Джазовые хроники

Серия «Легенды джаза»

Серия основана в 2008 году

В оформлении обложки использовано фото Павла Корбута.

В книге использованы фотографии: П. Корбута, К. Мошкова, из архивов В. Фейертага, Е. Котляра, джаз-клуба «Квадрат», интернет-портала «Джаз. ру».

© Фейертаг В. Б., 2024

© ООО «Издательс ко-Торговый Дом „Скифия“», издательство Фонда поддержки и развития музыкального искусства Игоря Бутмана, 2025

© Оформление. ООО «Издательско-Торговый Дом „Скифия“», 2025

Глава 1

«Гляди под ноги», «Будь внимательным», «Не глазей по сторонам» – это постоянные напутствия моей жены, когда я выхожу на улицу. У меня слабые ноги, мне уже немножко за девяносто, и хожу я с палочкой. Болят коленки. Артроз предпоследней степени, как говорил мой не очень разговорчивый хирург, требовавший, чтобы ноги постоянно были на холоде, в то время как остальные врачи утверждали, что нужно держать их в тепле. И еще мой эскулап сказал как-то: «Хватит ходить с палочкой, купите настоящие костыли с подлокотниками». Видел я на улице людей с костылями – и мужчин, и женщин. Инвалиды. А я очень не хочу быть инвалидом. Согласитесь, что палочка – это еще не признак беспомощности, а в некотором роде даже некий стиль, атрибут солидности, значимости.

Да, конечно, я хожу теперь медленно, внимательно, осматриваю трещины и ямки на недавно отремонтированном тротуаре. Раньше я не обращал на это внимания – рассматривал красивые фасады исторических зданий, улыбался, завидев туристический трамвай тридцатых годов прошлого века, или смотрел на небо (ждать ли дождя?) и, конечно, на людей вокруг меня – на рабочих, разгружающих ящики перед подвальным продовольственным магазином, на группы школьников среднего возраста, дисциплинированно переходящих улицу, ведущую к Русскому музею, на велосипедистов, развозящих продукты на дом в желтых квадратных ящиках с надписью «Яндекс», на скучающую группу ждущих автобуса, на привлекательных и красиво одетых мужчин и женщин. Это же нормально. Я помню, как однажды в Доме композиторов в Москве на Нежданной во время антракта, когда фойе уже опустело, я оказался рядом с Юрием Сеульским и Олегом Лундстремом. Мы о чем-то спорили, но вдруг мимо нас прошла молодая женщина, и мы, прервав нашу беседу, проводили ее глазами, а потом… дружно засмеялись. И я сказал Лундстрему: «Олег Леонидович, ну понятно, мы с Юрой еще в среднем возрасте, а вам-то как уже…» А Лундстрем, посмотрев на меня, улыбнулся и сказал: «Володя, если я перестану это замечать, значит я уже умер».

А теперь надо смотреть только под ноги. Самое неприятное – это тридцать три ступеньки на лестнице. Живу я на втором, но высоком этаже. Иду по проклятой лестнице медленно и осторожно. Чему же удивляться – возраст такой. Я уже пережил своих родителей. Отец умер в семьдесят семь. Пошаливало сердце. Утром нагнулся, чтобы завязать шнурки на ботинках, – и умер. Незадолго до смерти он простудился на охоте. Его предупреждали, что при стенокардии не следовало бы бродить по болотам, но он был азартным человеком и даже входил в комиссию по улучшению охотничьего хозяйства. Он рассказал мне, что в угодьях был полный бардак, пока не появился молодой директор. На очередном собрании новый босс предложил послать письмо Брежневу. Дескать, Леонид Ильич, вы заядлый охотник. Мы приглашаем Вас поохотиться в нашей области и посылаем Вам членский билет № 1. Письмо дошло до генсека. Через месяц появился ответ (разумеется, на бланке генсека): «Уважаемые охотоведы Ленинградской области, спасибо за приглашение и членский билет. Я с удовольствием приеду в ваши угодья, когда найду время. Леонид Брежнев». А дальше, размахивая этим письмом, молодой начальник добился того, чтобы выделили деньги для наведения порядка и даже одели всех егерей в новую форму. Отец считал себя причастным к этому событию и не собирался изменять своему хобби. Это его погубило. А мама умерла в восемьдесят восемь. В последний год она уже не выходила из дома, а если шла по коридору, то держалась за мебель, прижималась к стене, но была по-немецки дисциплинированна. Питание точно вовремя, четкое расписание на каждый прожитый день: в семь вечера в среду смотреть по телевизору концерт Рихтера, а в четверг в шесть вечера ванна, ужин всегда в восемь. И ежедневные разговоры по телефону с любимой старшей сестрой Луизой (я звал ее тетей Лилей). У тетушки был врожденный порок сердца, но она дожила до девяноста восьми лет. Причем в последние годы читала без очков французские романы в подлиннике и помогала внукам и правнукам решать задачи по алгебре. А вообще-то, она была, как и моя мама, пианисткой. Так что вроде бы мне есть на кого равняться. Главное, выходя на улицу, глядеть под ноги.

Моя концертная жизнь не прекратилась, но теперь за мной присылают автомобиль. Я веду концерты в Филармонии джазовой музыки, выбирая вечера, когда играет биг-бэнд, иногда где-то читаю лекции, навещаю редакцию «Скифия» и записываю в Филармоническом обществе Санкт-Петербурга «Джазовые портреты» для YouTube. И еще я готовлю джазовые сюжеты для радио. С 1996 года и по сей день. Дол сожителем оказалась программа «Полчаса с классическим джазом», а в середине первого десятилетия XXI века появилась сорокапятиминутка «У патефона Владимир Фейертаг». Насколько мои записи были эффектными, не могу сказать. Я их не слушаю – радиоточки и приемника у меня нет, – но начальство почему-то очень довольно и все мои попытки завершить эти программы отвергает. А Дом Радио, вообще-то, в двух кварталах от моего дома, не более двухсот метров.

Однажды, в один прекрасный день я сказал себе: «Хватит».

Дом Радио (угол Итальянской и Малой Садовой) – массивное красивое здание, некая смесь модерна и неоклассицизма. Три брата – Владимир, Валентин и Георгий Косяковы – строили его четыре года для Дворянского собрания, но во время Первой мировой войны в нем появился лазарет японского (!) Красного Креста и часть дома была отдана под церковь Николая Чудотворца. После революции дом отхватила организация «Пролетарская культура» (Пролеткульт). В нем поселились чиновники культуры и бездомные артисты, музыканты, фотографы. Некоторое время там размещался кинотеатр «Колосс», но в 1933 году появилось Ленинградское радио. Любопытно, что до начала войны там так и продолжали жить артисты и музыканты. Я прекрасно помню, как мама привозила меня туда навестить отца и бабушку (мои родители развелись за четыре месяца до моего рождения). У папы была комната не более чем 12–14 кв. метров и без окна. Это была часть коммунальной квартиры. Я знал и папиных соседей – артистическую семью Кузнецовых. Жена Анатолия Кузнецова-старшего Вера Садовникова запомнилась мне еще и потому, что она часто снималась в фильмах, всегда играла деревенских старушек.

Дом Радио несомненно играл значительную роль в создании ленинградской культуры. Мне известно, что некоторое время джаз-оркестром радио руководил Георгий Ландсберг. В 1936 году появился джаз Якова Скоморовского. В 1940 году оркестр возглавлял талантливый аранжировщик и композитор Николай Минх. Во время войны голос поэтессы Ольги Берггольц поддерживал жизнь узников трагической блокады, а в пятидесятые годы появились хор Григория Сэндлера, эстрадно-симфонический оркестр под руководством Александра Владимирцова. Мой перечень не полон, но я хочу еще раз подчеркнуть, что Дом Радио несомненно был крупнейшим центром ленинградской культурной жизни. К сожалению, два-три года тому назад здание выкупили для проектов талантливого молодого дирижера-модерниста Теодора Курентзиса. Радио запихали в скромный флигель, в который можно было попасть только через ворота соседнего дома. Целый месяц вывозили книги из богатой и уникальной библиотеки (их перевезли в Центральную Государственную библиотеку – в Публичку), разгромили нотную библиотеку и архивы. Мне удалось на два дня вытащить джазовые партитуры Ильи Жака, сданные в библиотеку в 1939 году, – семь инструментальных джазовых пьес. Напомню, что Жак был в конце тридцатых пианистом и аранжировщиком оркестра Якова Скоморовского, его песни пела и записывала на пластинки Клавдия Шульженко. Партитуры я передал Сергею Богданову, чтобы он их скопировал (мы же собираем джазовый архив). Видел я и библиотечную карточку: в 1940 году просмотрел эти произведения Николай Минх, возглавивший джаз-оркестр радио. Но музыку Жака Минх играть не собирался – ему важнее было записывать и пропагандировать собственные опусы.

Во флигеле студия звукозаписи находилась на третьем этаже. Не самая удобная лестница, но перила хотя бы есть. Прежде всего я зашел к Ирене, моему звукорежиссеру, и сказал примерно следующее: «Больше не могу – ходить к вам трудновато, да и передачи, как мне кажется, уже всем надоели. Материал по классическому джазу исчерпан, ездить к друзьям, чтобы выискивать компакт-диски, я уже не в состоянии, и так далее…» Ирена, мрачно взглянув на меня, сняла трубку и сказала: «Владимир Борисович хочет уволиться». Через минуту в маленькую студию завалилась «вся королевская рать»: директор, секретарша, редакторы, техники. Ну, не буду все это рассказывать. Согласились покончить с классическим джазом, но просили продолжить «У патефона». Стало легче. Все-таки эту передачу я могу создавать, используя уже готовые записи, да и появляться в студии могу не более, чем раз в три месяца.

Пытаюсь вспомнить: а когда же я впервые попал в это замечательное здание? По какому случаю я поднимался по царственной лестнице и вошел в храм – в Большую студию Ленинградского радио? Вспомнил. 1966 год.

Меня пригласил Александр Александрович Владимирцов. И история оказалась забавной.

Весной 1966 года клуб «Квадрат» во главе с Натаном Лейтесом проводил Второй ленинградский джазовый фестиваль. Владимирцов был председателем жюри, а я – его заместителем. Александр Александрович знал, что я окончил музыкальное училище при Консерватории (как композитор), что у меня был танцевальный оркестр и что я умел аранжировать и даже сочинять. «Может, вы что-нибудь принесете нам на радио?» Не помню, смутился я или обрадовался.

Это было весной. Летом я потратил неделю на поиски нотной бумаги. В продаже были только нотные тетрадки, а большие партитурные листы продавались лишь в магазине на Сенной площади и только членам Союза композиторов. Еще в конце пятидесятых, когда я был студентом музучилища, я пришел в магазин и помню, как сказал продавщице: «А как же мне стать композитором, если вы не продаете мне партитурные нотные листы?» Мой юмор не поняли, но сжалились и продали несколько листков.

Середина 60-х. И тоже не всегда можно купить нужную нотную бумагу. Во всяком случае, в сентябре я позвонил Владимирцову, и он пригласил меня на репетицию радийного оркестра. И не помню, что за пьесу я принес. Александр Александрович взял ноты, раздал партии, но продолжал репетировать что-то свое. Репетиция заканчивалась в два часа дня. Было без восьми минут два (вот это я запомнил), когда Владимирцов сказал: «У нас в гостях молодой композитор, давайте…» И тут встал тромбонист и громко сказал: «Скажите, а эта новая пьеса войдет в наш репертуар? Осталось каких-то пять минут, я, как председатель профкома, требую, чтобы ровно в два часа мы закончили репетицию». И Владимирцов сдался. Мы тихо расстались. Прозвучали слова: «В другой раз»…

Но больше мне не захотелось. Я вспомнил историю со знаменитым итальянским дирижером Артуро Тосканини, которого в 1927 году американцы пригласили возглавить нью-йоркский симфонический оркестр. Тосканини послушал оркестр и… исчез. Вскоре выяснилось, что маэстро, никому ничего не сказав, уплыл назад в Италию. Снова возникла переписка. «Маэстро, мы бы хотели…» «Меня многое не устраивает, – отвечал Тосканини, – например, надо поменять первого валторниста, второго скрипача… это мелочи. Но главное – я могу работать с оркестром, если в нем не будет ни одного члена профсоюза». Американцы согласились, и через полгода нью-йоркский симфонический оркестр стал лучшим в мире.

Глава 2

В конце пятидесятых я был невероятно занятым человеком. Во-первых, преподавал немецкий язык.

Сколько у меня было в неделю часов, не помню – вроде бы еще не прошел по конкурсу и считался почасовиком. Твердо знал, в какие дни и в какие часы обязан быть в институте на 1-й Красноармейской. В эти же годы я – студент музыкального училища при консерватории и должен учебное расписание как-то приспособить к моей занятости в Военно-механическом институте. Вроде бы учеба шла легко, но все-таки надо было заниматься, изучать историю музыки и наверстывать игру на фортепиано. Я окончил музыкальную школу-семилетку в 1948 году, уже забыл, как читать ноты, как играть параллельные или расходящиеся гаммы. Техника была утеряна. И в эти же годы я руководил легальным любительским танцевальным оркестром, что-то аранжировал, и по субботам и воскресеньям всегда была работа.

В Отделе музыкальных ансамблей мой бэнд – три трубы, три тромбона, пять саксофонов и ритм-трио – считали надежным и вполне приличным, мы работали по субботам и воскресеньям в клубе завода «Лентрублит», и у нас была своя публика, полагавшая, что мы играем «клевый джаз», удобный для танцев.

Иногда наш оркестр просили поиграть и в других местах – мы всегда были рады лишней «халтуре». А иногда меня вызывали заменить заболевшего пианиста в каком-нибудь штатном коллективе. Так я смог познакомиться с профессиональными оркестрами, постоянно работающими в больших танцевальных залах. У меня сложились хорошие отношения с Израилем Ефимовичем Атласом, ворчливым и всегда чем-то недовольным человеком, который был известен как надежный лидер-трубач в довоенных концертных бэндах, с композитором и дирижером Ильей Наумовичем Лозовским, известным в городе азартным картежником, с трубачом и руководителем большого оркестра Владимиром Александровичем Сперанским, прославившимся тем, что сумел купить старый и абсолютно разбитый «мерседес» и самостоятельно отремонтировать его. И с Александром Михайловичем Вепринским (у него был такой же состав, как у меня), который в дальнейшем стал моим главным заказчиком аранжировок.

Но однажды я попал в самый консервативный бэнд, много лет игравший на танцах во Дворце культуры связи на Большой Морской. Елена Павловна, черноволосая дама за пятьдесят с неизменной папиросой в зубах, знавшая все и про всех (такие диспетчеры были очень полезными работниками в мире искусств), позвонила мне. «Володичка, – сказала она (она ко всем так обращалась), – я знаю вас: вам будет смешно слушать этих пердунов, но мы не можем их уволить: участники войны и так далее…» Да, оркестр был слабоват, но публика танцевала так называемые бальные танцы, обязательные с конца сороковых и застрявшие еще на несколько десятилетий на тех танцполах, где командовали так называемые «распорядители танцев». Престарелый мужчина (бывший балетмейстер) объявил медленный танец, так называемый слоу-фокс, но ударник почему-то постоянно ускорял темп, и пьеса окончилась быстрым фокстротиком.

Танцующих это вроде бы и не смутило, а я спросил барабанщика: «А что, так и надо было загонять?..» Ответ был жесткий: «Мы опаздывали на антракт!» Вот такие нравы.

За танцполами следил комсомол. 24 марта 1963 года в ленинградской «Смене» появилась статья Юрия Голубенского «Три кита танцевальной проблемы». «Программа танцевального вечера, да и характер танцев во многом зависят от музыкального сопровождения, – пишет журналист. – Правда, кто-то умудряется и под молдавскую польку танцевать рок-н-ролл, как это было однажды на вечере градостроительного факультета Инженерно-строительного института. Но это – исключение. Правилом остается „что играют, то и танцуют”… Музыканты некоторых оркестров, например под управлением Фейертага, Полнера, не знают танцевальных темпов и увлекаются исполнением джазовой музыки…» Мне объявили выговор, но в то же самое время библиотека Отдела музыкальных ансамблей охотно приобретала у меня аранжировки Дюка Эллингтона и Каунта Бэйси, которые я «снял» с помощью магнитофона. Мы, как всегда, жил и, та к сказать, двойной моралью.

А в сентябре 1958 года я вошел в первый городской джаз-клуб, который сначала обосновался во Дворце культуры им. Горького, но через два месяца переехал во Дворец культуры им. Кирова. Участвовал во всех проектах клуба, в диспутах, прослушиваниях, концертах, готовил темы для лекций. Как я все это совмещал, сегодня объяснить не могу. Добавлю, что я уже был женат, в 1958 году родилась дочка, мы (это моя жена, теща, я и, наконец, ребенок) жили в 20-метровой комнате в коммунальной квартире без горячей воды и ванной. Общий телефон в коридоре и восемь семейств. Попробуйте дозвониться!

В моей памяти сохранились ночные разыгрывания гамм на пианино с модератором или прогулка в Таврическом саду: в одной руке учебник по гармонии, а в другой – коляска с ребенком, которую я раскачиваю на 5/4, вспоминая любимого Пола Дезмонда. Помню и большую толкучку у кассы клуба «Маяк» на Галерной улице. Мне и моим друзьям удалось пробиться в танцевальный зал, где играл оркестр Кандата. Я впервые увидел за роялем живого Анатолия Кальварского, блюз которого был в репертуаре моего оркестра, виртуозного трубача Костю Носова и обаятельного лидера джаз-септета, бывшего утесовца, кларнетиста и саксофониста Ореста Кандата.

Константин Носов

И я все успевал: был музыкантом-совместителем, которого знали в узком кругу любителей джаза, был одним из лекторов в джаз-клубе, пока его через восемь месяцев не разогнали. В институте я считался неплохим преподавателем (многократные проверки, составление контрольных работ), был заботливым мужем (позже оказалось, что это мнение разделяли далеко не все): мы ходили в кино и театры, успевали читать всякие нелегальные книжки.

Я даже и не думал о какой-то карьере. Но случилось нечто, что внезапно изменило мою жизнь. В 1960 году ленинградское отделение издательства «Музыка» выпустило брошюру желтого цвета с какими-то малопонятными нотными строчками – «Джаз». Краткий очерк. Три печатных листа. Тираж – 25 000. В конце брошюры – краткий словарь имен и терминов и 20 фотографий (16 из них позаимствованы из первой американской «Энциклопедии джаза» Леонарда Фэзера). Авторы: В.Мысовский и В.Фейертаг.

Сегодня эту книжку даже не хочется перечитывать. Ее ценность только в том, что это была первая брошюра об истории джаза на русском языке. Главный редактор издательства Олег Павлович Коловский, профессор консерватории (преподавал полифонию), говорил: «Как же так, всюду звучит джаз, он популярен среди молодежи, а мы ничего об этой музыке не пишем?» А «добро» на рецензию наложил глава Ленинградского Союза композиторов Андрей Павлович Петров, указав только, что нужно бы упомянуть оркестр Ленинградского радио.

Знаю, что в Ленинграде книжку раскупили за три дня. В редакцию приходили письма из других городов: где можно купить, как достать? Думаю, что шум за два месяца утих бы и книжечка стала бы раритетом. Кому надо – найдут в библиотеках. Потом кто-нибудь еще напишет что-нибудь о джазе. И намного лучше нас. Но 27 февраля в «Советской культуре» появился фельетон «ЭнциклопУдия джаза». Теперь редакцию завалили письмами в поддержку авторов. И я думаю, что именно эта советская газета помогла нам стать известными, причислила нас к жертвам консервативного министерства культуры. Мы принимали поздравления от друзей и знакомых, нас (меня и Валерия Мысовского) приглашали выступать с лекциями о джазе, и это меня увлекло (а Валерия – не очень). Однажды, уже забыв про наш «первый подвиг», я сидел в Публичной библиотеке и вдруг подумал: надо бы посмотреть каталог, я же должен разместиться где-то рядом с Фейербахом и Фейхтвангером. Нашел карточку: «Фейертаг (совместно с В.Мысовским). „Джаз”». И штамп – выкрадена. Вот тут-то я впервые почувствовал укол славы.

Нас вызвал Олег Павлович: «Вы имеете право не согласиться с мнением газеты. Напишите письмо. И я тоже напишу. Фельетон просто хамский. И не жалею, что мы книжку выпустили». Мы с Валей Мысовским сочинили и отправили в «Советскую культуру» письмо. Текст не ахти какой, не литературный шедевр, но… документ. Рискну опубликовать несколько абзацев.

Уважаемая редакция. Мы, авторы книги, выпущенной Ленинградским отделением «Музыки», были несколько удивлены, прочитав фельетон «ЭнциклопУдия джаза» (в № 12 за 1961 г., автор – В. Горохов). Выпуская нашу работу – одну из первых, затрагивающую проблему истории и развития джаза, – естественно, надеялись получить отзывы, включая критические статьи на страницах печатных органов. Тем более обидно, что такая солидная газета, как ваша, помещает вместо деловой статьи фельетон, автор которого не только некомпетентен в разбираемом вопросе, но и не удосужился вникнуть в его сущность. В самом деле, с первой и до последней страницы нашего очерка проводится резкое разделение на джаз коммерческий и джаз, основанный на негритянском народном творчестве. В этой связи выдвинутое в послесловии обвинение, будто мы выдаем буржуазный джаз в целом чуть ли не за самое значительное и художественно ценное явление в искусстве XX века, просто нелепо…

…Мы считаем, что не наша брошюра, а написанный вами фельетон может вызвать нездоровый интерес у той очень незначительной части молодежи, которую принято именовать стилягами…

…Жаль, что фельетон напоминает нам о временах, когда ханжество и ничего не значащие общие декларации о джазе подменяли настоящие исследования. В заключение добавим, что мы не против деловой критики. Наша брошюра, конечно, не лишена недостатков. Однако фельетон создает у неискушенного человека совершенно неправильное представление как о книжке, так и о джазе в целом.

А вот и сам фельетон

Я представляю сегодняшним читателям всю эту заваруху с книжкой только затем, чтобы всем стало понятно, почему в 1966 году Иосиф Вайнштейн пригласил меня быть комментатором и ведущим на первых ленинградских инструментальных концертах его блестящего джаз-бэнда. И как я стал лектором-музыковедом Всесоюзного государственного концертного объединения «Ленконцерт».

Пишу и понимаю, что чаще всего употребляю выражения: «Не помню», «Не могу вспомнить», «Как мне кажется…». Оказывается, кроме больных ног у меня еще и склероз. Часто смотрю на экран, вижу знакомого актера – а как же его?.. И нужны усилия, чтобы вспомнить. Кто-то рассказал мне одесский анекдот: сидят две старушки на лавочке, всю жизнь жили в одном доме. Одна говорит: «Напомни мне, как меня зовут?» А другая: «А тебе срочно?..» Да, никуда не деться от процесса старения, и невольно вспоминаю Пушкина: «Под старость жизнь такая гадость» («Евгений Онегин») или реплику Бунина: «Старость – это неудобство». Когда и как я познакомился с Вайнштейном? Попробую вспомнить.

Владимир Фейертаг с оркестром И. Вайнштейна

Я ходил во Дворец культуры им. Первой Пятилетки слушать его оркестр. В 1959 году. Это точно, потому что за год до этого на вечер отдыха в музыкальном училище трубач Слава Янса, мой однокурсник, привел блестящий бэнд: пять саксофонов, одна труба (сам Янса) и один тромбон. Плюс ритм-трио. Команда называлась джаз-оркестром вокалиста (а позже и вибрафониста) Валерия Милевского. Шикарный свинг. Лидером группы саксофонов был Геннадий Гольштейн… А теперь в «Пятилетке» я увидел Гольштейна и Янсу в бэнде Вайнштейна.

Еще не было в группе труб Константина Носова – он работал в ансамбле Ореста Кандата, и позже Иосиф Владимирович с большими усилиями будет добиваться его увольнения из Ленконцерта и зачисления в Отдел музыкальных ансамблей, подчиненный тому же Ленконцерту. Чтобы было понятно, объясню. Костя был артистом Ленконцерта, ансамбль Кандата работал по определенному графику (гастроли, концерты в городе, сопровождение вокалисток). Скорее эстрада, чем джаз. Но зато известен заранее график работы вперед на квартал и достаточно свободного времени. И при переработке – хорошие деньги. А в Отделе музыкальных ансамблей работа шесть дней в неделю, точно определенная зарплата и никакого дополнительного заработка, если музыкант играет на танцах, а не в ресторане. Конечно, многим музыкантам из ОМА хотелось перейти на профессиональную концертную работу. Но чтобы человек из артистической среды переходил в рутинный танцевальный бизнес – такого еще не было.