. — Больше мне ничего не нужно. Это единственное, что дает мне силы не сломаться здесь, любовь моя. Только ты. И твоя нота.

Я прижала телефон к губам, чувствуя, как внутри что-то надрывается и одновременно обретает смысл.

— Я буду, — прошептала я. — Я буду играть для тебя, Лиам. Каждую ночь.

Где-то на том конце раздался резкий зуммер, возвещающий о конце лимита времени. Связь оборвалась.

Я медленно разжала пальцы, отбросила телефон в сторону и, вытерев рукавом мокрые щеки, поднялась с кровати. В спальне было невыносимо тесно. Толкнув дверь, я вышла в гостиную.

Вивиан стояла у плиты, отец сидел за кухонным островом, о чём-то негромко говоря с ней. Они обернулись, заметив моё появление, но я даже не взглянула в их сторону. Прошла мимо, словно сквозь них, и остановилась у окна, где на высокой подставке ждала меня моя скрипка.

Ладонь легла на знакомое дерево. Тёплая гладкая поверхность отозвалась привычным ощущением, и вместе со скрипкой в руку лёг смычок.

Медленно развернувшись, я встала прямо напротив того места на диване, где всегда сидел Лиам.

Глаза сами закрылись. Суета гостиной — звон посуды, приглушённые голоса отца и Вивиан — постепенно отступила, оставив после себя только собственное дыхание и тяжесть инструмента в руках.

Примечание автора: Включите Franz Schubert — Ständchen (Serenade), D. 957, No. 4 в исполнении Itzhak Perlman (скрипка) и Rohan de Silva (фортепиано). Пусть эта мелодия прозвучит вместе с Эстер — в тот момент, когда после всего сказанного ей остаётся только музыка.

Первый звук вышел едва слышным, осторожным, словно даже ему было страшно нарушить эту тишину. Скрипка отозвалась тёплым, бархатистым голосом, и первая фраза мягко поплыла по комнате.

Музыка вела меня дальше.

Вся моя боль, весь невыплаканный ужас этого дня теперь превращались в звук. В каждом движении смычка было то, что я не могла сказать словами: страх, тоска, любовь и отчаянная надежда. Мелодия текла между ними, одна фраза рождала следующую, и на несколько минут мне удалось забыть, что Лиама нет на том месте, напротив которого я стояла.

Стоило войти в основной мотив, как пространство вокруг исказилось.

Он был здесь.

Совсем рядом.

Подавшись вперёд, полуприкрыв глаза в том самом выражении глубокого, почти сакрального погружения. Напряжённые плечи, неподвижный взгляд, следящий за каждым моим движением. Таким я помнила его, когда музыка забирала меня целиком, а он смотрел так, будто боялся пропустить хоть одну ноту.

На самых тонких, пронзительных его голова едва заметно качалась из стороны в сторону. Он всегда смотрел на меня именно так, когда я позволяла струне звучать почти на грани — когда мягкий голос скрипки вдруг становился похож на человеческий стон.

А потом в музыке появлялась глубина — низкие, густые, бархатные звуки, сменяющиеся почти невесомой высотой. И вместе с ними исчезало последнее расстояние между нами.

Он был напротив.

И понимал каждое слово, которое я не смогла сказать.

Слёзы катились по щекам, заливая подбородник, но я лишь плотнее прижимала инструмент к ключице, впитывая его тепло. На очередном пассаже, где мелодия требовала предельной искренности, я глубже погрузила смычок в струны, выжимая из дерева весь тот гнев и отчаяние, что рвали меня изнутри. Это был не просто концертный номер — это был наш тайный диалог.

Каждое плавное скольжение пальца по грифу было моим касанием к его лицу, каждая струна — попыткой ощутить его кожу. Я играла на пределе возможностей, на пределе дыхания. Скрипка больше не была деревом и лаком; она стала моим оголённым нервом, натянутым через всё расстояние, что разделяло нас.

На кульминационном моменте, когда музыка достигла своего пика, я улыбнулась. Это была улыбка человека, который наконец нашёл единственно верный путь сквозь невыносимое. Я слизала солёную каплю с губ, чувствуя вкус собственной боли, смешанный со сладким привкусом музыки, и в этот миг позволила звуку плавно затихать, филигранно уводя его в шёпот, пока он не растворился в сумерках, как последние лучи заходящего солнца.

Я видела, как он улыбается мне в ответ — той самой редкой, предназначенной только мне улыбкой, — и в этот миг знала: пока звучит эта «нота», пока я высекаю этот звук из пустоты, он со мной.

Он слышит меня.

Глава 4.

Эстер

Music on: Samuel Barber — Adagio for Strings | Jove Simfònica Orpheus, Xavier Pardo Sabartés

Март растянулся в бесконечную череду одинаковых дней.

Утро сменялось днём, день — вечером, а ничего вокруг не менялось. Это было мучительное, пугающее ожидание. Я была заперта в четырёх стенах, лишённая возможности сделать хоть что-то, кроме как ждать апреля и первой статусной конференции. Если там не случится прорыва, Лиам останется за решёткой, а Грейс продолжит свою игру — и мысль о том, что эта разлука может затянуться ещё на долгие месяцы, была невыносимее всего.