Понюхай и скажи

Глава 1. Запах мокрого кота и вонючего сыра.

Если вы думаете, что ложь это потные ладони, дрожащий голос и бегающий взгляд, вы просто никогда её не нюхали. Я да. Теперь всегда. С тех пор, как мой кот Кузя сбросил подключенный фен в ванну, пока я наслаждался тёплой солёной пеной, я стал человеком, который чует ложь. В прямом смысле.

Нет, я не умер. Кот тоже. Хотя, если бы у меня была вилка и бутылка пива в тот момент, я бы, может, и сам его того. Он сидел на краю ванны и смотрел, как я извиваюсь от удара током, с тем выражением морды, которое у кошек означает только одно: «А я предупреждал».

Вот с тех пор всё и покатилось.

Сначала я думал, что у меня просто галлюцинации от стресса. Ну подумаешь, соседка говорит:

– Я не трогала ваш зонт.

А я чую… тухлую свёклу. Причём не свежую, не салатную, а ту, что в пакете из «Пятёрочки» пролежала под батареей три недели. Такая, которую даже плесень обходит стороной. И это было не похоже на обычное обоняние. Запах словно прилипал ко мне. Оставался где-то за глазами. Царапал внутри. Я чувствовал его, даже если затыкал нос.

Сначала это было даже весело. Я подлавливал продавцов на рынке, когда они уверяли, что «вчера только привезли», а на самом деле всё отдавало усталым враньём недельной давности. Потом стал угадывать, кто из знакомых врёт про «не ел сладкое» или «просто задержался на работе».

Ложь пахла. Не всегда плохо, иногда чуть сладко, иногда кисло, иногда как пересушенные травы или как детский шампунь. Но пахла обязательно. У каждого свой аромат на враньё, как подпись.

Я даже вёл блокнот. Тип вранья, запах, оттенки, интенсивность. Через неделю плюнул. Не из-за скуки, блокнот начал вонять. Вернее, я начал ощущать от него целую библиотеку старого и нового вранья и мозг начал уставать. Да и зачем записывать то, что теперь чувствуется моментально? Ты чувствуешь: здесь нестыковка, здесь фальшь, здесь кто-то притворяется.

Потом пришли другие запахи. Страх, радость, уверенность, стыд. Иногда человек ещё молчит, а запах уже подсказывает, что будет дальше. Как будто не уши, а нос начинает слушать за тебя.

Со временем я стал различать такие нюансы, что сам себе стал завидовать. Запах ревности, немного с кислинкой. Запах недосказанности – тёплый, пыльный, как антресоль. Запах влюблённости каждый раз разный, но всегда отчётливо знакомый.

Мир стал похож на натюрморт из запахов, где за каждым движением человека тянется невидимый шлейф смысла.

Каждое слово как отпечаток. Каждая эмоция как духи, только не всегда приятные. Или не всегда честные.

Была женщина, которая сказала мне:

– Я счастлива в браке.

И пахло это не горечью, не плесенью и не чем-то отвратительным. Наоборот, тонко, пряно, почти уютно, как чай с жасмином. Но я сразу понял: враньё. Тёплое, привычное, натренированное, но всё равно враньё. Где-то в глубине, за жасмином, сидела маринованная тоска и капли от давления. Даже кот, почувствовав, шмыгнул под кровать.

Иногда ложь была еле уловимой, как воспоминание о забытом бутерброде в рюкзаке: не воняет, но зудит.

Иногда как удар по носу: будто кто-то открыл банку с грибами, закрытую в 1998-м и хранившую обиду.

А вот правда… Правда тоже пахла по-разному. И не всегда приятно. Один старик признался, что давно не любит свою дочь и от него тянуло пеплом, железом и мокрой корой.

Но всё равно это была правда. Настоящая. Чистая. Без прикрас. И я это знал.

Иногда честность пахла светло – травой после дождя, апельсином, детским кремом.

Один парень сознался в краже телефона, и от него потянуло корицей, свежим хлебом и чем-то таким домашним, что я чуть сам не разрыдался.

Правда не обязана быть красивой. Но она всегда настоящая.

И когда человек говорит честно, даже если больно, в воздухе что-то смещается.

Как будто кот проснулся, потянулся и со всей силы шмякнулся тебе на грудь, тяжёлый, тёплый, живой.

В то утро я только собирался позавтракать. Завтрак был типично холостяцкий, хотя готовила мама, с выражением мученицы, кормящей безработного сына. Два варёных яйца (одно с трещиной), кусок хлеба и чай с запахом безнадёги.

– Когда уже работу найдешь? – вздохнула мама, ставя передо мной тарелку. – Яйца тебе не надоели, надеюсь? А то к чаю ничего сладкого нет. Деньги ж не пахнут, но и не появляются.

Когда-то я был учителем. Учителем русского языка и литературы. Да, той самой литературы, где герой, оказавшись в нищете, либо спивается, либо идёт спасать человечество. Я выбрал третий путь: тихо ненавидеть всё человечество из кухни.

– Тётка Нина ищет репетитора, – не унималась мама. – Мог бы хотя бы девятикласснику «Грозу» разжевать.

Я кивнул. Я вообще часто киваю. Это удобно, когда не хочется говорить вслух: «Мне всё равно».

Так вот, пока я пытался заставить себя откусить вареное яйцо, с запахом обыденной безысходности, позвонила Римма Сергеевна, моя соседка снизу. Полненькая такая, шустрая, шевелится как заливное на корпоративе, быстро, тревожно, и со следами морковки.

– Игорь Юрьевич, – завыла она в трубку, – Маруська пропала!

Я зажмурился.

– Кто?

– Кошка моя! Маруська! Вы же умный человек. Пойдёмте, вы же с носом…

Откуда она узнала про «нос» было загадкой. Возможно, мама проболталась. А может, я слишком громко комментировал телевизор, когда ведущий врал про пенсии. Так или иначе, слухи, как и тараканы, живучи, особенно в многоэтажках с плохой звукоизоляцией.

Мне делать было всё равно нечего, мать ушла смотреть сериал про следователей, и мой голос в её комнате был бы проигнорирован. А сериал был громкий. С криками. Там только что нашли голову в шкафу, а я, между прочим, ещё завтракал.

Я оделся и спустился на этаж.

На месте перед моим взором предстала стандартная квартирная трагедия. Маленькая кухня, на столе миска с печенью, под столом пустота.

– Видите? – сказала Римма, указывая под стол. – Исчезла.

– Может, ушла гулять?

– Да никогда! Она у меня как дочь. Она у меня даже… извините, в лоток ходит по расписанию!

Я оглядел кухню. Кружевные занавески, пыльная скатерть с калинкой-малинкой, на стене вышивка с надписью «Дом это там, где мурчит». Всё кричало: Маруська не просто кошка. Она центр Вселенной.

Я попытался сосредоточиться, но в соседней комнате забубнил включенный телевизор:

– …депутат городской думы Артём Сальников не выходит на связь уже третьи сутки. По неподтверждённым данным, с ним пропал и избирательный фонд Партии Честного Развития…

– Честного! – фыркнула Римма. – Вот честно и свинтил, чтоб никто не обиделся.

Я вздохнул, опустился на колени и втянул воздух.

Сначала уловил запах дома: стиральный порошок, резиновые тапки, перекись водорода. Но потом резкий удар в нос. Не тухлятина. Даже не плесень. Нет. Это было… что-то хуже. Сладко-горький, липкий запах, как от забытого грязного белья. Что-то, что пытались спрятать, но не смогли.

Тогда я не придал значения. А зря.

Я повернулся к Римме. Смотрю, а от неё ничего такого нет. Сырники и валерьянка. То есть, чисто. Значит, кто-то ещё был.

– Кто ещё заходил в квартиру?

– Никто. Ну, только Женя заскакивал, мой зять. Но он быстро, куртку взял и ушёл.

Ага. А вот Женя пахнет, как мокрый кот после прогулки под дождем. Ложь. Чёткая. Хотя… У него вообще всегда был этот налёт – как будто он врёт по инерции, даже если просто здоровается.

– А он у вас кошек любит? – спросил я, изображая невинное любопытство.

– Женя? Ну… у него аллергия. Он старается Маруську не трогать.

Я кивнул. А сам подумал: ага, значит, «не трогает» это у нас теперь эвфемизм для «запихал в сумку и уехал».

Я решил проведать Женю лично. Он жил в соседнем доме, на пятом этаже, с дочкой Риммы Люсей, школьной бухгалтершей и человеком, который однажды поздоровался со мной по имени и потом три года делал вид, что не помнит, кто я. Люся была женщиной загадочной: внешне мила, но внутри у неё, кажется, шёл бухгалтерский Excel, где каждый человек был занесён в ячейку с формулой.

Дверь открыл сам Женя, худощавый, нервный, в домашних штанах с картинками белок и лицом человека, которому только что намекнули, что у него на плече сидит панда.

– А, Игорь… Юрьевич? – пробормотал он. – Чего-то случилось?

– Да так. Маруська пропала. Вы же были у Риммы сегодня?

Он замер.

– Э… да. Куртку взять. Осенью холодно, как говорится…

Пахнуло. Не то чтобы ветром с помойки, но ближе к нему. Мокрые ботинки с сюрпризом. Плотный, острый запах, похожий на пролитый растворимый кофе, который прокис.

– Куртка, значит, – сказал я, проходя в коридор без приглашения. – А сумку с собой брали?

– Сумку?.. Да вроде… нет. Хотя… спортивную, может. Там ключи были…

Ложь. Чистой воды. Даже кошка бы почуяла.

– Женя, где кошка?

– Какая кошка?

Я молча уставился на него. Он сглотнул, сел на пуфик и выдохнул:

– Слушайте. Только вы не подумайте ничего. Я просто хотел, ну… усложнить жизнь одной женщине. Не Люсеньке. И не Маруське. Другой. Кристине.

– Кто такая Кристина?

– Ну… это моя… ну, как бы… массажистка. По объявлению. С которой мы, э-э, сблизились. Ненадолго. В багажнике у неё бардак, и я решил… подбросить туда кота. Ну, чтоб она… сама в себе усомнилась. Типа: «А что это за кошка у меня в машине?!», ну и всё такое.

Я сел рядом. Медленно. Чтобы не дать ему уйти в сторону.

– Женя, ты… идиот?

– Да. Наверное. Но я думал никто не заметит. А она, представляете, вместо того чтоб испугаться прикормила! Теперь с Маруськой фоткается, в сторис выкладывает. А у меня паника. Я ведь… не говорил, что это Риммы, а не её.

Я встал. Пахло псиной, свёклой и отчаянием.

– Адрес этой массажистки знаешь?

– Знаю. На Орджоникидзе. Дом с двумя башнями. Второй подъезд. Серый «Киа Рио» с вмятиной.

Через час мы с Риммой уже держали в руках Маруську. Она, судя по всему, поправилась, освоилась и пахла парфюмом «Новая заря» и крекерами «К чаю».

А Женю Римма потом отлупила домашним тапком. По рассказам с чувством, с толком, с расстановкой. Говорят, тапок не выдержал. Пришлось зашивать.

Вот так я впервые официально понюхал ложь и помог делу.

А Римма, как я и подозревал, не утерпела. Уже через час история о том, как её Маруську «похитили из семьи и заставили жить с массажисткой», была рассказана:

– соседке с восьмого,

– её сестре в Бобруйске,

– участковому,

– и почему-то почтальону, который первый раз в жизни позвонил мне и спросил: «К вам квитанции занести?»

Так что к вечеру знал весь подъезд. К утру весь район. А к обеду мне начали звонить люди. Не с кошками. С проблемами.

Видимо, если Римма что-то узнала, то об этом узнают все. И сразу.

И понеслось.

Первым пришёл дядя Миша с четвёртого этажа. С пельменями. В прямом смысле. Он держал в руках миску, накрытую крышкой, и выглядел так, будто готов занести мне и ужин, и душу.

– Игорёк, ты ж теперь вроде как нюхаешь… ну, сам понимаешь. Ты мог бы глянуть, мои пельмени нормальные?

– А что с ними?

– Тёща сказала, что мясо подозрительное. Но оно же из магазина! Там на пачке написано: «говядина с индейкой», а она утверждает, что это кот.

Я посмотрел на пельмени. Потом на дядю Мишу. Потом снова на пельмени. Вдохнул.

Пахло… предательством. И пересолом. Но не котом. Я уже знал, как пахнет кот. У кота запах гордости и мокрой шерсти, впитавшей батарею.

– Дядя Миша, спокойно. Там мясо. Только вот… не говядина. Скорее всего, соя с куриной кожей.

– Так это же почти вегетарианское?

– Это маркетинг. Ешь спокойно. Убьёт не запахом, а количеством соли.

Он ушёл, довольный, как будто я ему гадание на пельменях провёл.

Через полчаса позвонила тётя Галя, бывшая библиотекарша. Её муж, Валерий Петрович, три года назад вышел на улицу и не вернулся. Она хотела узнать, не врал ли он, когда говорил, что «просто подышать».

Я вздохнул и пообещал зайти позже.

Потом был сантехник, потом школьник с дрожащими руками, потом какая-то странная женщина с глазами, как у совы, которая принесла коробку писем и попросила «понюхать правду».

Мир начал пахнуть гнилью, страхами и тоской. Каждый обман имел свой оттенок. Кто-то врал из трусости и тогда воняло холодным потом. Кто-то из привычки, и тогда было, как в пыльном архиве: кислый картон и старая бумага.

А вечером я лёг на диван, уставился в потолок и долго лежал, слушая, как на кухне гудит холодильник.

Когда ты начинаешь чувствовать чужую ложь это как слышать шёпот сквозь стены. Ты не можешь выключить. Не можешь забыть. Люди лгут даже в мелочах. «Я в порядке». «Я тебя люблю». «Я просто задержался». И каждое из этих слов удар по носу.

Кот запрыгнул ко мне на грудь, улёгся, как царевич, и начал урчать. Я посмотрел на него.

– Это ты виноват, – сказал я. – Ты, шерстяной вредитель. Я раньше был просто одиноким неудачником. А теперь нюхач. С проклятием.

Кот потянулся, зевнул и улёгся поудобнее. Запах от него был теплым и спокойным. Настоящим.

Только от животных не пахло ложью. Ни разу. Даже когда они царапали мебель, убегали с колбасой и шли по ковру после лотка. Они делали это честно. Без задней мысли. Просто жили. И, может, в этом был их секрет.

В ту ночь мне снилось, что я на рынке. Огромный павильон, километры прилавков, а продавцы кричат:

– Честное слово, без химии!

– Настоящий мёд, проверенный пчелой!

– Натуральный кальмар, прямо с завода!

Я иду, вдыхаю, и отовсюду тянет: плесенью, горелым сахаром, кислым потом, марганцовкой. На одном прилавке стоял Сальников, депутат. Он предлагал мне банку с надписью: «Правда». Я открыл и упал. Потому что пахло… сыростью, страхом и… вонючим сыром.

Я проснулся в холодном поту. Кот сидел на подоконнике и смотрел на меня.

Видимо, всё только начиналось.

Глава 2. Зарплата воняет.

В жизни каждого мужчины наступает момент, когда его просят понюхать бухгалтерию. У кого-то в переносном смысле. У меня буквально.

На следующий день после спасения Маруськи я проснулся с ощущением, что мир решил втянуть меня обратно в свою липкую кашу проблем. Кот мирно спал на подушке, от него пахло сухим кормом и гордостью. В окно светило солнце, мама уже пылесосила коридор и бубнила себе под нос:

– Воняет тут враньём. Весь дом теперь воняет. Сосед вон стал экстрасенсом, а теперь и сын нюхает людей, вместо того чтобы работу найти…

Сосед, к слову, и правда переквалифицировался. Раньше он был сантехником, потом менеджером по продажам, потом работал на Озоне, а пару недель назад повесил на двери табличку:

«Приём ведёт ясновидящий Павел. Консультации по вторникам, пятницам и когда прижмёт по двойному тарифу.».

Он стал ходить в подвал за картошкой в чёрной мантии и уверять, что слышит энергию батареи.

Мама теперь считала, что если в доме два человека с «особенными способностями», то счётчик адекватности скоро взорвётся. А я просто хотел чаю.

Я встал, заварил себе чай и сел за ноутбук. Там меня ждали два письма: одно от сайта с вакансиями («Подходящих вакансий по запросу «способный к запахоанализу» не найдено»), второе от женщины по имени Инга, которая предлагала «очистить ауру вибрациями мяты». Я уже почти согласился (у Инги была улыбка, как у моей учительницы по литературе в седьмом классе), но тут раздался телефонный звонок.

– Шевцов? Это Василий Петрович. Я из нашего ТСЖ «Луч-5». У нас тут… ситуация. Вы не могли бы подойти?

– У вас кошка?

– Деньги, – отрезал он. – Пропала зарплата дворника.

Я вздохнул. Деньги пахнут плохо. Особенно чужие. Они пахнут потом, страхом, чужими руками и иногда коньяком. Я бы предпочёл, чтобы снова пропал кот.

Но холодильник дома смотрел на меня с такой обидой, как будто я его обокрал, и мать уже второй день повторяла, что «в сорок лет пора уже стать хоть кем-то, даже если и нюхачом».

ТСЖ находилось в подвале. Типичный подвал советской постройки: стены, которые помнят Брежнева, лампы дневного света, которых не хватило бы на один фотосинтез, и запах. Тот самый. Смесь мокрой бумаги, дешёвого кофе, сломанных труб и надежды, что никто не спустится сюда с вопросом про отопление.

Василий Петрович был мужиком крупным, с лицом, словно его вырубили топором и потом слегка отшлифовали наждачкой. Он держал в руке газету, на которой красной ручкой кто-то написал «НА ПЕНСИЮ БЫ ЕЩЁ!»

На развороте статья. Крупный заголовок сразу бросался в глаза:

«Депутат Артём Сальников всё ещё не найден. Представители Партии Честного Развития от комментариев воздерживаются».

Резкий, сдавленный, запах ударил мне в нос. Тот же запах, что у Риммы дома. Опять. Снова он. Запах гнилой искренности, завёрнутой в галстук и политическую декларацию. Пахнуло грязными носками, мылом, тухлым лукавством и крошкой вранья. Я узнал этот аромат. Крикливый аромат вонючего сыра. Запах лимбургера.

Лимбургер это не просто сыр. Это угроза санитарному режиму. Пахнет так, будто его варили в старом кроссовке. Но если уловить его в неподходящий момент он срывает маски.

– А чего его искать, – буркнул Василий Петрович, заметив мой взгляд, направленный на заголовок о сбежавшем депутате. – Деньги спёр, и на Канары. А у нас тут реальные бабки пропали. Зарплата дворника! У нас, между прочим, Коля Гребенюк человек с метлой и принципами! Он эти деньги в банк ложит. Сберегает. Понимаешь?

Я кивнул. Ложит, так ложит. Я вообще киваю, когда люди злятся. Это безопаснее.

– Вчера Надежда из бухгалтерии сняла деньги и всё. Утром пришёл Коля за зарплатой, а в сейфе пусто.

– Камеры у вас есть?

– Камера у нас Ольга Николаевна. Она, можно сказать, видеонаблюдение с функцией «прислушивание». Сказала, что заходили я, она и Надежда. Всё. Никто чужой не приходил. Мы Надежде верим, но… сам понимаешь. Можешь понюхать?

– За кофе понюхаю. За бутерброд напишу отчёт.

Василий Петрович хлопнул дверью бухгалтерии, и я оказался в мире канцелярии и выцветших бумажек. В углу стоял кулер, вокруг кипа папок, а за столом сидела Надежда.

Женщина с лицом чайника, слегка подкопчённая, с глазами «я вообще-то не при чём». Она встала и улыбнулась.

– Здравствуйте. Вы откуда будете?

– Это по нашему делу, – не дав мне открыть рот, сказал Василий Петрович.

– Расскажите, как было дело, – добавил я.

– Я просто взяла деньги в банке, пришла, положила в сейф в конверте и ушла! Всё! Потом вернулась, а их нет! Я сама в шоке!

Вот тут пахнуло. Сначала еле уловимо, как если бы старый носок за батареей кто-то неудачно отодвинул. Потом крепче. Мокрая тряпка, примятая совесть и немного корицы. Видимо, пекла что-то, наверное совесть на десерт.

Я кивнул.

– А вы не против, если я понюхаю сумку?

– А зачем?

– Люблю запах кожи. И правды.

– У меня кожзам, – медленно проговорила она, но сумку протянула. Протянула, как гранату.

Я даже не стал открывать. Запах ударил сразу, сладкий, липкий, с нотками старого лака для ногтей, пересохшей губной помады и разлитой водки, которую потом долго вытирали бумажными салфетками.

Деньги. Чужие. На них следы запоя и раздражения. И кое-что ещё. Сухая злоба. Словно к ним прилипла мысль:

«Он и так алкаш. Я ему ещё на пиво давать должна?»

Я вздохнул и протянул сумку обратно.

– Надежда, вам же потом с этим спать. Лучше верните.

Она посмотрела на меня с таким выражением, будто я предложил ей не чай, а кипятильник в ухо. Потом молча открыла сумку, достала мятый конверт и помедлила.

– Коля Гребенюк… – прочитал я вслух.

Надежда побледнела. Я передал конверт Василию Петровичу.

Он вздохнул, посмотрел в потолок.

– Ладно, Надежда. Не пойдёшь ты на премию. Пойдёшь за веником. Будешь Коле помогать. Месяц. Без разговоров.

Я ушёл с ощущением лёгкой гордости. Это была моя первая официальная «нюховая» работа за которую я получил официальную «нюховую» тысячу. По пути домой я зашёл в «Пятёрочку» и впервые за долгое время купил не просто макароны и соус, а ещё и сыр. Настоящий.

Мама удивилась и сказала:

– Кто-то умер?

– Нет. Просто я наконец понял, что нюхать людей выгоднее, чем писать резюме.

А вечером позвонил участковый, майор Сысоев. Голос у него был как будто он проглотил барабан и теперь пытается от него избавиться.

– Шевцов, дело есть. Женщина вышла замуж. Сегодня свадьба. А невеста исчезла. Жених на месте, свидетели, гости, тамада, а её нет. Мать её плачет. Можешь понюхать свадьбу?

– Это вы сейчас образно?

– Нет. Надо проверить. Приедешь?

Я посмотрел на кота. Он зевнул и шмыгнул под плед. Мама резала морковь для борща.

– Приеду, – сказал я. – Только, может, я вначале поужинаю? Не могу же я нюхать ложь на голодный желудок.

– Приезжай, здесь на свадьбе и поужинаешь. У них ещё котлеты остались. Домашние.

Так началась моя карьера. С котлет, бухгалтерии и лимбургера.

Глава 3. Свадебный аромат.

Я всегда знал, что свадьбы опасны. Там все врут. Кто-то, что «всегда мечтал об этом дне», кто-то, что «она та самая», кто-то, что «я больше не буду пить». И все врут красиво, с конфетти, под «Мясоедов-бенд» и поздравления из Самары. Но чтобы невеста исчезла сразу после торта – это, простите, даже для наших краёв перебор.

Вечером позвонил участковый:

– Шевцов? Сможешь понюхать свадьбу? Невеста вышла замуж и вышла. Прямо из жизни.

Меня, как обычно, всё смущало: и свадьба, и полиция, и вечер. Но слово «понюхать» дёрнуло внутри как пельмень со сметаной. Я просто обязан был. Тем более участковый обещал котлеты.

– Ладно, – сказал я. – Где в последний раз чувствовали невесту?

– Во дворе ресторана «Шафран и уха» на Советской. Был салют, тост, потом торт. Потом всё. Жених клянётся, что она «просто отошла», но от него пахнет как от кальяна с чесноком.

Кстати, «Шафран и уха» то ещё место. Раньше тут был спортзал, потом автосервис, потом секта дыхательных практик, и вот ресторан. Легенда гласила, что пол там до сих пор хранил запах мужских носков и дизеля. Атмосферно, одним словом.

Свадьба шла своим чередом. Похоже исчезновение невесты почти никто не заметил.

Меня встретил участковый и жених в мятом пиджаке, с глазами, как два подзатыльника.

– Я ни в чём не виноват, – сказал он первым делом.

– Это вы все так говорите.

Мы зашли в зал. Жених показал мне место, где они стояли, где целовались, где разбили бокал, где дядя Валера танцевал с табуретом.

Дядя Валера, к слову, был отдельным произведением искусства. Его тост начинался словами: «В жизни всякое бывало, даже я» и дальше был рассказ про катастрофу на элеваторе, первую любовь и налоговую амнистию. Я хоть и слушал краем уха, но когда он дошел до налоговой амнистии от него запахло не очень хорошо.

– А вы слышали про этого депутата, Сальникова? – сказал кто-то за соседним столом. – Свалил, говорят, с деньгами. А у жены его было платье прям как у нашей!

– Да ну, откуда?

– Ну не один в один, но от того же дизайнера. Я серьёзно!

В этот момент меня резко повело назад. Сквозь запах свадебной духоты и табака ударила мощная, зрелая волна, как если бы в венчальном букете забыли кусок лимбургера.

Сначала я думал показалось. Но нет. Вонь была та самая: зрелая, самодовольная, с легкой горчинкой злоупотребления властью.

Я быстро пробежался взглядом по столам. Кроме плавленных сырков «Дружба» другого сыра не наблюдалось, ни рокфора, ни лимбургера, ни дор блю.

Получается Сальников. Опять он. Уже третий раз. Совпадение?

И вот тут до меня дошло. Где-то в глубине носа мелькнул короткий токовый разряд: это личный запах его лжи.

Я тряхнул головой и попытался вернуться к пропавшей невесте.

– А невесту по старой традиции воровать не пытались? – спросил я.

– Да вроде нет… Только Ваня, друг мой, что-то шептал про «сюрприз». – Жених кивнул на невысокого парня, пытающегося поднять дядю Валеру с пола. – Но он всегда шепчет, у него гайморит.

Я втянул носом воздух.

Запах был странный. Поначалу духи. Потом нотка тревоги. А потом резко: йод, резина и тройной одеколон.

Ваня пах враньём. Причём тяжёлым, как заливная рыба на солнцепёке.

Через полчаса допроса и одной шаурмы Ваня раскололся:

– Да я не хотел! Я просто… показал невесте ту самую фотку.

– Какую фотку?

– Ну… где жених с другой. Очень другой. И… в очень другом.

Я выдохнул. Всё стало ясно. Невеста не сбежала. Она испарилась, в смысле, ушла с достоинством, прихватив два бокала, мобильный и все подарочные деньги. Уехала на такси, которое Ваня сам же и вызвал «по дружбе».

Запах её лжи отсутствовал. А вот у жениха…