Могила с моим именем

Мне позвонили с неизвестного номера, представились Алефтиной Ивановной и пригласили на весьма любопытную конференцию, посвящённую паранормальным силам. Проходила она в соседнем городке, в огромном зале с советским антуражем. Делегаты выглядели по-разному: часть словно кричала своим видом «посмотрите на меня, я особенный», другая же была одета строго, академически, подчёркивая свою принадлежность к науке.

По мере выступлений участники заявляли сенсации, громкие открытия, «перевороты в науке», но их доказательная база была крайне слабой. Рассказывали о пропаже людей в северных спиральных лабиринтах, о привидениях в уральских горах, о некой организации, что якобы вербует солдат для войны с демонами — всё это сопровождалось множеством изображений, слабо относящихся к делу. Никто не воспринимал происходящее всерьёз: все понимали, что это скорее «своя тусовка», где люди просто развлекаются.

Среди участников я встретил одного из тех, кто меня и пригласил. Это был невысокий, плотный, слегка толстеющий мужчина, уже начинающий лысеть. Одет он был в поношенный джинсовый костюм. Представился Сергеем Николаевичем.

Он показал мне фотографию могильной плиты — на ней были выгравированы моё имя, фамилия и год рождения: «1977, 12, хмельник». А вот год смерти стоял странный — старого образца, того самого, что использовался до реформ Петра I: «5502, 06 серпень». Надпись выполнена на архаичном славянском языке. Вокруг плиты не было других захоронений — будто человека похоронили отдельно.

По словам Сергея Николаевича, тело нашли в местной одежде, но под ней — кольчуга, предположительно VI–XII веков. Возле нас остановились ещё несколько человек, прислушиваясь к разговору.

Интересная фальсификация, — подумал я. Но вслух спросил:

— Тот человек… он правда прожил более трёх тысяч лет?

Окружающие засмеялись, выкрикивая шуточные комментарии: «А рядом случайно снежный человек не лежал?», «А под кольчугой у него космический скафандр был?»

Сергей Николаевич не смутился. Он начал очень живо приводить аргументы, факты и предложил всем скептикам лично посетить это захоронение. А мне он в запале пообещал оплатить дорогу и проживание — взамен попросил поучаствовать в паре экспериментов и пройти «проверку на идентичность». Что это за проверка, он пообещал объяснить на месте.

Мы не успели продолжить — прозвенел звонок, антракт закончился, и пришлось возвращаться в зал.

Когда в заказах выдался перерыв, я решил всё-таки поехать: дорогу оплатили, да и любопытно было. Работал я тогда фрилансером: занимался художественной ковкой, реконструкцией древнего оружия и украшений, изготовлением копий мечей, кольчуг, шлемов. Всё это пользовалось спросом. Ещё я несколько раз был на сборах реконструкторов и толкиенистов, нужно было оценить, как используют мое оружие и доспехи, и чтобы выставить баланс между достоверностью и удобством. А люди там встречаются разные. Поэтому, когда мне показали плиту с моим именем, стало интересно — кто так пошутил? Подозревал кого-то из знакомых реконструкторов. Таких шутников всегда хватает.

К тому же на Украине подобное устроить несложно — найти «свидетелей», заказать плиту, всё это недорого. С такими мыслями я и отправился в путь. Решил совместить поездку: сначала туда, потом — на Чёрное море, в Болгарию. Все же не так часто оплачивают дорогу и гостиницу, мелочь, а приятно.

На вокзале меня с плакатом встретили худой парень в очках, назвавшийся Славой, одетого в белую рубашку и джинсы и такая же худая девушка Лена, одетая в почти бесцветное платье, оба говорили с лёгким украинским акцентом. Они проводили меня до гостиницы — которая оказалась старым пыльным трехэтажным зданием.

В гостиничном номере выяснилось, что главные организаторы… пропали. Куда уехали — никто не знал. После расспросов стало понятно, что они отправились то ли в горы, в Карпаты, то ли в пещеры, ближе к Молдавии. Вернуться вовремя не смогли.

Однако Слава нашёл человека, готового показать мне то самое место. Он сказал, что тот будет ждать у входа в гостиницу в синей «Ниве».

Я оставил документы и деньги в сейфе, взял перочинный нож, бутерброды и флягу, сложил всё в рюкзак и спустился к выходу.

В синей «Ниве» сидел коротко стриженный, чернявый, вертлявый мужчина, одетый не по погоде — в кожаную куртку. Дорога была пыльная и ухабистая, вилась между белёных хат и зелёных полей. Водитель молчал и о чём-то напряженно думал.

Когда приехали, оказалось, что камня уже нет — его вывезли вместе с костями и прочими находками. Осталась лишь яма от раскопа.

Сказал, что нашли лёгкий меч, относящийся внешне к XVII–XVIII векам. Это меня удивило: в это время такие мечи уже не использовались — доспехи были в прошлом. Проводник лишь развёл руками и решил показать необычный холм, который считался «местом силы». Мол, там было древнее капище, куда часто бьют молнии.

Небо хмурилось, начинался дождь — самое время для мистики. Я решил подняться. Предупредил проводника — он назвался Романом, — сказал, что пойду осмотрю холм. Роман устало ответил:

— Далеко не ходите. Если стемнеет — искать не буду. Там ниже лагерь. Если что — переночуете. Еды хватит.

Он всё же дал номер телефона.

Я немного отошёл к холму, оглянулся и увидел, как Роман достал складной металлодетектор и начал что-то искать. Подходя к холму, я снова оглянулся и заметил фиолетовый огонёк. Похоже, это был ультрафиолетовый фонарик. Возник вопрос: что именно ищет Роман? Ситуация показалась довольно странной.

Я поднялся на холм. В камнях угадывались ровные выемки — скорее всего, старинная каменоломня, а не святилище. Осмотрелся, поставил будильник на двадцать минут.

Минут через десять пошёл дождик. Вспыхнула молния, секунда, другая — и вдруг раздался мощный удар грома. Всё вокруг озарилось светом: по периметру холма возник призрачный контур, сверху — прозрачный купол. Земля вздрогнула, меня отбросило воздушной волной.

Очнулся я на холодном камне. Рука затекла, голова гудела — была шишка, видимо ударился при падении. Продрог, лёжа на холодном камне. На горизонте розовела заря — то ли поздний вечер, то ли раннее утро. Немного посидел, приходя в себя. Подумал, что очнулся в довольно странном месте, потом все вспомнил. Удивительно, а ведь молния ударила совсем рядом. Посмотрел на часы на телефоне — шесть утра. Сети нет. И естественно, нет ни машины, ни проводника. А там, где стояла «Нива» разрослись кусты. И вокруг многое изменилось: камни немного сместились, лес выглядел иначе, появились деревья, которых раньше точно не было. Перекусил бутербродами, потом решил спуститься в лагерь.

Но вместо лагеря увидел небольшое поселение: частокол, ворота. Постучал. Вышли бородатые мужчины в полотняных одеждах, босые, со следами грубой починки, у некоторых настолько многочисленными заплатами, то неясно каким был первоначальный цвет.

Говорили они на языке, похожем на древнерусский. Я пытался объясняться — поняли лишь, что я пришёл «с запада». Меня провели через деревню.

Это было десятка четыре изб, грязь, а ещё дети — многие босиком, некоторые малыши совсем без одежды, и их огромное количество, нигде столько не видел. Женщины в длинных латаных платьях, в платках, глаза опускали при взгляде на них, некоторые старались спрятаться, скрыться. Мужчины — бородатые, в простых, чаще латаных рубахах. Козы, овцы, свиньи, собаки, дым, навоз.

Я понял простое: я не там. Или не тогда.

Рост мой почти два метра, а местные — метр шестьдесят, максимум семьдесят. Они смотрели на меня как на богатыря. Так подумал, потому что у многих в глазах я увидел страх.

Сопровождающие довели до ворот и открыли их. Дети выбежали с удочками, побежали куда-то на право, мужики с деревянными лопатами отправились в сторону реки, женщины с узелками — в поля. По понятным рассказам сопровождающих: Коровы — всего три, и тех не выпускают: волки задирают. Лошадей нет — «князь увёл в поход».

Живут бедно. Вели как под конвоем трое копейщиков. Двое болтали без умолку, со мой, друг с другом и кажется даже сами с собой. Третий же только поглядывал.

Меня проводили к лугу возле реки, где стоял старый фундамент. Ранее молчавший третий сказал:

— У себя мы тебя поселить не можем. Тебя никто не знает, одет ты странно, и говоришь прочти непонятно. Если хочешь, можешь остановится здесь, все равно это место никому не нужно. Ну а в село тебе лучше не заходить.

И ушли.

Странное гостеприимство. И очень странная гостиница. Наверное, чувствуют мою чужеродности. Или одежда цвета хаки что на мне им что-то напоминает. А может их смущает бейсболка или рюкзак с наклейками? Наверное, если отпустить бороду, то я перестану выделяться.

Я огляделся: небольшая старая отмель ниже долины, река делала поворот, а рядом с ней возвышался каменистый, заросший редким лесом холм. Недалеко каменная осыпь, фундамент прикрывает каменюка, целая скала, но она метрах в тридцати-сорока выше на холме. Река метров в тридцать шириной, на той стороне тоже лес.

Сел на фундамент, обдумывая ситуацию. Мысли прервал шорох: со стороны деревни шла девчушка.

Лет двенадцати, худенькая, в латаной одежде, но в чистом, разноцветном платке. Из-под платка выбивалась непокорная светло-рыжая чёлка. В руках — узелок.

Подошла, поставила узелок на камень рядом со мной, но сама села не рядом, а на корточки, шагах в двух. Поставила узелок и сказала:

— Это тебе.

И смотрит. Не на лицо — на руки. На нож на поясе. На флягу. На рюкзак с наклейками. Глаза бегают по каждой странности, как у кошки, которая впервые познакомилась со стеклом.

Я развязал узелок — ломоть тёмно-серого пористого хлеба, ещё тёплый.

— Спасибо, — сказал я. — Как тебя зовут?

— Милана.

Она всё смотрела на нож. Я отрезал кусок хлеба, положил в рот. Жую. Она молчит, но видно — не терпится спросить.

— Что? — говорю.

— А это... — она кивнула на нож. — Это из железа?

— Из железа.

— У нас таких нет, — сказала она просто. — У нас один на десять дворов, и тот старый, сточенный. Дядька Яков точит, у него камень есть специально для этого.

Она выговорила это слово — "специально" — с трудом, будто первый раз в жизни произнесла.

— А это чего? — она показала на флягу.

— Вода.

— Из чего сделано?

— Из металла. Из железа тоже.

Она покачала головой. Не с недоверием — с удивлением. Как будто я с Луны свалился, показываю чудеса, а она пытается понять, врут ей глаза или нет.

Помолчали. Я доедал хлеб.

— А правда, — спросила она вдруг, — что у вас там, на западе, все такие? С железом?

Я чуть не поперхнулся.

— Какие — "такие"?

— Ну... — она повела рукой, пытаясь изобразить то ли мой рост, то ли рюкзак, то ли всё сразу. — Странные.

— Не все, — сказал я. — Я, наверное, самый странный.

Она улыбнулась. Впервые. Щербинка между передними зубами, глаза сразу теплее стали.

— А я думала, вы все такие. Богатыри. Дядька Яков говорил, что на западе люди в железо закованные ходют и мечи у них по полтора мужика длиной.

Я представил себе полуторамужиковый меч и не удержался — засмеялся.

Она обиделась. Отвернулась, встала.

— Ты чего?

— Смеёшься. А я правду говорю. Дядька Яков в молодости с купцами ходил, он знает.

— Я не над тобой, — сказал я. — Просто... ну, длинный меч — это хорошо. Но полтора мужика — это перебор.

Она снова посмотрела на меня — уже без обиды, с прежним любопытством.

— А у тебя меч есть?

— Нет. Пока нет. Может позже сделаю.

— Из этого железа? — она кивнула на нож.

— Из другого, этого здесь не встретишь.

Она задумалась. Смотрела куда-то в сторону, на реку, но я видел — она не реку видит. Она видит что-то своё. Может, меч. Может, другую жизнь.

Потом встала, отряхнула подол.

— Пойду я. Меня бабка заругает, если долго не буду.

Сделала шаг, остановилась. Обернулась.

— Ты это... если что надо — спрашивай. Я всё про всех знаю. — И добавила тише: — А дядька Яков — он врун, конечно. Но про мечи, может, и не врёт. Мало ли.

И ушла, не оглядываясь. Чёлка рыжая подпрыгивает на ходу.

Девчонка ушла, а я так и остался сидеть на камне.

А ведь дома меня ждут заказы. Знакомые. Родня. Пусть даже дальняя.

Да и друзей хватает.

Там переписка, новости, мессенджеры. Каждый день что-то происходит. Люди пишут, звонят, спорят, смеются. А всё это сейчас где-то там.

А я здесь.

Среди грязи, дыма и этого бесконечного деревенского быта.

— Нет, так не бывает, — пробормотал я.

Потом поднялся.

Ладно. Чуть позже ещё раз схожу на холм.

Может, просто не там искал.

Может, нужно какой-нибудь камень повернуть. Или наступить на нужную плиту. Или нажать на что-нибудь.

Должен же быть способ.

Всё равно попаду домой.

Рано или поздно попаду.

Я остался один. Доел хлеб. Запил водой. И подумал: странная девчонка. В глазах — не страх, а жадность. Как будто ей всю жизнь недодавали впечатлений, и теперь она ловит каждую мелочь. Ещё подумал, местные „воины” боятся выпускать коров, так как тех съедят волки. Но не побоялись отпустить мелкую девчонку, от нее что же, волки отвернутся? Слишком худая, приходи позже? Или она безумно смелая, или эти рассказы сильно преувеличивают угрозу. А ещё вспомнил детишек с удочками, те вышли из деревни тоже без проблем.

После ухода Миланы я решил вернутся к странному холму, и внимательно его осмотреть. Прошёл мимо села, встретились пара мужчин с луками, в колчанах по пять - шесть стрел, шли в сторону реки, на меня посмотрели с интересом, но ничего не сказали. Ещё увидел людей в поле, но те были слишком заняты. Подошёл к холму, весь покрыт крупными камнями, решил осмотреть место, где проснулся. Ни рун, ни знаков, только несколько характерных пятен от попадания молнии. И ещё странно что нет травы. Нет, назад таким способом не вернутся. Остаётся строить временное жильё, добывать еду и разбираться, что происходит. Вернулся к реке.

Фундамент был старый, камни потрескавшиеся, но стояли ровно. Решил: сначала укрытие, потом если это не шутка или розыгрыш возможно придется строить нормальный дом.

Наломал гибких веток, соорудил простой шалаш внутри фундамента. Рыбу ловил примитивными ловушками — корзины, опущенные в воду. Уже к вечеру попалась одна рыбина и несколько раков. Жарил на плоском камне у костра. Костер после готовки тушил водой, древесный уголь, возможно после пригодится.

Ночью было тревожно: где‑то ухали птицы, хрустели ветки, слышался плеск в реке. Каждые полчаса подбрасывал хворост в огонь.

Понимал: так жить нельзя. Надо хоть немного обустроится.

Следующие три дня я обследовал окрестности. Ходил вдоль реки вверх и вниз, поднимался на склон, исследовал тропы зверей. Нашёл глину — несколько разных видов, песчаную отмель, осмотрел каменную осыпь. Из куртки сплёл несколько силков — ставил по звериным тропам.

Видел на отмели много следов кабанов, волков и даже медведей поэтому решил, что нужно обзавестись более тяжёлым оружием чем нож, сделал простой лук из ореха, стрелы из ивы с острыми каменными наконечниками, легкое копьё. Теперь шансы на выживание немного подросли.

В тот же день попался подсвинок — запутался в силке, поставленном на зайца. Только с пятого удара копьём удалось добить его. После этого я решил: без лука больше не ходить.

Мясом поделился. Когда Милана очередной раз пришла с хлебом, я отдал ей голову, требуху и ногу, попросил передать в деревню. Она всплеснула руками — то ли от удивления, то ли от радости — и убежала, согнувшись под тяжестью подарка.

Пришлось сделать коптильню: выкопал длинную яму, обложил камнями, сделал кривоватую, дымовую трубу. Коптил мясо и рыбу без соли — другого выхода не было. И не такое съем.

Затем занялся строительством. Начал вытаскивать камни, которые скатились со склона. Делал простую лебёдку — жердь, вокруг которой наматывал верёвку из липовой коры. Лебёдка очень хорошее приспособление. Если не считать огромного минуса. Огромный камень, который я никогда бы не смог не то что поднять, но и сдвинуть, двигался, но метр за час. Это абсолютно никуда не годится. Огромный, тяжёлый камень, но всего метр.

Готовил фундамент для забора: по кругу из крупных камней и деревянных жердей.

В силки попадались зайцы — два-три в день. Рыбы в ловушках было по два‑пять килограммов ежедневно. Излишки коптил.

Через пару дней Милана принесла больше хлеба и похлёбку из гороха. Я поделился копчёным мясом и рыбой.

С любопытством наблюдал, как девчонка буквально пожирает копчёную рыбу. Заметила мои взгляды и попыталась объяснить:

— Я рыбу люблю, но её всегда мало: рыбаки есть, а на всех не хватает. А у тебя — просто отличная, такой я ещё не ела. Жаль… Ни съесть больше, ни с собой взять нельзя.

За это время дважды была гроза. Я с большими надеждами, бежал на холм, надеясь повторить переход. Но молнии били куда угодно, только не в «то самое место». Возвращался мокрый, злой и усталый.

Решил узнать о холме больше.

Милана рассказала про холм:

— Туда нельзя ходить. Плохое место. Мы там бывали, когда маленькие были. Нас пороли… крапивой.

Она поморщилась, трогая поясницу и ниже.

Потом пояснила:

— Мы слышали, что на холме иногда появляется свечение, а порой и призраков видно. В детстве бегали туда смотреть, иногда подбирали блестящие камешки после молний. А потом взрослые нас поймали — и всех пятерых отходили крапивой.

— Почему у вас так мало охотников? Здесь же полно зверья, — спросил я.

— Место нечистое, — ответила она. — И кочевники бывают. Иногда… пропадают люди. А вот эти камни, то есть фундамент очень старый и всегда здесь был. А охотники пропадают очень часто, редко кости хоть кого-то находят.

Позже она добавила:

— Два раза пытались селиться у этого холма, оба раза люди исчезали.

Это меня насторожило. И все равно, много странностей.

Забор постепенно вырос до полутора метров. Два входа: большой — со стороны реки, маленькая калитка — со стороны деревни. Сделал ворота из жердей — деревянные петли, деревянный запор.

Я занялся кирпичами. Глина была хорошая. Ножом вырезал формы на десять кирпичей каждая — сначала одну, потом две. За день выходило до шести десятков сырых кирпичей. Сушил их под плетёным навесом.

Иногда видел, как мелькал кто-то из охотников, приглядывали.

Сложил печь для обжига: яма, сверху плоские камни, отверстия для подачи угля и воздуха. Разжёг. Первый обжиг вышел неудачным: половина кирпичей недопеклась, часть треснула, часть поплыла. Но это ведь первый раз, раньше знал только теорию.

Подумал, что кирпичи — это хорошо, но построю дом скорее всего деревянный.

Достроил стену в высоту три метра, внутри старый фундамент, место под дом и сарай. Топор сделал каменный, запасные лезвия лежат под ногами только нужно слегка обработать. Заготовил бревна. Большую часть скатывал с уклона, через забор перекатывал с помощью двух жердей. Так как забор стоит возле склона, то бревна ставятся с небольшим уклоном в сторону дома. И они сами катятся, и даже укладываются. Меньшую с помощью лебедки притянул от реки, но не понравилось, медленно и тяжело.

Чтобы поставить сруб, пришлось просить помощь у деревенских. Девчонка давно поглядывала на копящиеся бревна, сказал ей что нужна помощь, она ответила, что прийдут пятеро работников, но кормить придется мне. Так и получилось, с утра пришло пятеро мужиков с инструментом.

— А ведь ты забор почти два месяца строил, частокол возвести получилось бы быстрее.

— Не уверен, эти то бревна заготовил и половину склона вырезал, а на частокол пришлось бы с низу тянуть. Одному тяжело. И поджечь частокол легко, а каменный забор не горит.

— Это так, но ты мог попросить помощь.

— А два месяца назад вы на помощь мне пришли бы?

— Нет, кто тебя знал, что ты за человек. Ты ведь даже без бороды был.

Такой вот экспертный разбор моего забора.

Командовал мужичек, лет сорока. Сразу понял, что бригада сбитая и что делать они знают. Рассказал, что двери будут со стороны реки, а вот окна небольшие и в круговую. За первый день укрепили, разровняли фундамент, и подняли сруб по грудь. Кормил копчёным мясом и рыбой, что им очень понравилось, по паре рыбин дал с собой, они принесли немного хлеба и репу. Подняли сруб на два с половиной метра, ушло на это пять дней.

Местные строители удивлялись, зачем так высоко? Но строили.

У них дома намного ниже.

— Намедни медведь охотников подрал, еле убрались.

— А намедни жена репу приготовила — есть невозможно, поколотил.

— А намедни золовка такой хлеб спекла, что за уши не оторвёшь.

— А намедни двое подрались, кожевник и охотник, и всё село смотрело, как они морды друг другу бьют.

Вот такие разговоры. Из разговоров с работниками понял, что сытно живут летом и осенью, зимой и весной иногда голодают, вспоминают как сытные, так и голодные годы, иногда вспоминают князя, иногда ругают кочевников, но больше разговоры о еде. У их старшего восемь детей, и ещё трое померли. Рассказывает о смертях с сожалением и фатализмом. И действительно, в наше время медицину поругать можно, производителей еды и лекарств, правительство, начальство, а в его случае ругать ему некого. Он сам глава семьи, и что он может сделать? Ну случилось, так боги решили и все на этом.

И не нужно никакого психоанализа.

Постоянно, постоянно вспоминают богов, иногда это звучит как присказка. Молодые же больше молчат и слушают. Я вспомнил какая у них в селе антисанитария и тоже промолчал. Пытались меня расспрашивать откуда я, кто я, но отвечал им коротко, без подробностей, но и не врал, больше не договаривал. Ну как я объясню, что я из возможного будущего?

Часть бревен забраковали, отложили в сторону, в двух нашли жучков, одно же бревно просто не понравилось, сказали, что кривое, пришлось при них подниматься на склон и три бревна с холма скатывать.

Смотрели с круглыми глазами как с грохотом, с пылью, бревно останавливается в двух шагах от сруба, до этого с шумом прокатывались по склону холма и по бревнам, что лежат на заборе. Приноровился, не первые мои бревна. По итогу после завершения старшему дал кусок свиного окорока, другим по копченому зайцу. Ушли довольные. Комната одна, посреди место под печь. Крышу доделывал сам, делал из жердей, дранки и коры, скрепляя смолой и деревянными шипами. Понимал, что ненадолго — хотя бы до зимы. Потом можно будет сделать черепицу, если жерди выдержат её вес.

Ночью пошёл ливень — не дождик, а настоящий, со шквальным ветром, какие здесь бывают перед сменой погоды. Я проснулся от того, что капало на лицо. Сначала подумал — мелочь, потерплю до утра. Потом капать стало в трёх местах сразу, а через минуту с потолка потекло уже не каплями, а струйкой.

Вскочил, начал двигать вещи — мешок с копчёной рыбой, инструменты, спасал то, что боялось воды. И тут услышал треск. Не громкий — такой, какой бывает, когда дерево гнётся, но ещё не ломается. Поднял голову: одна из жердей провисла дугой, а в месте излома было видно — сердцевина тёмная, труха. Когда собирал жерди в лесу, второпях, не обстукивал каждую, не проверял на звук — брал, что под руку попадалось, лишь бы прямые да не слишком тонкие. Вот и аукнулось.

Не думал — рванул в сторону, к стене. Доля секунды — и кусок крыши над тем местом, где я только что стоял, осел вниз с глухим ударом, подняв пыль и труху. Жердь, что треснула первой, легла наклонно, упёршись в пол там, где раньше была моя голова.

Я сидел у стены, мокрый, оглушённый, и слушал, как остальная крыша всё ещё трещит, но держится — пока держится. До утра не сомкнул глаз: подпирал балки чем придётся, прислушивался к каждому скрипу.

Утром осмотрел разрушение при свете. Не только смола раскисла на шипах — часть жердей оказалась гнилой изнутри, просто я этого не увидел, когда тащил их со склона. Спешил, экономил время, а вышло — себе дороже.

Тогда и решил: сам, второпях и в одиночку, я везде гнильцо не разгляжу. Нужны лишние глаза и руки — кто-то, кто разбирается в дереве лучше меня. На следующий день пошёл в деревню договариваться о помощи. Через старейшину и нашлись те трое, что потом во многом мне и пригодились — Ждан, Пахом и молчаливый Тихон. Первое, что они сделали, придя на двор, — обстучали каждую уцелевшую жердь обратной стороной топора, отбраковывая трухлявые. Пахом тогда хмыкнул: “Дерево слушать надо, кузнец. Оно само скажет, гнилое или нет.”

А крышу решил больше не латать — делать черепицу, тяжелее, зато не зависит ни от смолы, ни от того, кто и как собирал жерди.

Ещё пару раз ходил на каменный холм, Милана предупредила:

— Старейшина недоволен, что ты ходишь на холм.